Ведьма

      Встревоженные «добросовестные соседи» шастают перед домом с самого утра. Первая, конечно, забредает тётя Люда, которую у леса Кира не видела, но рассказывает та обо всём очень чувственно и с опаской косится на Медведеву. Та с наигранной непринуждённостью раскачивается на доживающей своё последнее лето табуретке и впихивает в себя приторную кашу. Бабушка до сих пор на нервах, отчего борщит с сахаром, солью и случайно сжигает пару блинчиков. Кира искренне боится, что Маргарита начнёт хвататься за сердце. Скорая-то с ближайшего города поедет, а до него под сотню километров.       Тётя Люда ещё была терпима в своей тревоге и навязчивой заботе, а вот подвалившая через час соседка – Ксения Какая-то-Тамовна – слишком отчаянно убеждала Риту свозить внучку в город и показать её батюшке в церкви. Эту женщину Кира часто видела в местном магазине, на почте и вчера у заваленной тропинки. Она мотала головой, соглашаясь со всеми криками, провожающими Медведеву в лес и из леса, но почти ничего не говорила сама. А сегодня наоборот трещала без остановки о том, как ведьмы её семье жизнь испортили и даже детально пересказала историю о муже, которого она сначала пыталась вылечить от курения с помощью магии ведьм, а через месяц на вахте ему придавило ногу. Пришлось ампутировать и ссылаться на проклятие, а не на банальную неосторожность.       Да и... даже Кира ведь осознаёт банальную вещь – ведьмы не собираются помогать безвозмездно. Особенно после всех этих тёрок между лесом и деревней, многолетней ненависти, итогом которой стала стена – природная с одной стороны и сложенная вручную с другой. Медведева представить не могла, что будет дальше, но своей вины не чувствовала. Только переживала за Лизу, которой, в отличие от неё, в этом жить.       Может, получится увезти?       Вещей-то у ведьмы явно не много.       Похуй на всё?       Кира эти мысли лелеет и вместе с тем отгоняет подальше, не позволяя себе самой совершать опрометчивые поступки. Да и Лизе ведь совсем не похуй. Ей надо быть здесь ради бабушки и матери. Ради того, чтобы сила, хранящаяся у них многие поколения, не превратилась в бремя после смерти.       Хотя она уже. Да и в загробные миры Кира пока не принудила себя верить. И это странно, потому что существование магии она признавала – пусть и на отдельном, небольшом кусочке земли. А вот в большого черта, помешивающего грешников в котле, или в мягкие облачка, на которых тусуются девственницы, поверить ещё сложно.       Доказательств нет.       Бабушка в тени беседки слушает трёп уже другой своей подруги или соседки, – кажется, за утро уже четвёртой, – а Кира только и может, что игнорировать её пристальный взгляд с показушным волнением за Риту. Она что-то вкрадчиво, склонившись над столом из светлого дерева, говорит бабушке, которая уже машинально на всё кивает.       Медведева помогает настороженному, чересчур молчаливому сегодня дедушке отнести собранные помидоры в дом и начинает подготавливать банки для засолок, когда слышит с улицы голос бабушки: – Да замолчи ты уже!       Кира вздрагивает, чуть не уронив на пол трёхлитровую банку и смотрит на дедушку. Он уже стоял у окна, отчего увидел сразу, как его жена, вскочив со скамейки, упёрлась ладонями в стол и нависла над женщиной. – Надоели вы уже мне! Одно и то же, одно и то же! – продолжает возмущаться Маргарита, – Вот слушаю вас, и понимаю, что бред! Вы все бред несёте, а я вам верила всё это время. А вы про мою внучку такие вещи говорите!       Кира оставляет банку на столе и подходит к окну, с удивлением наблюдая за тем, как гостья вся напрягается и медленно начинает подниматься. – Вон пошла! И другим там передай, что слушать вас не хочу. Надо же! Заботливые какие! – не унимается бабушка, – А как надо, так помощи ни от кого не дождёшься! – Да ты же... – пытается хоть что-то ответить женщина, но бабушка не позволяет: – Я сказала – вон, – повторяет Маргарита спокойнее и сама покидает беседку.       Кира не отрывает взгляда от чужой напряжённой спины и неловких рук, которые скидывают в красную, потёртую сумку очки и пачку сигарет. Женщина выходит из беседки, оставив тарелку с пеплом на столе и быстрым шагом пересекает расстояние от дома до ворот. – Ритка, пожалеешь! – оставляет тётка за собой последнее слово и гордо вышагивает по улице.       Девушка сжав кулаки, перемещается к соседнему окну, из которого лучше было видно длинную улицу, сдерживает себя, чтобы не открыть его и не выкрикнуть что-то оскорбительное или банально не послать нахуй. Хуже ведь сделает. Вошедшая Маргарита и так вся бледная и уставшая от однотипных разговоров, а тут ещё Кира начнёт спорить. Прямо на всю улицу – на радость соседям. Ни за что.       