И рыбку съесть, и на х...

— Если ты думаешь, что тебе удалось так легко избавиться от Изабеллы, ты ошибаешься, Гюльфем! — Яростно отчитывала меня Валиде, — я прекрасно знаю, что ее отъезд — твоих рук дело, и я это так не оставлю! — Госпожа, чем я вам так не угодила?! — Я посмотрела матери Сулеймана прямо в глаза, резко вскинув подбородок, — пока мы жили в Манисе, вы любили меня, были добры со мной, я никогда не выказывала вам неуважения. Отчего вы так возненавидели меня, едва наш падишах взошел на престол? Вы строите мне козни, обвиняете во всех грехах, пытались отправить на хальвет мою служанку, вечно пытаетесь задеть меня. Чем я перед вами провинилась? Звонкая пощечина ужалила мое лицо. — Замолчи, Гюльфем! Как ты смеешь говорить со мной в подобном тоне? — Ноздри Хафсы раздулись от гнева, а сама она пошла красными пятнами. Я с вызовом дернула подбородком. — Ударьте еще, госпожа! Давайте, избейте жену своего сына-Повелителя, может это успокоит вас. Я любила вас словно родную мать, а вы только и делали, что вытирали об меня ноги. С меня довольно! Валиде-султан в самом деле замахнулась для повторного удара, но замерла, так и держа руку поднятой. — Убирайся! Не желаю тебя видеть! Возвращайся в свои покои и сиди там, пока я тебя не выпущу! Поджав губы, я вымелась прочь из ее покоев. Сулейман подложил мне свинью, решив замять дело с принцессой в гареме, и теперь гнев его матери обрушился на меня словно шквал сильного ветра. Кажется, весь ташлык сбежался посмотреть на то, как я фурией выскочила из опочивальни валиде-султан и вернулась в свои новые покои. Официально это было временное решение, пока ремонт в моих прошлых комнатах не будет завершен, но настроение валиде ясно дало понять, что в этих крохотных комнатушках мне придется подзадержаться. Щека все еще горела болью, когда ко мне без спроса ворвалась Сонбахар с приторно-счастливым выражением лица. — Гюльфем-султан, — нараспев протянула она, — как поживаете? Как ваши дела? Кажется, Валиде нынче недовольна вами. — Ради Аллаха, Сонбахар, уйди с глаз моих. Я сидела на тахте, потирая то пострадавшую щеку, то лоб. Меня не покидало ощущение, словно голову постепенно сжимает тугая резинка. Сердце бешено колотилось, и мне стоило больших усилий имитировать ровное дыхание, в то время как на самом деле я задыхалась от ярости. Сонбахар выбрала неудачный момент, чтобы поиздеваться надо мной. — А то что, госпожа? Убьешь меня и кинешь в воды Босфора, как несчастную Изабеллу? Одним движением я подскочила к проклятой хасеки, сжала ее горло и впечатала в стену. — Ты, ничтожество, немедленно убирайся отсюда! — Пальцы побелели от напряжения, но я даже не заметила этого, — поломойка валиде, ее верная собачонка, вот кто ты! Думаешь, если называешься хасеки, то и являешься ею? Сонбахар вцепилась в мою руку и захрипела. Я, словно очнувшись, ослабила хватку. — Не от моей руки смерти бойся, а от руки своей хозяйки. Мне, такие букашки как ты, не мешают Я оттолкнула женщину от себя, и отвернулась. — С ума сошла, шайтаново отродье, — сипло пробормотала соперница, думая, что я не слышу. Обессиленно упав на тахту, я мысленно поблагодарила Айджан и Гюльнихаль, которые увели детей в сад, как только стало известно, что меня вызывает валиде. Этот приступ ярости, никак для меня не характерный, был связан лишь с одним-единственным ощущением. Мне больше нечего терять. Я в любой момент могу погибнуть, и ничто не защитит меня. Мне не поможет предзнание, не поможет разум женщины 21 века, не поможет способность заглянуть в будущее и изменить его. Постоянная опасность. Постоянная бдительность. Но если прежде, даже видя неудовольствие