И рыбку съесть, и на х...

Дни после рождения ребенка побежали очень быстро. Никогда не думала, что став матерью, буду настолько сильно любить своего сына. В современном мире меня бы назвали яжмамкой, но я буквально не могла спокойно спать, не могла усидеть на месте, если не убежусь, что с моим шехзаде все хорошо. Почти два месяца я не покидала новых покоев — очень похожих на те, что были в сериале у Хюррем — не брала в руки карты, не колдовала, и вообще мало интересовалась делами гарема. Даже подарки от султана и его семьи не разбирала сама, со всем справились Гюльнихаль и Сенай. Мехмед был очаровательным. Мне казалось, что он понимал абсолютно все, хоть и не мог ответить. Плакал мой юный наследник очень мало, о своем недовольстве и неудобстве сообщал короткими выкриками, после чего я сама неслась к нему, проверяя, что же мешает драгоценному сыну счастливо жить. Была бы моя воля, я бы и кормила его сама! Но, увы, переломить традиции даже и пробовать не стоило, по крайней мере не сейчас и не в этом вопросе. Никто не обращал внимания на мое странное поведение, все единодушно решили, что после смерти Мурада, я боюсь потерять и второго сына. Но для меня Мехмед был первым ребенком, моим светом и надеждой, моим будущим падишахом. Я могла бесконечно любоваться голубыми глазами своего сына, забывала спать и есть, находясь у его колыбели. Спустя два месяца, Сулейман все же обратил на это внимание, и вернул меня к реальности посещением моих покоев. — Гюльфем, — строго произнес он, — мое сердце начинает волноваться, здорова ли ты? Отчего не покидаешь своих покоев? Прошло уже столько времени… — загадочно протянул падишах. Я несмело подняла на него глаза и обомлела. Черт, что с ним такое? Почему он, кажется, готов меня повалить на кровать прямо на глазах у толпы слуг. Вот тут я и вспомнила. Приворот! Обновляла ведь незадолго до родов, да думала, что уже все выдохлось, а он, бедный, два месяца меня не видел, извелся весь уже. Я невнятно извинилась перед государем и получила приказ явиться в его покои на хальвет. Тон Сулеймана не просто не терпел возражений, а явно намекал, что любой, кто помешает этому, тотчас лишится головы. Эта встреча не на шутку взволновала меня. Не без сожаления дав себе установку, оставить пока крохотного сына в покое, я позвала к себе Нигяр, чтобы узнать последние новости. — Весь гарем думает, что ты потеряна для мира и больше никогда не переступишь порог своих покоев, — бесхитростно сообщила калфа, но тут же добавила с волнением, — я и сама начала переживать за тебя, Гюльфем. Ты сама не своя. Столько всего произошло, а ты и носа не кажешь, словно свет клином на Шехзаде сошелся. — Для меня так и было, Нигяр, — покачала головой я, — только взяла Мехмеда на руки, так и забыла обо всем. Что сейчас творится-то в ташлыке? Над Махидевран все смеются? — Смеялись, да только наш Повелитель пожалел свою фаворитку, позвал к себе несколько раз, а потом Валиде-Султан велел прекратить эти безобразия. Девушки теперь в ее сторону и не смотрят. Я закусила губу. Действие порчи было фееричным, Махидевран здорово опозорилась, но скандала с ядом не было, и Сулейман не затаил на нее смертельную обиду. Что же мне, и на нее остуду делать? А поможет ли? — А что Хюррем? — Спросила я без особой надежды. — Была дважды у Повелителя с тех пор, как зажила ее нога. После того несчастья в ней словно огонь потух, думаю, если не забеременеет снова, то прогонят ее в Старый Дворец. Разве есть кому нужда на ее грустное лицо смотреть? С Нигяр я была полностью согласна, и очень хотелось верить, что именно так все обернется. Я выяснила у подруги, что в постели Сулеймана побывала еще одна наложница — та самая Айше. Канон такой канон, усмехнулась я, и в сопровождении калфы отправилась в хамам. В горячей воде всегда лучше думается, и теперь я смогла проанализировать свои последние действия. Все же для меня не было здоровым и привычным такое отношение к ребенку, и как мне казалось, здесь проявлялась сущность настоящей Гюльфем, что, наверняка, не могла бы надышаться на второго ребенка. Жизнь же не стояла на месте, и Сулейман, невзирая ни