Медведева громко вдыхает через нос и резко выдыхает, расслабляя плечи и пальцы. Женщина скрывается за углом, переставая мелькать раздражающе красной сумкой. – Да всё, Кирюш, – голос бабушки звучит удивительно нежно, – Пусть хоть ещё кто-то придёт – я даже слушать не стану, – обещает она, отбирая помидоры в отдельную кастрюлю. – Да я... Мне за вас обидно, – пытается объяснить Кира, поворачиваясь к бабушке с дедушкой, – Говорить всякое начнут. – Так всегда что-то говорят и говорят, – снова возмущается Рита, – Раньше про Наташку тоже много чего говорили. Я ж ещё дура верила. – Да забей уже, дорогая, – спокойно просит дедушка, аккуратно забирая у неё из рук кастрюлю с помидорами и отправляя их под воду. – Поняла я, – бабушка отмахивается, – Поняла. Внучку свою я в обиду не дам. Пусть хоть подавятся своими языками.       Медведева опускает глаза на расставленные по всему полу банки и не знает, как спросить про Наташку. Что о ней говорили? Чем она провинилась перед деревенскими когда-то давно? Это из-за того, что она уехала в Нижний Новгород или, может, как-то связано с тем, что бабушка была у ведьм?       Кира поднимет взгляд выше, на стол, заставленный тазами с помидорами и огурцами, специями, зеленью. Маргарита поставила закипать чайник, чтобы стерилизовать банки. Дедушка закончил мыть помидоры и стал отбирать следующие. – Может, хоть телевизор включим? – предлагает он, явно пытаясь немного отвлечь жену и внучку от мрачных мыслей, – Чего там в мире творится? – Ты телевизор сюда хочешь перетащить? – отвечает бабушка, посмеиваясь нервно. – Да просто громкость добавим. Зрение-то всё равно уже не то. – Я схожу включить, – вклинивается в их разговор Кира и отлипает от окна, – Спасибо, ба. Мне... приятно, что ты её прогнала, – тихо признаёт Медведева перед тем, как выйти из кухни.        Вопросы про Наташку и её прошлое остаются для неё без ответа. Но, может, так и должно быть. Сегодня вечером женщина ничего не будет значить для Медведевой, а поэтому и смысла нет теперь погружаться в её биографию и ошибки молодости. Кире достаточно даже осознания одной ошибки в виде себя.        Судя по собственному опыту просмотра деревенского телевидения, которое с трудом ловило даже десять каналов, Медведева предполагает, что сейчас показывают советские фильмы, повторы «СашиТани» на ТНТ или «Орёл и Решка» на Пятнице. Прибавляет звук и останавливается на последнем – выпуск про Берлин.       Камера пролетает над яркими улочками, снимает улыбающихся людей, а Медведева про себя думает, что она обязана в будущем, когда станет спортсменкой, побывать где-то там. Может, получится застать игры в Германии?

***

      Кира вскидывает взгляд на очертание солнца, которое пытается спрятаться за густыми, низкими облаками. Скоро пять часов, у девушки не так много времени, чтобы вернуться домой хотя бы немного пораньше, чем вчера. Она помнила, как вчера переживала бабушка. Пусть сегодня она старалась сделать вид, будто ей спокойнее, даже выслушала несколько историй о Лизе, Медведева хотела доказать и ей, и себе, что причин волноваться больше не будет. Всё под контролем.       Об обряде Кира ей не сказала. Тоже для того, чтобы Рита не начала переживать. Внучка ей врёт в последний раз – честно-честно. Больше такого не будет. У неё из родственников, которые правда хоть что-то значат, только бабушка и дедушка. Их надо ценить и беречь – она понимает.       И мысленно обещает себе быть лучше.       Как-то много она обещает самой себе и другим. Не утонуть бы.        Возле леса опять толпа. В основном мужчины, которые больше не рубят деревья, а будто охраняют заваленный вход. Они Медведеву с ног до головы осматривают, но не останавливают, лишь шепчутся между собой теперь не столько о Кире, – с ней всё понятно, – а о её бабушке. Выворачивая историю наизнанку, приходят к выводу, что её тоже прокляли, приворожили или ещё что. И для Киры эти слова уже смешными становятся – у людей одна панацея, одно объяснение всему: плохому настроению, смертям, засухе. Кира вспоминает, почему терпеть не могла битву экстрасенсов – актёры там давали ложную, но очень простую правду, которая не соотносилась с реальностью.       Она снова впивается ногтями в ладонь и уводит свои мысли подальше от деревенских жителей, чтобы случайно не разбить кому-то из присутствующих лицо. Чувствует столько эмоций помимо злости: обида, стыд, растерянность. И всё это будто можно выразить только ударами.       Но она не позволяет себе даже смотреть, игнорирует пристальные, прожигающие спину взгляды и вымещает свои эмоции лишь после того, как оказывается за завалами. «Случайно» тянет на себя ветки и заставляет неровную стену мёртвых деревьев пошатнуться и где-то обвалиться. Хохочет совсем тихо – вот это защита! Так и от инопланетян спастись можно!       