валиде-султан, я не беспокоилась об этом — что мне могла сделать старая клуша, покуда в руках верная колода карт и пара защитных рун в рукаве — то теперь отчаяние захлестнуло с головой. Валиде винила меня, думала, что я с помощью женского коварства и лжи убедила Сулеймана выслать Изабеллу или вовсе убила ее, но любовь ослепила падишаха, и он тут же меня простил. Столь закостенелая в своих суждениях, столь привычная делить мир на чужих и своих, бывшая крымская принцесса даже не могла взять в толк, что ее идеальный план по второй женитьбе султана может не просто провалиться, но оказаться губительным для всей династии. А я даже не могла рассказать ей. Не могла оправдаться, вынужденная выслушивать оскорбления и угрозы, терпеть косые взгляды. Десяти минут не прошло с моего возвращение от валиде, как прибежала Сонбахар с такими же обвинениями. Знала заранее, очевидно, все уже обсуждено, обмусолено. Великие боги, как они достали! Я просто хочу выжить и вырастить своих детей. Чем я мешаю этим женщинам? Когда я марала руки в крови и влезала в гаремное дерьмо по самые уши, я была для них плохой, но едва затихла — стала еще хуже. Хотя ни валиде, ни девчонка у нее под юбкой никогда не страдали от моих действий. Может, зря? Больше всего хотелось насыпать им пепла с руной смерти под порог, но я не готова платить за их гибель, не готова вновь потерять ребенка или заболеть самой. И от Сулеймана помощи не дождешься, он никогда не любил разбираться в отношениях своих женщин. Прикрикнет, да велит слушаться его мать, вот и вся помощь. Зато и о моем сегодняшнем концерте он вряд ли узнает. Валиде не будет жаловаться на мое хамство, а Сонбахар испугается ябедничать на меня. В конце концов, не настолько же она дура. Мое лицо приобрело ровный цвет, дыхание окончательно успокоилось, и только помятая юбка платья выдавала недавний срыв, когда служанки вернулись вместе с детьми. Я пообедала с ними и поручила Гюльнихаль попросить Сюмбюля приставить двух слуг к моим покоям. Валиде, если узнает, может и запретить, но я снабдила служанку увесистым мешочком золота, так что не узнает. В крайнем случае попрошу охрану у мужа, должен же быть и с него какой-то толк. Детский щебет немного меня расслабил, и я с грустью отметила, что так и не смогла стать им хорошей матерью, слишком много времени тратя на сохранение их жизней. Может, когда они подрастут, у меня получится лучше? Малышня отправилась на послеобеденный сон, и я сама решила вздремнуть, как мое уединение нарушила донельзя счастливая Айджан. О, Аллах, им там дополнительное жалование что ли выдали? Чего она так светится? — Госпожа, Повелитель ожидает вас у себя сегодня вечером. Дьявол, ну за что? Меня, конечно, порадовала наша совместная ночь в мраморном павильоне, но для меня это было не более чем минутной слабостью, излишней мягкостью, которой я поддалась от его сладких слов. Для Сулеймана, видимо, все было иначе. Он был мною доволен и вознамерился возобновить регулярное исполнение супружеского долга. — Ступай, Айджан, начнем подготовку позже, я хочу немного отдохнуть. Вечер наступил неумолимо быстро. От дневного сна голова была тяжелая, мысли путались, и насупленное лицо никак не сочеталось с подготовкой к хальвету. Дурное настроение словно подстегивало меня гонять служанок туда-сюда, ни одно платье не нравилось, все казалось пошлым, крикливым и ярким. Наконец, остановившись на пыльно-розовом атласе, который предпочитала еще предыдущая хозяйка этого тела, я взяла украшения из шкатулки не глядя, и закрыла глаза, ожидая, пока Айджан меня заплетет. Тонко чувствуя мое настроение, невольница попыталась меня подбодрить: — Не печальтесь