на какие привороты, все же продолжал призывать к себе других женщин. Может сделать ему что-нибудь, чтоб не смотрел ни на кого, кроме меня? Как раз в тот момент, когда я прикидывала, какой став лучше подойдет для этого запроса, среди горячего пара показались два силуэта. Мягко покачивая бедрами, ко мне приблизилась донельзя довольная Махидевран с ехидной ухмылкой на лице. Кажется, она собирается испортить мне настроение прямо перед хальветом. Ну-ну, пусть попробует. — Гюльфем-султан, — певуче растягивая слова, поздоровалась женщина. — Не ожидала тебя здесь увидеть. Неужто вспомнила, что и за пределами твоих покоев есть жизнь? — И тебе доброго вечера, Махидевран, — я с трудом сделала безразличный вид. Рядом кружила Гюльшах, подавая госпоже то один флакон, то другой. Ее руки умело втирали масла в плечи главной фаворитки. — Готовишься к хальвету? — Усмехнулась Махидевран, — какая наглость. Кто бы пустил тебя в покои Повелителя в священный четверг? Тем приятнее будет наблюдать за твоим позором этим вечером. Рождение сына не сделало тебя хасеки, Гюльфем, ты всегда будешь после меня, и не забывай об этом. В ее приподнятом подбородке и медленных речах было столько надменности и высокомерия, что я не выдержала. Криво ухмыльнувшись, я развела руками. — Увы, Махидевран, эта ночь принадлежит мне. Как и все последующие ночи в покоях султана. Он лично приказал мне явиться к нему сегодня. — Прищурившись, я понизила тон, — о, у него было такое лицо, словно он готов расправиться с любым, кто вздумает мне помешать. Черкешенка переменилась в лице. Мои слова ошпарили ее похлеще горячей воды. За последние месяцы, когда действие порчи сошло на нет, а султан призывал ее ввиду моей недоступности, она вновь уверилась в своей неотразимости и безусловной любви Сулеймана к ней. Ну-ну, дорогая, розовые очки бьются стеклами внутрь. Колено госпожи дернулось, выдавая ее желание немедленно подскочить и стремительно покинуть хамам. Судя по виду, Махидевран потребовалась вся выдержка, дабы не привести это в исполнение. Одарив меня яростным взглядом, обещающим все небесные кары моей несчастной голове, она что-то шепнула Гюльшах и отвернулась, увлеченно изучая родинки на своих бедрах. Я не придала этому значения, за мной уже явилась Нигяр, дабы завершить подготовку к грядущей ночи. Легкое шелковое платье похожее на современные мне комбинации и неглиже, пускай и гораздо скромнее, быстро накрыло мягкую распаренную кожу. Совсем неподалеку от хамама располагалась та самая «гримерка», где хранились многочисленные платья и украшения для хальвета. Обычно их выдавали на вечер тем рабыням, у которых еще не было своих подходящих случаю вещей, султанши же туда являлись со своим. Конечно, все старались готовиться в собственных спальнях, не таская лишний раз вещи по коридорам, однако Сулейман уже дважды справлялся у Сюмбюля-аги, когда же я явлюсь пред его светлы очи, так что мое «хальветное» платье уже должно было ждать свою хозяйку в комнате сборов. Оно, собственно, и ждало. Точнее то, что от него осталось. На полу, яркими алыми пятнами, словно пролитая кровь, валялись куски свободной юбки, некогда изысканно расшитого лифа, чуть поодаль лежали разорванные в клочья рукава. Я оторопела от этого перформанса. Так вот что Махидевран приказала сделать своей прихлебательнице. Сюмбюль и Нигяр, пришедшие одновременно со мной, готовы были рвать волосы и засовывать их в задницу той, кто это учинил. — Падишах ждет вас немедленно. — Пробормотал мертвецки бледный евнух, — Аллах, что с нами будет?! Как же вы пойдете?! Я окинула комнатку оценивающим взглядом. Сундуки, сундуки и еще раз сундуки. Много сундуков. Открывая их по очереди, я зарычала. Разумеется, Гюльшах догадалась вынести или спрятать все приличные платья моего размера. Оставшиеся наряды были либо слишком большими, либо слишком убогими, чтоб надевать их в такую ночь. Выругавшись под нос, я открыла зарылась в еще один сундук, не обращая внимания на метавшихся вокруг слуг. Не удивительно, что они нервничают, им же и прилетит, если я опоздаю или буду выглядеть недостойно, а вот настоящая виновница кары избежит