Со стороны деревни шум и возмущение, а со стороны леса – только шелест листьев. Кира решительно оборачивается и проходит вглубь, слыша, как за спиной срастаются деревья, создавая свою, куда более крепкую стену. Медведева понимает, что они ведут её коротким, но знакомым путём мимо амулетов на ветках и символов на камнях. Ей слышится треск и шелест за спиной, но она по советам Лизы не оборачивается.        Вперёд, в отличие от неподвижного Солнца. Снова время остановилось. И Кира о нём тоже старается меньше думать, хотя она никогда не понимала, откуда отнимаются занятые ими с Лизой часы. А может, это всё просто глюк? Может, она в больнице, а всё случившееся – сон?        Девушка краем глаза замечает торчащий краешек землянки и останавливается. В запах листьев и влажного мха вмешивается что-то терпкое, резкое, но быстро становящееся привычным, даже приятным. Из трубы домика поднимается дым, за которым Кира следит завороженно, пока Лиза не высовывается из-за двери и не обращает на себя внимание: – Кирюш, здравствуй, – улыбается широко, пытаясь скрыть тревогу, неловко выпихивая на улицу узкую скамейку.       Медведева улыбается ей и в ответ взмахивает рукой, подходя ближе: – Мне заходить? – Нет, – Лиза качает головой, пытаясь поставить скамейку так, чтобы она не шаталась, – Бабушка сказала, что, если тебе станет плохо, тебя будет проще привести в себя на улице. – Плохо? – тут же напрягается Кира, а в животе неприятно скручивает.       Лиза на выдохе прикрывает глаза и пытается подобрать слова: – Не должно, но... В прошлый раз тебе тоже не должно было быть плохо. – Причину же определили. – Кир, – вдруг совсем серьёзно произносит ведьма, – Я не вижу тебя насквозь. Я вижу только то, что ты позволила в себе найти. Пока вижу лишь проклятие от твоей матери, но, может, есть что-то глубже и опаснее. И оно станет препятствием.       Медведева останавливает взгляд на чужом профиле, концентрируется на сжатых губах и потом медленно поднимается к слегка вздёрнутому кончику носа. Глаза скрываются за спадающими на них волосами, и Кира искренне не может понять, переживает ли Лиза, что всё правда пойдёт по не плану, или просто пересказывает слова старой ведьмы. – Ты раньше об этом не говорила, – хмурится девушка, обходя лавку так, чтобы остановиться ровно напротив Лизы.       Та волнуется, даже стыдливо прячет глаза. Она неосознанно даёт подруге понять, что переживает за состояние той, отчего Медведевой становится спокойнее. Холода от Лизы она бы не выдержала сегодня. – Я бы сказала, если бы знала.       Но Кире уже и так стало это понятно. Она кивает и боковым зрением замечает, как из землянки с плетённой сумкой через плечо выходит Марья, придерживая старуху под локоть. Та выглядит действительно плохо: вся сухая, сгорбленная, с почти прозрачными радужками. Глаза у неё, как вспоминает Кира, всегда были голубыми, но сейчас их этот цвет такой тусклый, мёртвый. Не как у Лизы и Марьи. У них колодцы чёрные.        Старушка молча усаживается прямо на землю рядом со скамейкой и лезет костлявыми пальцами в оставленную дочерью рядом сумку. Вытягивает спутанные нити, на вид грубые, как бечёвка, и неряшливо бросает их на траву рядом. – Ложись, – просит Лиза, обменявшись быстрыми взглядами с матерью.       Кира слушается не сразу, всматриваясь в лица обеих, читая напряжение по глазам. Значит, не только в деревне всё разваливалось, но и тут. Наверное, не так заметно и очевидно, потому что разваливаться тут и нечему – три человека на весь лес и несколько духов, которым всё равно.       Девушка опускается на шатающуюся скамью, аккуратно ложится на спину и вся напрягается, чтобы не свалиться. Сверху неподвижное солнце и низкие облака. Терпкий запах снова сильно бьёт в нос, а над головой возвышается густой пар, сливаясь с облаками через несколько секунд. Кира глубоко вдыхает, позволяя своему телу расслабиться. Губы послушно раскрываются, чтобы пропустить в горло тёплый, сладковатый отвар, который аккуратно вливает Лиза. Медведева смотрит на её лицо с доверием и глотает.        Тело окончательно лишается силы и почти скатывается немного вбок со скамейки, но Лиза ловко поправляет съехавшее плечо и кладёт Киру ровнее, а потом садится рядом, взяв за руку и развернув к себе ладонь.       Старуха раскладывает куски нитей на Кире от груди до бёдер, и оставляет мертвенечески-холодную руку на её веках. Темнота, быстро завладев Кирой, погружает её в сон, а Лиза легко проникает в открытое сознание. В лабиринты из метафорических нитей, тонких и крепких связей. Она лишь со стороны наблюдает за тем, как бабушкины руки оглаживают каждую нить, ища нужную.