из-за валиде-султан, госпожа моя. Повелитель вас любит, и никому не позволит на вас клеветать. Я горько усмехнулась и промолчала. Наивная, юная Айджан, как и все рабыни, идеализировала султана, видя его по пять минут в год. Но я этого человека знала уже много лет, и таких иллюзий не питала. Впрочем, смахивать розовую пудру с мозгов служанки, у меня настроения не было. Не время еще. Хоть я и тащилась как улитка, золотой путь все равно показался мне слишком коротким. Прямо у дверей я нацепила самую счастливую маску, на какую была способна, и вошла в покои супруга. Сулейман, едва завидев меня, чему-то умилился столь сильно, что его глаза увлажнились. — Моя прекрасная роза, ты выглядишь также, как и в тот день, когда я впервые увидел тебя. Ты не могла угодить мне сильнее. Ах, вот оно что. Я выбирала самое неприметное платье, а оно оказалось почти семейной реликвией. Ладно, пусть примет на свой счет, мне не помешают дополнительные очки в его глазах. Мужчина прижал меня к себе, и я тут же ощутила его радость от встречи. Липкие влажные поцелуи покрывали мою шею и лицо, а я обняла его спину, надеясь, хоть немного скрыть свое недовольство. Он был все тем же привлекательным мужчиной, что и семь лет назад, когда я встретилась с ним, но сейчас я не хотела его. Не хотела делить с ним ложе, после того, что случилось утром, не хотела исполнять свой долг. Он, казалось, не замечал скупости моих движений, поглощенный желанием удовлетворить свои потребности. Едва мы переместились на кровать, я закрыла глаза и приоткрыла рот, притворяясь нежной и расслабленной. От некоторых, особо резких движений, было больно, и я вскрикивала, что Сулейман принимал за наслаждение. Его толчки казались механическими, и даже когда он прикасался к некогда чувствительным точкам, я ощущала не более, чем прикосновение к плечу. Да когда ты уже закончишь? Почему так долго? Он перевернул меня, и это позволило мне не скрывать гримасу отвращения. Наконец, супруг испустил животный стон, и отлип от меня, откинувшись на подушки. Я прижалась к его груди, едва приподняв уголки губ. Кажется, ничего не заметил. Быстро закрыла глаза и постаралась уснуть, игнорируя саднящую боль в промежности. Наутро мое настроение было ничуть не лучше. Хотелось сбежать подальше от этого дворца и супружеских обязанностей. Может, стоит съездить к Хатидже? Там до меня валиде не доберется, а за некоторое время и поостынет. Тут же высказала эту мысль Сулейману, и он неожиданно поддержал меня: — Понимаю, душа моя, тебе сейчас тяжело находиться в этих стенах, воспоминания о пожаре все еще свежи и ранят тебя. Поезжай в любое время, небольшой отдых не помешает тебе. — Благодарю вас, Повелитель, вы — единственный, кто заботится обо мне в этом дворце, — я крепко сжала его ладонь и заглянула прямо в глаза. На сердце отлегло, и Сулейман показался мне уже не таким отвратительным, как прошлой ночью. Обрадованная возможностью уехать хоть на неделю, я вернулась в свои покои, и тут же начала раздавать приказы служанкам: — Назлы, сообщи Сюмбюлю, что я поеду к Хатидже-султан. — Гюльнихаль, собери в сундук те платья, что принесли прошлым утром. — Айджан, подготовь одежду для Гевхерхан, Ахмеда и Махмуда, они поедут со мной. Работа в покоях закипела, и усевшись на тахту, я отвечала на тысячу вопросов своих помощниц. — Госпожа, а шерстяной костюмчик для Махмуда положить? — О, Аллах, ну конечно! Ноябрь на дворе, разумеется, он нужен. — А синее платьишко? — Оставь, возьми зеленое. — Госпожа, мне собирать вашу корону? — Нет, вместо нее пусть будет тиара. — А этот столовый набор? — Назлы, ты думаешь, у Хатидже-султан не из чего