как пить дать. Мое внимание привлек неизвестно как затесавшийся среди этих уродских платьев дорожный плащ. Довольно приличный по местным меркам — шерстяной, но снаружи обитый бархатом и с небольшой меховой оторочкой, он явно принадлежал какой-то фаворитке, что удостоилась одной или двух ночей. Идея родилась мгновенно. На глазах у пораженной публики, я скинула «ночнушку» и завернулась в плащ, закрыв голову капюшоном и подошла к зеркалу. Мда, женщина-загадка. — Найдите мне большую красивую брошь к этому, и немедленно пойдем к Повелителю! — Четко приказала я, разрушая оторопь калфы и евнуха. — Вот так?! — Сюмбюль был готов разрыдаться. Видать, уже представлял как ему отрубят голову за мои выступления. — А что ты предлагаешь?! — Разозлилась я, — Повелитель, того гляди, в осаду гарем брать начнет, если я еще задержусь! Торопись, ага, мы и так испытываем терпение Повелителя! Кастрат нервно потер переносицу и махнул рукой. В конце концов, была надежда, что Сулейман даже не заметит, во что я одета, похоть здорово давила ему на мозги из-за приворота. По золотому пути я шла с гордо поднятой головой, невзирая на необычность наряда, и даже пожалела, что здесь никого не встретить в такое время. Какое впечатление могла бы произвести, а! Стражи у покоев султана безмолвно распахнули двери, не поднимая глаз, как и полагалось. Увы, даже их не шокировать — смотреть на женщин из гарема им запрещено под страхом смерти. В принципе, оно и понятно, но мне жутко хотелось эпатировать публику. В моем времени идея «пальто на голое тело» не нова, но тоже считалась весьма экстравагантной, и если в той жизни я бы никогда не рискнула так пойти (да и не к кому мне было, что уж лукавить), то здесь и сейчас я ощущала себя королевой-распутницей — не меньше. Едва я поклонилась, как Сулейман набросился на меня с жаркими поцелуями, тяжело дыша от перевозбуждения. Довольно хмыкнув, отметив на мне отсутствие лишней одежды, он подхватил меня на руки и отнес на шелковые простыни своей постели. Все происходило быстро, стремительно, но каждый раз он быстро возвращался в форму и буря страсти начиналась вновь. Я мысленно пожалела мужика. Эк его приворотом приложила, что он тут всю ночь на мне горбатится и никак успокоиться не может! И если первую половину наших пламенных соитий я еще получала удовольствие, то дальше приходилось терпеть, сделав хорошую мину при плохой игре: внизу все болело, я устала и хотела спать, но мой герой-любовник был бодр и полон сил. Уснули мы незадолго до рассвета, и потому пробуждение было нерадостным. Стараясь не хмуриться, дабы не прогневать Сулеймана, я устроилась за низким столиком и сделала глоток щербета. Совсем не похож на современное лакомство с тем же названием! Это было некое подобие молочного коктейля с фруктовым соком, нынче как раз с яблочным, довольно вкусное, а главное освежающее питье. То, что нужно после такой-то ночки. Великий падишах, удовлетворившись, выражал крайнее благодушие, то и дело кидая на меня влюбленные взгляды. Мне было интересно, спросит ли он что-то о моем вчерашнем наряде или нет. Пока Сулейман так ко мне расположен, стоило этим воспользоваться и выбить себе преференции. Как мы уже выяснили, действие приворота не бесконечно, так что неплохо бы успеть забеременеть и закрепить свое положение в гареме, пока эффект не прошел. — Гюльфем, — словно прочтя мои мысли, начал государь, — почему ты вчера пришла в столь необычном наряде? Вне всяких сомнений, тебе удалось меня впечатлить, однако… — Он неопределенно хмыкнул. Ну да, ну да, не дай бог кто-то увидит меня в таком непотребстве, как же, Сулейман им за такое глаза выколет. Впрочем, не выдавая своего раздражения, я очаровательно улыбнулась и виновато потупила взгляд. За время жизни в гареме я научилась плести словесные кружева, так что в эту игру мы можем играть вдвоем. — О, падишах моего сердца, я бы никогда не посмела обидеть тебя непристойным видом, но судьба прошлым вечером была не слишком благосклонна ко мне. Волей случая, когда я вернулась из хамама, то обнаружила свое платье, подготовленное к нашей встрече, разорванным в клочья. И на мою