Мужчины, которые плачут

      Потолок в темноте, словно узоры, испещряли кривые перекособоченные тени от голых деревьев за окном, они расходились клубами дыма, меняясь так быстро, что он не мог уловить хотя бы один чёткий образ, точно сама суть происходящего убегает от него в темноту. Одна мысль не увязывалась с другой, слова не складывались в предложения, и Джеймс даже начал подозревать, что его таки накрыло белой горячкой и ему всё же не стоило поддаваться уговорам Сириуса «отдохнуть». Впрочем, поделом, Поттер решил принять свой очередной провал с гордо поднятой головой. Да, он поступил плохо, будет над этим работать впредь. Наверное.       В очередной раз Джеймс пошёл на поводу у собственной слабости, и второе чувство, которое его с упорством одолевало, было именно стыдом отчего-то перед Снейпом, а не перед собой или Гарри, будто это он тот человек, на чьи плечи возлагается вся ответственность за действия Поттера, а сам он, несчастный гуляка, в очередной раз подвёл моральный компас их маленького семейства в лице Северуса. И даже хорошо, что Джеймс смог застать его с Люпином в неоднозначной ситуации, может, повезёт, и весь фокус внимания будет не на нём. Стало непреодолимо мерзко от самого себя. Джеймс чувствовал себя в первую очередь жалким, а во вторую — слабаком. Неприятно.       Холод дома Северуса после долгой прогулки от мотоцикла друга засел упрямой, сковывающей всё тело отравой в костях. Поттер не хотел раскрывать перед Блэком местоположение дома Снейпа, отстаивая хоть какую-то конфиденциальность слизеринца, поэтому попросил подкинуть его до железнодорожной станции, а потом двадцать минут плёлся по декабрьскому морозу, не додумавшись накинуть на себя согревающие чары, а может быть, он так себя наказывал и надеялся, что хоть немного протрезвеет в попытке оттянуть час расплаты. «Как дитё малое, честное слово», — бархатным рокотом раздался голос его подсознания, в последнее время приобретавший всё больше и больше сходств с голосом Снейпа. И правда, трусливый ребёнок.       Теперь он кутался в одеяло, обнимая собственные ребра крепче, чем когда-либо обнимал Лили, еле сдерживая стук зубов. Холод, упрямо терзающий его тело, ни разу не помогал ему в сложной задаче, поставленной Снейпом: оставить всё на потом. Да как бы он смог? Отсутствие логики в ситуации вокруг бесило и вызывало ярость. Как много Джеймс ещё не знает? Как глубоко этот чёртов слизеринец проник в его жизнь, пока Поттер не замечал этого? Он злился, ощущая себя обманутым и преданным. Детская ревность заполоняла его, и это Джеймса бесило ещё больше. Он дружил с его женой, общался с лучшим другом, что дальше? Окажется, что тот загадочный партнёр на одну ночь Блэка, о котором он так долго болтал сегодня, тоже Снейп? Ладно, Джеймс просто явно перегибал.       — Ты спишь? — не выдерживает он, когда счётчик нервного напряжения внутри Поттера начинает зашкаливать. — Северус, я знаю, что нет.       Тяжёлый вздох подтверждает его слова, и Джеймс почти что готов себя проклясть за любопытство и несдержанность. Лучше бы молчал и не знал ничего, не придавал значения и не обращал внимания. Раньше же это как-то удавалось, а сейчас? Что именно ему спросить? Как не усугубить ситуацию вокруг себя и при этом получить все ответы? А главное, нужны ли ему эти ответы? Успокаивало лишь то, что Снейп — умный парень и вполне бы смог правдоподобно соврать.       — Не сплю, — говорит он гораздо тише, чем Джеймс, и Поттер вспоминает, что вообще-то в комнате находится ещё и сын. — Говори.       — Римус, — только и смог выдохнуть он в ответ. Он хотел спросить, почему друг находился в ночи в доме Снейпа, как так вышло, что они обнимались, и что значила эта его последняя фраза? Как тесно они общаются? Давно ли? Где Римус пропадал всё время с похорон Лили, почему не писал Джеймсу или Блэку? Кстати о Блэке, тот словно специально избегал упоминания Лунатика в беседах, точно притворяясь, что он и не был им никогда другом, как будто его и вовсе не существовало. Что об этом знал Снейп? — Я ничего не понимаю.       — Быть может, будь ты трезв, всё было бы куда понятнее, — его едва слышный голос пропитан ядом. Да, Северус точно не даст ему забыть о допущенной ошибке, ещё и попробует с помощью неё увильнуть от темы. Но Снейп не продолжает, он замолкает на секунду. — Прости.       — За что? — не понимает Поттер. Нет, у Северуса есть все основания поносить его на чём свет стоит, и именно этого Джеймс и ожидал.       — Я не имею права тебя осуждать, а ты имеешь право отдыхать. Меня злит, что ты не предупредил, — Снейп замолк, но, видимо, думая, что он предвосхищает возмущения Поттера, продолжил: — Я не говорю, что ты должен просить у меня разрешение, но было бы неплохо просто предупредить. Сегодня я был с Люпином, он немного отвлекал меня от скверных мыслей, но мне было тревожно думать, что ты можешь попросту не вернуться, Поттер.       — Я понимаю. — Лили тоже всегда ругала его, когда Джеймс не говорил ей ничего после того, как он задерживался у друзей после заданий Дамблдора. Это странно и ново для Поттера, он никогда и никому ни о чём не отчитывался. Мать большую часть времени, пока он находился вне дома, пребывала словно в полудрёме, апатии. Она никогда не выказывала беспокойства, всегда идеально спокойная. Он и не думал, что кто-то может быть обеспокоен из-за него, и если Лили умудрилась втолковать это ему, объясняя в красках, какие эмоции испытывает, то от Северуса он подобного просто не ожидал. — Больше такого не повторится, — он кивает чему-то своему. — Как минимум потому, что мы с Гарри возвращаемся домой.       — Уверен, что пора? — такой реакции он тоже не ожидал. Джеймс почему-то представлял разъярённого Снейпа, который на пальцах ему объясняет, насколько Поттер несостоятельный родитель.       — Ну когда-то же надо, — Джеймс сам не верит в собственные слова, но Сириус говорит, что зависеть от других, особенно от слизеринцев, — дурной тон. Блэк вполне доходчиво разъяснил ему, чем грозит излишняя зависимость от Снейпа, и Джеймс не хочет быть обузой, не хочет постоянно бояться предательства, а доверять Северусу он не сможет никогда, наверное. По крайней мере, Сириус упрямо говорит, что доверия слизеринцам нет, что все они, если будет возможность, непременно предадут и Снейп не может стать исключением.       И Джеймс верит этим словам, но проблема в том, что уходить он не хочет. Как бы дорог ни был ему Сириус, он не смог стать надёжной поддержкой в сложный момент, они с Поттером самозабвенно убивались вместе и страдали, но совместная меланхолия привела бы только к совместному безумию, а не к исцелению. С Северусом же становилось легче. Но это и правда нужно было останавливать, Снейп — не костыль, на который Поттер бесконечно может опираться, пора было учиться ходить самому.       — Если хочешь узнать, что произошло, лучше спроси у Люпина сам, я не имею права рассказывать, — говорит он, будто даже чуть обиженно, оставляя Джеймса без ответа. — Прости, нам нужно спать.       — Ты прав, спокойной ночи, — чуть слышно говорит Поттер, на душе стало погано, но он не знал почему. Что-то внутри сковывало его, давило и скручивало в узел. Хотелось плакать, почти так же сильно, как на похоронах Лили. Рушить эту хрупкую идиллию казалось абсолютно глупой затеей, но это правильный шаг в правильном направлении. Джеймс должен справляться сам.       — Спокойной ночи, Джеймс, — пожалуй, он даже будет скучать по этому.              Паранойя, словно узел, затягивалась на шее Сириуса, не давая дышать. Джеймс якшается с врагом и сам этого не понимает, Люпин пропал и даже не пытается оправдаться. Стоит ли воспринимать это как чистосердечное признание? Нет, Сириус не сомневался в его верности, но чёртов Лунатик в последнее время сам отстранился, как будто больше не доверяя ни ему, ни Джеймсу, а это невероятно задевало его самолюбие. Регулус с каждым днём становится всё более скрытным и мрачным, а мать потихонечку едет крышей. Всё шло из рук вон плохо, ещё и Лили погибла. Она не была той, на ком сомкнулся весь его мир, но если Джеймс страдает, значит, страдает и Блэк, это как закон сообщающихся сосудов, только с эмоциями.       