пить? — Айджан, упакуй зеркало. — Упакуй сама, Гюльнихаль, мне нужно шехзаде забрать. — О, Аллах, никто не хочет работать! Устав от этой суеты, я прилегла отдохнуть. Мы выдвинемся лишь послезавтра, ведь приготовлений потребуется немало, да и госпоже нужно время, чтобы подготовить для меня покои, но на душе у меня стало легко и спокойно. Хоть ненадолго я вырвусь из этого гадюшника, подальше от Валиде и ее ручной псины. Спустя два дня, я ступила на чуть влажную после дождя траву в саду своей золовки. Та встречала меня вместе с Сафие и маленьким сыном, излучая довольный и здоровый вид. — Гюльфем, дорогая, как хорошо, что ты приехала, — Хатидже крепко обняла меня, и тут же взяла на руки малышку Гевхерхан, перехватывая ту у Назлы. — Какая сладкая кроха, совсем как мой Мехмед. Я ласково улыбнулась: — Когда подрастут, будут играть вместе. Как вы себя чувствуете, госпожа? Мы свернули в сторону дворца, свита медленно семенила за нами. Хатидже, в несвойственной ей манере, тяжело выдохнула. — Только ты и спросила меня об этом. Всех вокруг интересует как поживает Мехмед, как он растет, хорошо ли покушал. Ибрагим совсем занят делами, а я даже отлучиться никуда не могу, матушку не видела с конца лета. С ума можно сойти в этих стенах. — Не печальтесь, госпожа моя, я для того и приехала, чтобы немного вас развлечь. Скоро ваш сынок подрастет, и вы сможете вновь приезжать в Топ-Капы, когда пожелаете. Я искренне посочувствовала Хатидже, и впервые задумалась о том, насколько ей должно быть одиноко в этом дворце. Не оттого ли она сошла с ума в сериале? Здесь рядом с ней есть Сафие, а тогда совсем никого не было. Нас устроили в хороших покоях с видом на сад, Назлы осталась приглядывать за младшими, а Махмуд вместе со мной отправился на ужин. Местные служанки помогли его накормить, а затем отвели спать. Стоило мальчику уйти, как Хатидже удивительно прямолинейно спросила: — Он ведь не твой сын, и ты все равно взяла его с собой? А старших, родных детей, оставила во дворце? — Махмуд еще очень маленький, госпожа, и он не знает, что я не его мама. Мехмед, Михримах и Разие уже достаточно взрослые, чтобы понимать, что мама уехала и скоро вернется, а он еще нет. — Я сделала глоток травяного чая, — и Махмуд не виноват в том, что случилось с его матерью. Я буду оберегать его также, как и родных сыновей. Хатидже прищурилась: — Ты не веришь в то, что та хатун и в самом деле была виновна, не так ли? — Не вижу смысла скрывать, — я пожала плечами, — Дженнет была покорной и тихой рабыней, у нее не было никаких амбиций. Мне еще тогда казалось, что она не могла так поступить. — А кто же мог? — Не хотелось бы клеветать на кого-то, но, сами подумайте, госпожа, кто более всех был уязвлен появлением новых фавориток? — Сонбахар, — сказала Хатидже, — я тоже так подумала, и сказала матушке об этом, но она отмахнулась от меня. — Валиде ее очень любит, — дипломатично сказала я. Хатидже вздохнула. — Моей матушке пришлось многое пережить. — Хатидже ненадолго прикрыла глаза, — гарем моего отца отнюдь не был райским местом, и даже ее высокое положение не могло этого изменить. Она привыкла защищать то, что ей дорого даже самыми суровыми методами. — Я понимаю… — Нет, не понимаешь, Гюльфем, — перебила меня султанша, — Валиде не боялась самому султану бросить вызов, лишь бы защитить нас. Она кажется жестокой, знаю, но тебе не следует обижаться на нее. Матушка лишь печется о благе нашего Повелителя. Она боится, что с ним случится, тоже, что с его отцом. — Вы уже и о нашей ссоре знаете, — усмехнулась я. Вести дошли удивительно быстро, шпионы у нее что ли в Топ-Капы? Но вместо этого я спросила, — а что случилось