беду в хранилище одежд не нашлось ни одного наряда, достойного услаждать твой взор, пришедшегося мне впору. К счастью, в сундуках я обнаружила этот очаровательный плащ. — Кто посмел испортить твою одежду? — От прежнего благодушия не осталось и следа, он напомнил зверя, сделавшего охотничью стойку. — Мне бы не хотелось наговаривать на кого-то, особенно на такую достопочтенную особу, как Махидевран, — я равнодушно повела плечом, — вот только она тоже готовилась к ночи с тобой. Когда я рассказала, что сегодня пришел мой черед, Махидевран пришла в ярость и что-то приказала своей служанке. — Я демонстративно поморщилась, — она в очередной раз напомнила о моем месте. Сказала, что я всегда буду второй после нее, что не имею права идти к тебе в четверг, в ночь хасеки. — Не ей принимать подобные решения. Бам! Я попала в яблочко. Из сериала мне было известно, что Сулейман ненавидит, когда оспаривают его распоряжения, особенно если это касается вопросов его личной жизни. Вот и сейчас он поджал губы, что-то решая для себя. Кивнув каким-то мыслям, падишах мгновенно успокоился и прежним мягким тоном сказал: — Мне пора возвращаться к делам государства, мой сладкоголосый соловей, но вечером мы встретимся вновь. Все, аудиенция окончена. Мужчина, оправив расшитый золотом кафтан, поднялся с места и оставил меня доедать завтрак в одиночестве. Я едва не взвыла — опять секс?! О великие боги, пусть сегодня случится какая-нибудь неприятность, мне нужны сутки чтобы отлежаться. И ванна! Как же не хватает ванны. Вернувшись в свои покои и проверив сына, я завалилась спать и пропустила все самое интересное. Оказывается, прямиком из покоев Сулейман пошел не на какой-нибудь совет дивана, а сразу к своей дорогой матушке. Очевидно, она получила втык и за поведение Махидевран, и за мое испорченное платье, и за отсутствия ко мне «должного почтения». Все это я узнала лишь вечером, проснувшись от крика моего шехзаде. Рядом с ним стояла незнакомая девушка, и я, напугавшись спросонья, резко подскочила к колыбели и недовольно спросила: — Ты кто? Что ты здесь делаешь? — Я ваша новая служанка, госпожа, Эсма-хатун, — девушка низко склонила голову, — меня прислала валиде-султан. — Приведи Нигяр-калфу, — тотчас приказала я, не желая оставаться наедине с посторонней рабыней. Моя верная подруга вскоре пришла и посвятила меня в нюансы происходящего. Как сообщила Нигяр, она по чистой случайности оказалась рядом с покоями валиде, когда Сулейман пришел устраивать разнос. — Повелитель был в таком гневе, — хихикнула она, — он назвал Махидевран зазнавшейся рабыней, велел объявить тебя единственной хасеки. А валиде-султан ему: «Может еще и на пятничной молитве всем сообщишь как любишь Гюльфем?!», а Повелите-е-ель! Сказал: «Если будет на то моя воля, то я всему миру об этом скажу!». Я довольно улыбнулась. Приятно, когда канон работает в твою сторону! — Повезло тебе. Валиде-султан была недовольна, но тут же отдала приказ лишить Махидевран трех слуг из свиты, снизить ей жалование, да еще и показательно вычла из него стоимость испорченного платья. А тебе, напротив, жалование повысили, новых слуг назначили, я их лично отбирала, — похвасталась Нигяр, — теперь при тебе теперь будут Эсма, Айджан и Назлы. О, — взгляд молодой женщины остановился на сундуках, — ты их еще не разобрала? Повелитель прислал тебе подарки, Сюмбюль жаловался, что евнухи едва не надорвались их нести! Только сейчас я заметила четыре дубовых сундука, на которые не обратила внимания по началу из-за той девчонки. Нигяр принесла чудесные вести, стоило отблагодарить ее, да и вещи, в самом деле, хотелось посмотреть. Предложив калфе присоединиться к разбору подарков, я отправила одну из новых служанок за щербетом и сладостями, и распахнула первый сундук. Там меня ожидало множество драгоценностей — золотое колье с крупными изумрудами и хрусталем, диадема с рубинами и жемчугом, несколько пар серег, многочисленные золотые и серебряные кольца с разнообразными камнями. Одну пару сережек с, кажется, аметистами я тут же подарила Нигяр, благодаря ту за ценную информацию и помощь. В следующем сундуке были