***

      Кира приходит в себя на том же месте. Солнце вернуло своё движение, окрашивая лес в оранжевый, тёплый цвет. Лёгкий ветер, облака, потакая ему, плывут. И никого рядом.       Запаха нет, голосов и даже шороха – тоже.       Кира осматривается по сторонам, опасаясь, что происходящее – кошмар, как в прошлый раз. Вот сейчас глаза полезут из леса или потечёт чёрная, страшная жижа прямо с неба. Медведева ждёт, но, когда ничего не происходит, привстаёт, опираясь на локти, и тут же скатывается со скамейки на примятую траву.       Больно не было. Девушка даже не почувствовала и не сразу поняла, как оказалась внизу. Всё ничего – ни пробуждения, ни монстров не пришло. Кира лежит ещё с минуту, а потом снова пытается подняться, аккуратно садится, сжимает и разжимает кулаки, пытаясь понять, много ли у неё сил. Не особо – ногти даже не оставляют следов на ладонях.       Опираясь на скамью, Медведева поднимается сначала на колени, а потом на онемевшие ноги. Чувствует жар, как при болезни, а руки ощущаются холодными, как у бабушки Лизы. Кончики пальцев колит, будто при морозе. Девушка снова двигает ими, разгоняя кровь – становится лучше. Теплее. Кира снова ощущает себя в своём теле, а не в отдалении от него. – Всё хорошо? – Лизин голос за спиной, а потом и её руки, придерживающие и не позволяющие упасть.       Девушка прижимает подругу к себе, а та, обернувшись, всматривается в чужие глаза, пытаясь отыскать в них кусочки кошмара. Неужели всё в реальности? Без страшных снов и блевоты под конец. – Вроде, – кивает Кира, – Всё прошло без проблем? – Да. Связь разорвана.       Медведева поджимает губы и пытается зайти дальше физических ощущений. Что она теперь чувствует к Наташке? Ожидаемую, но, почему-то совсем не приятную пустоту. Она никакая, словно сгоревшее поле. Только без запаха и противного горьковатого привкуса в воздухе. Просто ничего.       Даже та тётка с красной сумкой теперь хоть что-то несёт в себе, в её образе есть эмоция, а вот образ Наташки... просто нет такого. Её нет.       Только себя Кира свободной не ощущает. Скорее сталкивается с ограничением, стеной, которой раньше не было. Но девушка надеется, что это скоро пройдёт. – Живая? – старый голос неприятно скребёт слух.       Медведева оборачивается и видит, как старуха вместе с дочерью покидает землянку и прямо под дверью садится на траву. Марья оставляет у неё в руках металлическую кружку с кривой ручкой, а сама отправляется к Кире и Лизе. – Уходи, – требует она, подойдя ближе, – Ничего тебя здесь больше не держит. И не смей больше появляться.        Её голос не звучит, как реальный. Он больше похож на поток мыслей проносящийся в голове – почти беззвучно, но отчётливо. Кира вся напрягается, пытаясь найти хоть одну причину задержаться здесь, с Лизой, которая не отпускает её, придерживая за талию и неожиданно выходя вперёд. – Мам, Кира – моя подруга, – заявляет, смело впиваясь в женщину тёмными глазами.       А Кира не может отвести взгляда от неё. Следит, как страх перед матерью смещает смиренный покой. Рука на талии сжимает ткань футболки, не позволяя отстраниться. А Медведева и не собиралась. Она вообще вдруг ощущает вместо Лизы страх и новый поток слабости, а спасение видит лишь в тонкой, худющей подруге. – Она? – Марья ухмыляется криво в ответ, а потом словно взрывается: – Ты мне это говоришь?! В твоих глупых книжках так мерзко даже не любят, а ты всё то, что происходит, называешь...  – Ладно, – перебивает её Лиза холодным спокойствием и смирением, – Я её люблю. Как в моих глупых книжках.       Кира вся сжимается, вспоминая про отметину на чужой щеке, на которой так и не решилась оставить поцелуй. И сейчас ей кажется, что с другой стороны тоже появится отпечаток ладони – Марья замахивается, но в ту же секунду замирает с занесённой рукой. Промаргивается и отходит на шаг назад, трогает собственное лицо, хмуря брови, а потом оборачивается к старухе, которая без интереса смотрит сквозь них, на лес. Ей не интересно. Ей не до этого.       