с Селим-ханом? Хатидже подобралась и будто не сразу решилась ответить. Она отвела взгляд, словно впервые изучая расписанную стену, и лишь когда тишина стала совсем невыносимой, произнесла: — Ты ведь помнишь то ужасное происшествие в Манисе. Отравленный кафтан. Я кивнула. — Мой отец не сам принял это решение, — продолжила Хатидже, — его в этом убедила Басма-хатун. Она тогда была беременна, и всех уверяла, что родит Шехзаде. Селим-хан поверил, что Сулейман и впрямь готовит заговор против него, и отправил этот кафтан. — Вот как, — что ж, это многое объясняло, но не заставило меня проникнуться теплыми чувствами к свекрови. — А что же все-таки случилось с Изабеллой? Ты и впрямь в Босфоре ее утопила? — Глаза султанши зажглись неподдельным интересом, — не бойся, я никому не скажу. Смешок сорвался с моих уст. — Обо мне и правда так говорят? Аллах помилуй, я ничего с ней не сделала. — Хатидже заметно приуныла на этих словах, — дело Изабеллы это государственная тайна, госпожа, вот люди и выдумывают всякие глупости. Я говорила вам, что принцессу рано или поздно выкупят родные, полагаю, так и случилось. — Так тебе ничего неизвестно? — Разочарованно протянула султанша. — Я знаю только то, что Повелитель распорядился отправить ее в венецианский монастырь. Видимо, оттуда ее заберут люди Карла. — Тут же я добавила, — Валиде очень хотела, чтобы наш государь женился на ней. Она мне прямо об этом сказала. Хатидже ничего не стала на это отвечать и сменила тему, заговорив о новой мастерице, что изготовила для нее чудесное кружево. Потом она пригласила Сафие, и та долго читала нам вслух. Было еще не очень поздно, но султанша извинилась и отправилась отдыхать. — Сафие-хатун, вы позволите задать вам личный вопрос? — Обратилась я к женщине, когда мы остались одни. — Конечно, госпожа, спрашивайте. — Женщина тепло мне улыбнулась, отложив книгу. — Вы ведь еще молоды и очень красивы, отчего вы остаетесь при нашей госпоже? Уверена, умнейшие и достойнейшие мужи Стамбула готовы бороться за вашу руку. Улыбка не сошла с ее лица, но глаза женщины наполнились болью. — Нет в мире мужчины, который смог бы заставить меня забыть о моем Мураде, прошло столько лет, а мне все еще кажется, что он вот-вот вернется с охоты и приласкает меня. Дай Аллах, никогда тебе не пережить такой боли, Гюльфем. Я взяла ее за руку, желая утешить и поддержать. Слов не находилось, но Сафие заговорила сама: — Так что для меня нет большего счастья, чем быть рядом с сестрой моего мужа и поддерживать ее. — Хатидже нуждается в верных друзьях, — заметила я, — вы хороший человек, Сафие-хатун, да убережет вас Аллах. Мы тепло попрощались, и я в очередной раз обрадовалась тому, как все сложилось. Даже если Хатидже испортит отношения с Ибрагимом, у него не будет под боком женщины, готовой отдаться ему, и возможно измены удастся избежать. Да и Сафие не оставит свою госпожу. Это хорошо. Неделя во дворце золовки пронеслась как один миг. Мы много гуляли, сплетничали, смеялись. Сафие каждый день читала нам стихи, и даже я сложила пару виршей, хоть и думала, что навсегда оставила искусство поэзии. Когда пришла возвращаться, Махмуд капризничал, не хотел уезжать и цеплялся за тетушку. Я его понимала, мне тоже не хотелось покидать столь гостеприимное место и Хатидже. В начале своего пути, я думала, что эта сестра султана мерзкая и истеричная, помня лишь ее финальный образ в сериале, но в реальности она оказалась совсем не такой. Быть может, мои усилия все же повлияли на это. Хотелось надеяться. Возвращение во дворец прошло тяжело, но едва мы с Махмудом отошли от этого, как время потекло быстро. Я сидела тихо, Валиде не хотела