ткани. Очень много бархата, накидка из черного соболя, лисий мех, невероятное количество парчи и шелка. Неудивительно, что евнухи с трудом дотащили это в мои покои — тканей здесь не менее тридцати килограмм. Меха тоже были не лишни, на дворе все ж стоял февраль, и хотя весна в Стамбуле ранняя и теплая, во дворце не жарко, утепление будет очень кстати. Два оставшихся сундука были набиты золотыми и серебряными монетами. Увидев это богатство, я аж присвистнула. Интересно, сколько тут? Тысяч сто акче наберется? В этом времени сто тысяч — нехилый капитал, на который можно отстроить роскошную мечеть или приобрести отличный большой дом с садом и конюшнями. Женщины султана, конечно, получают не так много, но в сравнении с простыми рабочими они миллионерши. Тратить, конечно, особо некуда, кроме как на те же украшения и платья, но все равно приятно. Двести акче тут же отправились в мешочек, который я попросила передать Сюмбюлю как бакшиш «за волнение». Бедный евнух вчера чуть не поседел из-за подставы Махидевран, так что стоило его тоже отблагодарить. Чем больше у меня сторонников — тем лучше для меня и для Мехмеда. Дни полетели с невероятной скоростью. Я навещала Сулеймана почти каждый день, и оттого довольно скоро узнала, что готовится новый поход. Куда он был по сериалу, я не помнила, но помнила, что все походы моего султана будут успешными, так что не особенно волновалась. В гареме все было довольно спокойно, меня называли хасеки-султан, Махидевран почти не покидала своих покоев, а Хюррем уже списали со счетов, готовя к отправке в Старый Дворец. Мне удалось познакомиться с Айше, и та произвела весьма благоприятное впечатление. Девушка была бойкой, но традиции уважала, выше головы прыгать не собиралась. По сериалу ее должна убить Садыка, но я уже не была уверена в том, что это случится. Любовь султана застила мне глаза, я купалась в лучах его внимания, и с каждым днем чувствовала, что страсть и привязанность к нему растет в геометрической прогрессии. Теперь я не могла воспринимать его как героя сериала, это был мой мужчина. Тот, о ком я думала, о ком мечтала, кого желала. Тот, кто ежедневно пел оды моей красоте, чувственности, тот, кто восхищался мной, тот, с кем я чувствовала себя желанной и счастливой. Чувства, что были недоступны мне в двадцать первом веке, захлестнули с головой в шестнадцатом, и я, оказавшись на вершине, очень боялась с нее упасть. Этот приворот держался дольше предыдущих, и я со страхом ждала дня, когда он утратит силу. Каждую ночь я делала расклады на чувства Сулеймана ко мне, проверяла картами здоровье моего сына, из раза в раз смотрела его перспективы. Ответы были замечательными, я всем сердцем верила, что у Мехмеда будет счастливая жизнь, и однажды он взойдет на престол. Как гром среди ясного неба прозвучала весть о беременности Айше Хатун. Я не на шутку испугалась. Кого родит эта женщина? Появится ли на свет канонная Михримах или же она станет матерью Шехзаде Селима? Весь день я промучилась в неведении, рано разогнала слуг и уединилась в спальне. Достав из тайника колоду, я нервно перетасовала ее, вопрошая о поле ребенка Айше. Закусив губу, я выложила карты рубашками вверх, боясь увидеть «неправильный» результат. Помедлив лишь миг, я перевернула их. Королева жезлов, Паж кубков, Колесо Фортуны. Фу-у-ух, какое облегчение. Да здравствует Михримах Султан! Конечно, было немного жаль, что такую интересную героиню рожу не я, но с другой стороны, слава всем богам, что это не мальчик. Айше была амбициозна, и я откровенно боялась, что став госпожой, она может оказаться соперницей похлеще канонной Хюррем. Стоит перейти к активным действиям: несмотря на то, что я часто посещаю Сулеймана, никаких признаков новой беременности у меня нет. Если подсуечусь сейчас, то вполне могу родить Селима. Пусть будет еще один шехзаде, на всякий случай. Кто знает, когда канон решит вернуться на привычную колею? Хоть я и планирую возвести на престол именно Мехмеда, но от случайностей никто не застрахован. В памяти тут же всплыла сцена смерти первенца Хюррем из сериала. Там его убила Махидевран, заразив оспой руками