Пока женщина замерла, прожигая мать взглядом, Лиза опускается вместе с Кирой на скамью и, затаив дыхание, ждёт. Смотрит на Марью исподлобья, ожидая, когда та найдёт в себе волю продолжить. А она стоит в своём чёрном платье и не двигается. – Нельзя дружить с деревенскими, – женщина отвечает тем же холодным спокойствием. – Кира не из деревни, – напоминает Лиза. – А это делает тебе лучше? – криво вновь ухмыляется женщина, но в глазах нет больше насмешки и злобы – только отчётливо видится боль, уходящая далеко в прошлое, – Она бросит тебя. Или хочешь оспорить не только наш авторитет, но и авторитет леса? Что он тебе сказал? Думаешь, я не знаю?! – снова словно обжигает своим выкриком.        Лиза стискивает зубы и, вздрогнув, опускает подбородок. Молчаливое поражение принято. Женщине это придаёт больше уверенности, она возвращается к дочери, резко обхватывая и поднимая её лицо. Заставляет смотреть на себя, больно давя на скулы, и сама осматривает лицо дочери.  – Следующим летом найдём тебе мужчину, – заключает Марья. – Нет, – слабо пытается противиться девушка, одними губами шепчет с надеждой: – Ты родила меня позже. – Будет тебе уроком, Лизонька. Надо было ещё раньше этим заняться, – холодно констатирует женщина, выпуская лицо девушки из своих ладоней.       Нашла куда надавить – юная ведьма замолкает, упираясь чёрными глазами в примятую под голыми ногами женщины траву. Не моргает. Перестаёт сминать Кирину футболку, пытается прийти в себя и унять панику, но Медведева всё равно ощущает дрожь. Почти во всём теле Лизы. Лицо кажется нечитаемым, каменным, в то время как тело всё в напряжении.       Всё испорчено. Всё переломано.       У Киры снова эмоций смесь, которая собирается в одну отчётливую злобу. Всё – усталость, удивление, вина, обида – становится агрессией, которую она вымещает на самой себе, когда больно закусывает щёку изнутри.       Терпит, потому что и без того принесла много проблем, да и не знает ни о чём.        Знает лишь о том, что Лиза не хотела этого. И, может, если бы Медведева не появилась, юной ведьме было бы проще жить с чувством долга. Без вариантов, без всяких признаний в любви, которые подростково-нелепые в любом случае. Кира поняла сегодня, что ей не нравятся признания, потому что они ощущались слишком жертвенно. А она сильная, ей надо защищать.       Лиза крепко сжимает её руку, пока следит за тем, как Марья, искривляясь в судороге, становится меньше. Урезается в росте, теряет где-то ладони, а вместо них отращивает перья. Превращается в большую ворону и, взмахнув чёрными крыльями, поднимается в небо. – Бабушка, – хрипит Лиза с надеждой.       Теперь она пытается найти в старухе поддержку, но та сидит на месте и смотрит на лес. Будто не слышит совсем и уже где-то там. Улыбается глуповато. Она изменилась, хотя Кире с самой первой встречи казалось, что лицо не сможет стать ещё более морщинистым и старым. – Пойдём, – вдруг решительно сжав Кирину руку, Лиза поднимается со скамейки и тянет подругу за собой. – Куда? – К заливу. – Утопить меня хочешь? – пытается отшутиться Кира, но ведьма в ответ ей молчит, продолжая тянуть всё ещё удивительно слабую девушку.       Она, поддавшись, неожиданному порыву подруги, смиренно идёт следом. Не думает о Маргарите и о том, что солнце скрывается за деревьями, погружая всё вокруг в сумрак. Ей вдруг так всё равно. Думается лишь о Лизе, расталкивающей перед собой ветки. То ли лес не хочет её слушать, то ли просто не успевает за ней.       Кира только успевает уклоняться от летящих в её лицо листьев и сжимать ладонь девушки, боясь потерять её в таком неожиданном порыве. Убежит без неё, оставив в лесу, а Медведевой теперь тут не очень рады. Бабайка утащит в самую чащу или Леший съест.       Лиза, вырвавшись из чащи на небольшую поляну у самого залива, наконец останавливается и позволяет себе отдышаться. Отпускает нехотя руку подруги и стряхивает прилипшие листья с платья, похожее на материнское, но грязно-молочного цвета. – Ничего, что мы твою бабушку одну оставили? – нерешительно спрашивает Медведева, заглядывая в Лизины глаза.       А в них, помимо привычной манящей темноты, совсем непривычная злость. Она быстро моргает и пытается успокоить дыхание, хотя раньше ей было не сложно совсем пробежать километры, не устав. Это паника – Кира понимала.       