меня видеть, и лишь изредка служанки доносили, что в гареме все спокойно. Стоило мне расслабиться, как в середине декабря прошел слух, что мать падишаха заболела и слегла. Как и положено было баш-хасеки, я навестила ее, сильно удивившись такому отклонению от канона. Ей было рано умирать и даже болеть. Сама Хафса была бледна, говорила мало и с трудом, быстро устала от нашего присутствия, и мы с детьми вернулись восвояси. Лекари бегали вокруг валиде, но никто толком ничего не знал. То ли засекретили, то ли и правда ясности не было. Сама ходить к свекрови я перестала довольно быстро, а вот старшие дети навещали ее каждый день. Михримах особенно часто задерживалась у бабушки, и Айджан даже как-то сказала: — Валиде-султан очень любит нашу маленькую госпожу, рядом с ней она прямо расцветает. Дай Аллах, валиде-султан скоро поправится. Я была совершенно не против, чтобы моя девочка навещала Хафсу, тем более, что та очевидно не болела ничем заразным. Эх, где мои карты! Хоть бы узнала, чем закончится дело, да и отчего все началось. Может попробовать вызвать вещий сон? Той же ночью я нанесла себе на лоб розовым маслом руну Ансуз — руну знания и мудрости, прося ее показать мне во сне, что произошло с валиде-султан. Ночь прошла беспокойно, я часто просыпалась и снов не запомнила. Во мне теплилась надежда, что ответ придет на следующую ночь, но его не было. Оставив это пустое занятие, я решила просто понаблюдать. Через пару дней, когда Михримах в очередной раз вернулась от бабушки, мы сели обедать. Моя малышка вдруг отставила тарелку, обхватила себя руками и мелко задрожала. — Михримах? Что с тобой? — Я подскочила к ней. — Мама… — жалобно пропищала она и обмякла на моих руках. — Лекаря! Скорее! Айджан, Назлы, где же вы?! Целители прибежали быстро, сунули Михримах что-то вонючее под нос, отчего ее вывернуло в подставленный тазик. Мне не понравилось увиденное, но еще до того, как мысль успела оформиться, Айджан воскликнула: — Яд! Госпожу отравили! — Немедленно проверьте все, что есть на столе! — Я закричала, вцепившись в плечи малышки. Теплые руки Гюльнихаль отстранили меня от дочери. Она забормотала: — Госпожа, вам нужно прилечь, не стоит волноваться, все будет хорошо, лекари помогут. — Михримах-султан ничего не съела, — Назлы сказала это тихо, но для всех ее голос прозвучал как гром. Лекари засуетились. Я пересела на тахту, сгорбившись, добела вцепившись в обивку, раскачивалась как маятник. Кто-то отравил мою дочь, и неизвестно, что с ней будет дальше. Смерть дышит мне в затылок, а я ничего не могу с этим сделать. Даже не могу узнать, кто это сделал! Не знаю, сколько прошло времени, покои заполонили чашнигиры, на пороге показался Сулейман. Я кинулась в его объятия, отчаянно нуждаясь в поддержке. Сулейман поглаживал меня по спине, попутно что-то спрашивая. Наконец, знающие люди вынесли вердикт: — На столе госпожи нет яда. Ничто здесь не отравлено. После промывания желудка, Михримах пришла в себя. Ее перенесли на кровать, вокруг нее столпились слуги, лекари, дегустаторы. Сулейман взял дочь за руку и спросил: — Свет мой, что ты кушала сегодня? Где была? Слабым голосочком она сказала: — Я у Валиде пахлаву ела… Сулейман странно посмотрел на меня. Затем снова на дочь, а затем перевел взгляд на слуг. Ему даже не нужно было озвучивать приказ вслух, лекари и чашнигиры помчались в покои матери султана быстрее ветра. Сулейман поцеловал малышку в лоб и ушел, оставив нас одних. Я сидела на коленях рядом с постелью Михримах, сжимая ее ладошку. Слез у меня не было. Айджан заставила меня оставить ребенка и сама занялась ею, препроводив меня в постель. Я лежала, уставившись