слуги. О, как она была счастлива, когда узнала, что главный соперник ее Мустафы мертв. Пальцы сжали колоду до боли, я охнула. — Нет. Не позволю, — прошептала я, отложив Таро. Из секретного сундука я вытащила ежедневник. Увы, к нему я не обращалась уже очень давно, но сейчас пришло время колдовать снова. Я разрывалась между двумя желаниями — получить беременность Селимом и окончательно убрать с дороги Махидевран вместе с сыночком. Как долго она будет молча сносить мой успех и собственное поражение? В сериале эта женщина не отличалась терпением и кротким нравом, да и здесь уже не раз продемонстрировала готовность бороться за место под солнцем. Плюнув на все, я решила сделать все три работы. В конце концов, раз у меня хватило сил так крепко приворожить Сулеймана, то и на эти дела магии хватит. Первым делом я начертила кровью руну Беркана, оговорила на скорейшую беременность мальчиком, сожгла кусок бумаги, а пепел отправила в стакан с водой. Выпив половину, вторую я щедро вылила на волосы и умыла ею лицо. Действовала, как и всегда, по наитию, припоминая, что люди на форуме использовали подобное в ритуалах. С Махидевран и Мустафой дело было сложнее. Подарок им не послать, даже трогать не станут, да и выглядеть это будет странно. В еду что ли им пепел подсыпать? О, кажется, я где-то слышала, что под порог подкидывают землю с кладбища, чтоб навести порчу! Вот и подсыплю им пепла, через порог уж точно переступят, Мустафа каждый день на занятия ходит, да и Махидевран рано или поздно выйдет. Стоящих порч на смерть у меня не было. Вот уж до чего не додумалась, до того не додумалась, а надо было в первую очередь сохранять! Едрену бомбу, которая неплохо зарекомендовала себя на Хюррем, использовать не хотелось. Рунический став был сложным, требовал много сил, и я опасалась, что он попросту не сработает. Полистав книгу теней, я открыла значения рун. Попробую одной Хагалаз, в конце концов, это руна разрушения, самое то для моего дела. Вычертив четыре одинаковые руны в виде креста на одном листе я нашептала скорейшие пожелания смерти Мустафе, а затем на другом листе бумаги я сделала тоже самое для Махидевран. Ставы я предельно осторожно сожгла, собрала пепел в платок, и, быстро надев туфли, плотнее запахнув теплый халат, вышла из покоев. Постоянно оглядываясь, я добежала до покоев соперницы, кажется, шумя как слон. На мое счастье, глубокой ночью в этих коридорах никого не было, и я беспрепятственно высыпала пепел. Едва дойдя до своих апартаментов, я поняла, что вся трясусь. Руки дрожали как у заправского пьяницы, по щекам лились слезы. Господи, что я наделала? Мустафа ведь ребенок! Совершив порчу на запале страха и жажды мести за события, что пока еще не произошли, и, возможно, никогда не произойдут, я вновь столкнулась с отходняком. Сначала делаю, потом думаю, как и всегда. Рыдания остановить не получалось, перед глазами стояло лицо Мустафы, такого маленького, смешного, невинного, хоть и немного невоспитанного. Мелькали в воспоминаниях кадры сериала. Как он взрослел, защищал свою мать, как влюблялся, женился и как погиб от руки отца. Теперь ничего этого не случится. Из-за меня. Я всего его лишила! Проплакав до самого утра, я уснула от бессилия. Проснувшись, я больше не ощущала прежней горечи и боли в сердце, там царила гнетущая пустота. Что сделано, то сделано, решила я. Если богам будет неугодна смерть Мустафы, они его защитят. Махидевран, кстати, жаль не было совершенно. Она была откровенно глупой и опасной в своих заблуждениях. Из-за нее пострадало немало людей, и мне совершенно не было стыдно избавиться от такой неприятной женщины, как она. На Айше, быть может, у меня и не поднялась бы рука, но вот Махидевран, которая была способна послать яд в покои султана не вызывала ни капли сочувствия. Помня о главном правиле колдовства — отпусти ситуацию, я постаралась как можно скорее вернуться в привычный ритм жизни, не думая ни о беременности, ни о возможных смертях Мустафы и Махидевран. Успокоиться получилось лишь через несколько дней, и дальше все вновь вернулось на свои места — я посещала Сулеймана, радовалась взрослению