Она аккуратно ведёт ладонью по худому плечу вверх, не пытается удержать, лишь показывает, что будет рядом. Этот вечер точно. Только рядом с ней и с ускорившимся временем. Кажется, чувство вины перед Лизой перевешивало все обещания бабушке – они ведь всё равно не давались вслух. Уже слишком поздно, чтобы переживать и спешить, а Медведева чувствовала себя куда более нужной здесь, несмотря на подступающий осенний холод и чувство тревоги. Вдруг над головой летает злая ворона?       Лиза плечом прижимается к ладони, а затем и вовсе подныривает под руку Киры и поднимает взгляд к небу. Звёзд там нет. Да и девушка ищет не их, а просто пытается удержать слёзы, которые пришли на смену злости. Медведева вежливо не смотрит, только продолжает гладить и обнимать. Всё сильнее. Хотя бы часть эмоций перенести на себя.       И стоят они, кажется, несколько десятков минут так. К ним по реке доходит туман, скрывая за собой и заставляя дрожать от холода. Кира на этом берегу не была никогда, но страха не чувствует даже тогда, когда небо окончательно чернеет.  – Вода скоро совсем остынет, – вдруг шепчет Лиза, ловко выпутываясь из рук подруги, – Надо искупаться. – Сейчас? – Медведева удивлённо вскидывает брови, обхватывая свои плечи.       И так мёрзнет. Особенно без девушки, которая до этого хотя бы под боком немножко грела. Без неё почти невыносимо, поэтому Медведева послушно идёт следом за подругой, ближе к воде, над которой туман сгущается сильнее.       Лиза ей не отвечает. Вместо этого платье снимает, под которым уже привычно нет больше ничего и, глубоко вдохнув, заходит в воду. Сразу до середины бёдер, несмотря на то, что холод пронизывает до самых костей. Девушку дрожью пробивает, но она не останавливается, отчего Кира даже думает, что это её способ протеста – словить пневмонию и умереть ещё до передачи сил. И Киру она за собой явно утянуть хочет, чтобы было, как у Ромео и Джульетты.       Она опускается по самое горло и оборачивается к Кире, которая до этого неосознанно следила за очертаниями чужого тела. Ей нравилось его видеть даже в сумраке, когда толком и не рассмотреть. Может, ей нравился просто факт, что перед ней Лиза? – Я... – тихо начинает ведьма, прикрыв глаза и попытавшись расслабиться, – П-прости, я не заставляю тебя лезть в воду. Тебе л-лучше пойти домой, а то поздно уже.       Говорит, хотя знает, что Кира сама об этом думает. И не идёт по каким-то своим причинам, которые не понимает сама. Сейчас она остаётся на месте, не переставая наблюдать за дрожащей подругой. – Ты меня выведешь? – спрашивает Медведева, на что тут же получает кивок, – Тогда я ещё тут побуду, – и снимает через голову футболку, а потом и спортивный топ.       Оставляет их рядом с Лизиным платьем и быстро стягивает спортивные шорты вместе с бельём. Спинывает красные кроссовки и с удивлением обнаруживает, что, когда двигается, мёрзнет меньше. Воодушевляется и тут же заходит в воду. Решительнее, чем Лиза – хочет сразу дойти до неё, но останавливается, когда её ноги закономерно начинают неметь от холода, а потом их и вовсе почти сводит судорогой.       Кира болезненно шипит ругательства, замирает и пытается привыкнуть к ледяной воде, смириться с болью в мышцах. По коже бегают колючие мурашки и тело не перестаёт пробивать болезненной дрожью. Стоять так просто бессмысленно.       Медведева, глубоко вдохнув, заходит дальше под пристальный взгляд Лизы. Ей так странно от этой спонтанности и глупости, которую они творят. Обе ведь слягут завтра с температурой.       Но уже поздно об этом думать – они обе мокрые, у Лизы кончики волос в воде и губы начинают синеть. Последнее Кира видит, когда подходит совсем близко. Сейчас девушка походила не на лесную ведьму совсем, а на снежную фею с бледной кожей и абсолютно чёрными в темноте глазами, по которым невозможно прочитать настроение. Кажется даже, что сейчас утянут под воду. Заманят в опасную ловушку.       Но Кира не против.  – Н-не надо было, – тихо шепчет Лиза, не переставая дрожать, – Я просто... сильно разозлилась. – Я понимаю, – Медведева кивает, касаясь воды подбородком. Говорить от холода тяжело, но она продолжает, – Мне ж-жаль... – и, предвещая все вопросы, поясняет: – Из-за меня тебя сейчас будут сватать с... хрен пойми кем. Да и с матерью ты разругалась.  – Нам есть за что обижаться друг на друга. Просто с-сейчас... всё острее. – Из-за меня, – повторяет Медведева. – Ты не виновата в том, что лучше других видишь трещины в вазе, которая от любого неловкого движения может разбиться, – и, быстро заметив непонимание на лице девушки, пытается пояснить, – Кир, ты обычный человек. Если бы всё было хорошо изначально, ты бы не смогла это испортить.       Девушка бы нашла, что ответить, но холодная вода, кажется, подбиралась к мозгу. Соображать не получалось. Спорить с Лизой, которая могла строить логичные предложения, когда зуб на зуб не попадал, попросту невозможно. Кира долго смотрит на неё, всё ещё ожидая обвинений, но вместо этого ведьма подходит ещё ближе и крепко обнимает подругу. Прижимается, будто согреться пытаясь, но это нисколько не помогает – они уже обе, как трупы. Стоит вылазить. Стоит включить мозги, а не делать из них мороженое.       У Лизы холодное-холодное, худое тело, пытающееся уколоть выступающими ключицами и рёбрами. С затвердевшими от холода сосками, о которых Медведева заставляет себя не думать. Тяжело...       Тонкие руки ложатся на шею, гладят холодную кожу, глаза упираются в Кирины и кончики носов касаются друг друга. На вдохе грудь к груди, бёдра прижаты, ещё немного – и будет откровенная эротика. Так непонятно и пошло, но без очевидного продолжения. Секс в ледяной воде залива – абсолютно плохая идея. Хуже, чем забираться в эту воду.       Надо выходить, но говорить об этом стыдно становится. Да и не сработает.       Кира аккуратно обнимает Лизу в ответ и целует её в ледяные губы. Хочет больше согреть, нежели выразить свои чувства или поддаться порыву страсти. Не стремится просунуть язык меж призывно приоткрытых губ, лишь давит на них своими.       Лиза отстраняется сама. – Я тебя правда люблю, – тихо шепчет в самые губы. – Я тебя тоже.       Как же глупо об этом говорить. Особенно сейчас, когда уезжать через два дня. Но Кире всё равно опять нравятся признания.        Признания хороши только друг для друга. Тогда они не звучат жалостливо-нелепо. Наоборот – сильно.  – У тебя с собой амулет, что сделала мама? – неожиданно, всё дрожит, но спрашивает серьёзно Лиза.       Но Кира удивиться не успела.  – В шортах. – Пойдём, – Лиза аккуратно, но крепко сжимает запястье девушки и тянет обратно к берегу.       А Киру совсем слегка веселит мысль, что Лиза, приняв правила какой-то там их выдуманной игры, просто не смогла сказать, что замёрзла и хочет на берег. Просто выдумала причину, но Медведева не особо против – вида не подаёт, что тоже находилась в пяти минутах от остановки сердца.       Она вынимает кулон из кармана и отдаёт его Лизе, которая, усевшись на большой камень, видимо, намереваясь заработать цистит, внимательно осматривает волчий зуб с символами блага и защиты. Кира стоит рядом с ней, почти не стесняясь своего голого тела. Дрожит, обнимает себя руками, чтобы хоть как-то согреться. Понимает, что надо обсохнуть, но в холодном тумане это сделать было невозможно. И мочить одежду ей совсем не хотелось – ещё бабушке придётся объяснять.       Точно... Бабушка... – Мне всё же надо идти, – нехотя сообщает она Лизе, поднимая свою футболку и краем стирая с себя воду.       Лиза не обращает на неё никакого внимания, полностью увлечённая кулоном. Она начинает что-то неразборчиво шептать, пока Кира натягивает на себя свою одежду, которая совсем не согревает. Она промёрзла на холодной траве и неприятно прилегает к телу. Но в хоть какой-то одежде на обнажённую девушку почти невозможно смотреть. Медведева аккуратно поднимает её платье и кладёт рядом, а потом послушно ждёт, боясь даже поправить выпавшие мокрые пряди.       У Лизы уходит на невнятный шёпот ещё несколько минут, после которых она наконец отвлекается и поднимает взгляд на Киру. Протягивает ей амулет, что на первый взгляд совсем не изменился, но Медведева очень быстро замечает на нём новый, не такой аккуратный символ, заходящий на другие.  – Я добавила метку, – поясняет Лиза, поднимая своё платье, – Я смогу тебя найти, когда ты будешь рядом. Если ты приедешь – я узнаю и... мы встретимся сразу.       Одевается быстро, пока Кира внимательно рассматривает кулон, ногтём слегка давит в вырезы на нём и, убедившись, что новая метка настоящая, надевает амулет на шею. – Идём, – холодные пальцы снова обхватывают запястье и тянут в сторону тропинки, которую Кира раньше не замечала.