Хорошо хоть крестник жив. Его, кстати, Сириус тоже порядочное количество времени уже не видел, но ничего, скоро Джеймс за шкирку выкинет проклятого Нюнчика из своей жизни, и они вновь заживут счастливо вместе; есть надежда, что Поттер успел зализать собственные раны и вышел из депрессивного состояния, которое порядком поднадоело и Сириусу, но со всей этой непрошенной помощью от змеёныша Снейпа ему оставалось только сидеть и ждать.       На фоне играла какая-то гипнотическая пост-панковая композиция, алкоголь смешивал звуки в единый коктейль из гула вокруг и гитарных рифов. Блэк прищурился, как будто это могло помочь ему слышать лучше. Кажется, и правда помогло: The Cure — Primary. Хороша, чертовка.       Они когда-то давно с Мародёрами выбрали этот маггловский бар для совместных встреч именно потому, что тут всегда играла подобная музыка. Пост-панк, панк-рок, готический рок — вся эта эстетика грусти, безэмоциональности и какой-то обречённости невероятно импонировала Блэку. Он обожал находиться среди незнакомых людей, в помещении, заполненном дымом сигарет и голосами окружающих, он часто прямо посреди фразы мог встать и пойти танцевать с какими-то девчонками в центре небольшого зала с низким потолком и кроваво-красными неоновыми лампами. Само помещение было похоже на бункер с расписанными стенами и полуживой мебелью, кто-то сидел на бочонках из-под пива, другие втроём оккупировали окно у входа, теснясь в своём небольшом кругу. Это место всегда было наполнено молодёжью, которая с живостью обсуждала интересующие их идеи, делились с новыми знакомыми переживаниями и сиюминутными мудростям и просто жила свою безрадостную жизнь. Своего рода эстетика отвратительного, но этот бар уже казался роднее даже чисто-вылизанного дома — появлялся он тут уж точно чаще, а в последнее время ещё и в одиночестве. Ну и главное, тут была дешёвая выпивка.       План на вечер у Сириуса был простой: напиться вусмерть, познакомиться с кем-нибудь и пойти вместе с этим кем-то гулять по утреннему Лондону, уж коли Джеймс всё же его променял на чёртова Снейпа. Возможно, он даже не против был переспать с этим кем-нибудь, главное, чтобы этот человек был более-менее чистым и от него не разило потом и травой, как от большинства присутствующих.       Монотонные гитарные рифы сводили его с ума, он залпом допил свой паршивый бурбон, оставив в стакане кусочки льда, и пошёл искать приключения, танцуя среди людей, толкущихся в середине душного зала, полуприкрыв глаза, двигаясь в такт музыки. Всё точно как всегда, сейчас Сириус добавит огня этой унылой массе.       — The further we go, and older we grow, the more we know, the less we show, — повторял будто мантру солист, и Блэк встряхивает кудрями, глубоко вдыхая тяжёлый, потный воздух.       Вернуть бы всё назад.       А вот Люпин всегда терпеть не мог это мерзкое местечко, грязное, противное, точно нарочно расположенное в самом центре Лондона в красивом историческом особняке. Оно, как гнойный прыщ, уродовало всю улицу, особенно под утро, когда с первыми лучами солнца от проклятого бара расползались, как муравьи, его посетители. Люди здесь были слишком открытые, легко шли на контакт, и не раз он замечал, как Блэк всего за какое-то мгновенье находил очередную пассию. Перед томным взглядом его тёмных глаз не могла устоять ни одна. Да что уж там, сам Люпин еле себя сдерживал.       И вот сейчас смотреть на него одинокого, танцующего в самом центре с людьми, самозабвенно двигающимися, поддаваясь ритму музыки, было сродни пытке. Бродяга смотрелся мессией. Основатель собственного культа. И Люпин готов был простить этому месту всю его мерзость лишь за то, что Блэк в свете красных фонарей так магически красив.       — Явился, — слышит он знакомый до боли голос, перекрикивающий музыку. Да, не заметить каланчу Лунатика было бы сложно, разве что Сириус уже принял чего-то тяжелее алкоголя, но, кажется, всё пока не так плохо. — Я ждал тебя ещё две недели назад.       — Мы можем поговорить? — мысли Люпина, до этого столь ясные, вновь спутались в клубок. Что именно он хотел сказать? Зачем его ноги принесли в это Мерлином забытое место? Витающий в воздухе дым томной поволокой смешал все его мысли, оставив Римуса ни с чем.       — Мы уже говорим, — и Лунатику бы обидеться на чёрствость товарища, но он всматривается в прямые брови Сириуса, в его замутнённые глаза и понимает: с ним не всё в порядке. — Что ты хотел? — спрашивает он, сдаваясь. Чёртов истукан Люпин портит всю атмосферу этому месту, голосом разума возвращая его в реальность из пьяного небытия.       — Сири, что я сделал не так? — всё-таки озвучивает свой вопрос он.       Люпин и правда пытался быть милым и весёлым, всегда всем помогал, хорошо учился, был понимающим и всепрощающим другом. Он просто не мог осознать полностью, что именно взбесило Блэка.       — Ты предал нас, Римус, — они отходят в сторону к только освободившемуся местечку у бара, где один-то с трудом поместится. Кто-то сзади с силой толкнул Блэка на грудь Люпину, он глубоко вдыхает запах и понимает, что пахнет от него точно так же, как от Джеймса. — Опять был у своего дружка?       — Я вас не предавал, Блэк, — мгновенно отстраняется Люпин, ему некомфортно, когда между ними нет воздуха, ему не нравится быть в непосредственной близости к Сириусу. Он игнорирует вопрос про Снейпа, зная, что если будет объясняться, раздраконит Блэка только сильнее. — Я никого никогда в своей жизни не предавал, и ты это прекрасно знаешь, но всё равно ведёшь себя, как чёртов придурок.       — Когда ты собирался рассказать о смерти своей матери? — Бродяга внезапно смотрит ему прямо в глаза, и Римус почти что готов рассказать ему, что это не самая страшная ложь между ними, но тогда Сириус точно исчезнет, как и любая надежда на нормальную жизнь.       — Когда всё образуется, — Люпин говорит это так тихо, что Блэк вынужден из-за музыки и гула вокруг вглядываться прямо в его губы, стараясь понять, что именно он в очередной раз соврёт. Сириуса бесит, что Люпин не способен довериться ему, его раздражает, что Римус не понимает, что беря все свои проблемы на себя, предаёт их с Джеймсом.       Но и Блэк, кажется, не способен прийти к мысли, что это всё — следствие его собственного поведения. Римус привык ждать момента, когда Сириусу в очередной раз снесёт башку от неразделённой любви к Поттеру и тот всё-таки сорвётся на него, поэтому и отстранялся, чтобы боль была только физической, а не душевной. Он чувствовал себя третьим лишним, когда они оставались наедине. И это всегда было хуже всего.       — Но кто тебе сказал, что что-то образуется? — смотреть на раздражённого Блэка отчасти даже приятно, думать, что эта его детская ревность вызвана им, приносит какое-то садистское удовлетворение. Не самая лучшая эмоция, но Римус знает как минимум одного человека, который бы за неё не осудил.       — Блэк, который сейчас час? — Сириус вскидывает удивлённо бровь, но Люпин безэмоционально пялится куда-то сквозь. — Говори.       — Два двенадцать, — сглатывая, произносит Сириус. Смотреть на такого Лунатика было страшно, он побледнел и словно жизнь утратил всего за одно мгновенье.       «Не успел», — смог прочитать по тонким губам Римуса Блэк. — Тебе пора домой, — внезапно говорит он, и Блэк почти что приходит в ярость от этого приказного тона.       — Нет, ты передо мной объяснишься! — он хватает Люпина за ворот старенькой клетчатой рубахи. — Говори! Почему ты молчишь? Я устал от того, что ты вечно строишь страдальческую мину и занимаешься самокопаниями! Из-за тебя я чувствую себя погано! Понимаешь?       Его сумбурную речь, казалось, невозможно остановить, но Люпин молчал, для него всё закончилось пятнадцать минут назад, ведь он обещал Северусу.       — Ничего хорошего не происходит после двух ночи, — говорит он и хватает Сириуса за руку, уводит прочь из этого клоповника, туда, где скоро настанет утро, туда, где они смогут нормально поговорить. Например, к себе домой.