Мехмеда, старательно поддерживала хорошие отношения с Нигяр и Сюмбюлем и периодически навещала валиде-султан. Не сказать, что Айше Хафса была мною довольна, все же Сулейман демонстрировал ко мне ярую привязанность, других женщин принимать не желал, и, как мне кажется, валиде стала опасаться моего окрепшего влияния на падишаха. Еще в своей реальности я думала о том, что ненависть Айше Хафсы была обусловлена не столько поведением Хюррем, сколько ее личным стремлением стать единственной, чье слово имеет вес в глазах Сулеймана. Хафса была первой, кто удостоился титула валиде-султан, имела благородное происхождение, и, видимо, по этой причине считала, что рабыни не могут вмешиваться в дела государства, особенно через постель. Пока я не лезла в политику, валиде не выказывала прямого недовольства, но охлаждение в наших отношениях заметили все. Надеюсь, войны между валиде и хасеки все же удастся избежать. До отъезда государя оставалось лишь две недели, июньская жара сводила с ума, Мехмед уже активно ползал и говорил отдельные слоги, а я заметила приливы утренней тошноты. В первый раз излив завтрак в недра клозета, я едва не запрыгала от радости. Получилось! Через девять месяцев на руках у меня будет Шехзаде Селим! В мои покои тут же была вызвана повитуха, которая и подтвердила радостное событие. В гареме устроили праздник, но Сулейман на него не пришел, и даже поздравление его вышло весьма формальным — передал с Сюмбюлем подарки, вот и все. Конечно, можно было бы списать это на занятость перед походом, но я понимала, что действие приворота окончилось. Скоро государь уедет и его не будет около года, так что повторять колдовство сейчас не имело смысла, оно все равно рассеется раньше, чем Сулейман вернется. Отсутствие прежнего внимания султана вкупе с беременностью сказались на мне не очень хорошо. Я много плакала, меня не покидала тревога, казалось вот-вот свершится что-то ужасное. Задним местом я чувствовала, что приближается реализация и моих порч, однако, что Махидевран, что Мустафа выглядели довольно бодрыми, ничто, как говорится, не предвещало беды. Эта змея, к тому же, умудрилась несколько раз посетить Сулеймана в прошлом месяце, но я надеялась, что даже если Махидевран и удалось понести, то порча избавит меня и от соперницы и от ее нового ребенка. Султан, наконец, покинул столицу, и от этого лишь щемило сердце. Я была уверена, что Сулейман вернется целым и невредимым, но при этом понимала, что все время разлуки ему будет плевать на меня, и единственное внимание, которое я получу, это беспокойство о здоровье моих Мехмеда и будущего Селима. Тем временем, Айше уже ходила с большим животом, приближалась дата ее родов. Я решила не покидать покоев в ближайшее время, не желая общаться с Махидевран, что заметила ослабление моих позиций и принялась активно возвращать авторитет в гареме. Спустя три дня в мои покои ворвалась взъерошенная Гюльнихаль. — Госпожа, там такое! Такое! — Она металась, теребя пальцы, даже не зная, как рассказать последние новости. А я уже поняла. Вот оно. С Махидевран и Мустафой что-то случилось. Отложив вышивку, с которой я неплохо освоилась в последние дни, я внимательно посмотрела на служанку. Сделав несколько глубоких вдохов, Гюльнихаль пригладила растрепавшиеся от бега волосы и сказала: — Шехзаде Мустафа и Махидевран Султан в лазарете! Говорят, их обоих отравили, в еде нашли яд, — девушка нервно оглянулась, — это ведь не вы сделали, госпожа? Не вы? — Она почти взмолилась. Я, моя милая Мария. Это сделала я. Чужими руками, но грех лежит на моей душе, пусть этого никто никогда и не узнает. Устало покачав головой, я ответила: — Разумеется, нет, Гюльнихаль. С чего бы мне заниматься подобным? Как самочувствие шехзаде и госпожи? Виновник уже найден? Русская рабыня испытала облегчение, но, увы, ничего нужного мне не знала. Не став мучиться неведением, я решила сама дойти до лазарета и все выяснить. Там столпилось много народа, узнать о состоянии старшего наследника и его матери пришли и валиде, и Хатидже, и множество евнухов с калфами. Неподалеку отиралась бледная как смерть Гюльшах. Почему-то