***

– Кирюша, ну ты видела время? – пытается возмущаться бабушка, останавливая внучку у самой входной двери, но девушка слышит в её голосе надрыв – плакала, может, от нервов.       Кире вдруг почему-то совсем всё равно, и она думает только об этом. В лесу ей казалось, что наплевательское отношение к собственным обещаниям у неё из-за простого аффекта после обряда. Но сейчас, когда Медведева отошла после купания в холодной воде и прогулки по лесу, она поняла, что ей абсолютно плевать на бабушку. На её чувства. Она всё ещё была куда ближе Наташки, которая стала никем, серым пятном. Рита оказалась приятным воспоминанием, но не настоящим.       Чужой человек теперь, Кира в чужом доме...       И ей совершенно не страшно. Не стыдно. Только злит немного, потому что этого она ожидать не могла. Ей не сказали просто.       А с другой стороны, всё логично: Наташка крепко связана с семьёй, а Кира разорвала связь с ней. Хотела с одной только женщиной, но в итоге повредила связь со всеми.       Она вспоминает о дяде Саше, который теперь тоже становится далёким знакомым, на которого всё равно. Потом смотрит на дедушку, но и к нему ничего не чувствует.       И снова переводит взгляд на замолчавшую после долгой тирады бабушку. Понимает, что лучше не стало. – Прости, – тихо хрипит она.       Извиняется скорее не за то, что пришла поздно, а за полное отсутствие чувства вины или раскаяния. И всех остальных чувств. Она опускает глаза, пытаясь изобразить стыд и прислушаться к себе. Может, хоть немного что-то есть?       Только ответственность. Обязанность не показать единственным близким даже сейчас людям своё изменившееся к ним отношение. Кира не хочет их расстраивать, поэтому принимает новые нравоучения от бабушки, пусть и забывает почти сразу, о чём она говорит. Просто надеется, что старушка выговорится и успокоится. Кажется, будто слишком много времени уходит на это.       Девушка искренне благодарна Николаю, который приобнимает жену за плечи и гладит, отводя в сторону.  – Ну всё... Ты ей слова сказать не даёшь, – просит нежно, – Кир, чего ты так долго?        А Медведевой ну совсем не хочется объяснять. Незачем. – Бабушка права, – сухо произносит она и хмурится, пытаясь сыграть стыд — Я думала, что обряд будет короче. — Обряд, – пугается женщина, а Кира готова прямо сейчас пробить себе лоб ладонью, впервые снова чувствует что-то достаточно сильное, – страх, – но старушка быстро его унимает: – Ладно, завтра... — выдыхает, – Устала?  – Немного, – кивает Кира, надеясь, что её сразу отпустят в комнату.       Маргарита, поджав губы, молчит какое-то время, наклоняется, чтобы заглянуть в глаза внучки, но та не даётся, делает шаг назад, а потом к комнате. – Стой, – почти вскрикивает женщина, а Кира вся сжимается, думая, что попалась ещё на чём-то. Опять очень глупо.       Послушно останавливается и смотрит на бабушку исподлобья, испуганно, почти забито. Надеется только на то, что Рита воспримет этот взгляд уставшим — не более. – Ты уезжаешь скоро... – тихо начинает женщина, – Детишки по тебе скучать будут. Да и... Лиза тоже... – теперь Кира смотрит на неё озадаченно, вскинув брови, – Я думаю приготовить что-нибудь вкусное, а ты ребят пригласи. И ведьму... Лизу, то есть. Если её отпустят.       Девушка удивительно быстро справляется с непониманием. Словно всё так, как должно быть. Она смягчает свой взгляд и радуется, что теперь чувствует не только ответственность, но и благодарность. – Отпустят, – Медведева улыбается уголками губ и прячет руки в карманы шорт. – Ну и хорошо, – кивает бабушка, тоже легко улыбнувшись, – Иди спать.       И кто Кира такая, чтобы не воспользоваться долгожданной возможностью? Сразу сбегает в свою комнату, понимая, что сегодня на деле не сможет уснуть. Слишком сильные эмоции, слишком много событий. Слишком близко подходит пиздец.