отсутствовал Сюмбюль. Двери долгое время были закрыты, внутрь никого не впускали. Испуганная, будто постаревшая разом на десять лет, Айше Хафса, не выдержала и распахнула створки. В это время лекарь накрыла простыней лицо Мустафы. Внутри что-то оборвалось. Все знали, что это означает. Шехзаде мертв. Мне резко поплохело, градом полились слезы, кто-то подхватил меня, и, кажется, повел в сторону покоев. Я бормотала как безумная: — Мустафа… бедный Мустафа… Вспоминая этот момент, я благодарю всех богов, что все списали мое поведение на беременность и привязанность к ребенку, которого я знала с рождения, который прежде много времени проводил с моим покойным Мурадом, и никто не заподозрил меня в смерти Мустафы. Что произошло с Махидевран, и кто во всем виноват, я узнала лишь на следующий день, когда отошла от потрясения. Вопреки моим ожиданиям, канон в чем-то оставался каноном, и если Мустафе суждено умереть молодым, то мне ничто не помешало убить его, а вот Махидевран, которой было предначертано дожить до глубокой старости, даже навредить не удалось. Пока все ждали вердикта о состоянии Мустафы, Сюмбюль переворачивал гарем вверх дном в поиске убийцы, и ей, как ни банально, оказалась Айше-хатун. В ее покоях обнаружили тот же яд, что стал причиной гибели наследника. Даже без пыток, пришедшая в трепет от последних известий девушка, созналась, что подкупила служанку и велела той отравить Мустафу и Махидевран. Она уже видела себя на лаврах госпожи, ждала рождения сына и хотела заранее расчистить ему дорогу. Вот только мать главного наследника с самого утра чувствовала себя плохо и не притронулась к еде, а рвать ее начало по гораздо более приятной причине. Эта дрянь оказалась беременна! Пары ночей ей хватило, чтобы вновь заполучить ребенка, а вместе с ним шанс на внимание султана и сохранения титула. Небось, еще и высчитывала самые благоприятные дни! Я была в ярости, когда узнала о случившемся, куда лучше вышло бы, если бы Махидевран умерла, а Мустафа выжил, но судьба вновь распорядилась по-своему. Никто в гареме, в том числе и сама Махидевран, не праздновал ее беременность. Все погрузились в траур по умершему принцу, и я беспрестанно корила себя за это решение. Он был всего лишь маленьким мальчиком, а я отняла его жизнь, так просто, так легко, чужими руками. Судьба Айше Хатун была ясна как день. Сразу же после родов ее должны были казнить, и в этом тоже была моя вина. В сериале она, конечно, была дерзка и язвительна, но не способна на убийство, и если бы не моя порча, бедная Айше жила бы мирной жизнью, растила свою дочь. Михримах же останется сиротой, Махидевран, несмотря на смерть первенца, останется в фаворитах, а что будет со мной даже загадывать страшно. Находясь в апатии, я не сразу заметила, что поведение моего сына изменилось. Он стал вялым, слишком много спал, стал больше плакать и почти не пытался говорить, как прежде. Лишь спустя пару дней я забила тревогу, обнаружив, что у Мехмеда жар. Лекари столпились в моей спальне, проверяли сына, его постель, еду, кормилиц, слуг. Довольно скоро поняли, что он, по крайней мере не отравлен, но совершенно точно подхватил болезнь. Я похолодела. Любая болячка в шестнадцатом веке могла привести к смерти. Еще не изобрели антибиотиков, не умеют нормально лечить простуду, даже о современных нормах гигиены ничего не знают. С трудом подавив истерику, я приказала принести настойки на лимоне и малине и давать их Мехмеду. Как я помнила, в них довольно много витамина С, который укрепляет иммунитет и снимает воспаление. Настойки сильно разбавляли в воде и давали пить моему сыну, поскольку он был еще слишком мал, чтобы его организм нормально воспринял полноценные фрукты и их соки. Этой ночью я вновь дежурила у его постели и молила всех богов, чтобы мой Мехмед выжил, чтобы все обошлось. В голове зудела мысль, что это — расплата за смерть Мустафы, мое наказание за магию, за привороты, за дурные помыслы. Сменяя холодные компрессы на лбу моего мальчика, у которого снова разыгрался жар, я едва соображала от бессилия и усталости. Увы, я не сразу заметила, что по юбке растекалось кровавое пятно.