в потолок, пока глаза не высохли до боли. В прошлый раз, когда на моем столе оказался яд, я не паниковала. Не так сильно. Я почувствовала, что грозит опасность, сумела ее отвести. Сейчас такого не было, и это пугало едва ли не сильнее смерти. Меня разбудил Сюмбюль-ага ранним утром. Его присутствие удивило меня, с чего бы евнуху пребывать в моих покоях? Он был помятым, смурным и смятенным. — Госпожа, — запнулся на полуслове, — вас Повелитель вызывает к себе. Я подскочила одним движением: — Отравительницу нашли? — Повелитель вам все объяснит, идемте. Кое-как одевшись, я едва не бежала за Сюмбюлем. Сулейман ждал меня, стоя ко входу спиной, что настораживало. Он обернулся лишь после моего приветствия. Впервые за семь лет я видела столько боли и разочарования в его глазах. — Гюльфем, это правда? — Что — правда, Повелитель? — Ты столько лет была рядом со мной. Я подарил тебе весь мир. Вознес так высоко, как не возносили ни одну женщину в мире. У тебя было все, о чем можно мечтать, и даже больше. Чего тебе не хватало, Гюльфем? Ради чего ты отравила мою мать? Сердце пропустило удар. Колени ослабли, слова застряли в горле, слезы навернулись на глаза. Это Валиде ему сказала? Решила, что я собралась избавиться от нее? — Сулейман, я… — в горле пересохло, и мой голос звучал совсем тихо, — я не делала этого. — Кто тогда? Кому это было выгодно? — Он горько усмехнулся, словно хотел, но не мог поверить в мои слова. — Сонбахар! — Отчаянно воскликнула я. Усмешка стала сардонической. — Ты думаешь, я слеп, не ведаю, что происходит в моей семье. Сонбахар куда больше фаворитка Валиде, чем моя. Она заглядывает моей матери в рот, слушает каждое слово, и подчиняется во всем. Солнце должно встать на западе и сесть на востоке, чтобы Сонбахар осмелилась на это. — Но это правда! — Взмолилась я, — она поняла, что валиде использует ее! Падишах отвернулся, глядя куда-то в сторону балкона. Отошел на несколько шагов к столу, задумчиво потер переносицу, и наконец сказал: — Я думаю, ты специально уехала к Хатидже, чтобы отвести от себя подозрения. Думаю, ты решила избавиться от Валиде после вашей ссоры. Матушка была не права, унизила тебя, и ты захотела мести. Ты подкупила кого-то из слуг Валиде, и те подливали небольшие порции яда каждый день. На взрослого человека он действовал медленно, и все выглядело как болезнь, а затем наступила бы смерть от естественных причин. И ты стала бы управляющей гарема. Ты не боялась отпускать Михримах и Мехмеда к ней, потому что не думала, что они что-нибудь съедят у нее, ведь приемы пищи дети проводят в твоих покоях. Но вчера Михримах задержалась у Валиде и съела немного пахлавы. Для маленького ребенка порция яда была недостаточна, чтобы убить, но достаточна, чтобы вызвать отравление. Когда ты увидела это, ты очень испугалась, ведь поняла, что тебя вот-вот раскроют. А я, было, подумал, что ты любишь Михримах как родную дочь и беспокоишься о ней. Логика Сулеймана была безупречна. Все действительно выглядело именно так, но не было правдой. Я заметалась по покоям. — Да, мы поругались с Валиде. — Я кинулась к столу государя. — После этого ко мне пришла Сонбахар, и я сорвалась на нее. Сказала, что ей следует бояться валиде, а не меня. — Одним рывком я оказалась у камина, — и до этого я указывала ей на то, что Валиде лишь пользуется ею, чтобы навредить мне. И это правда! — Наконец, я остановилась. В глазах защипало, — если она сделала это из-за моих слов, то и на мне есть вина. Накажите меня за это, Повелитель, но не наказывайте за то, чего я не совершала. Я прижала руки к груди в умоляющем жесте. Сулейман долго смотрел на меня, словно пытаясь отыскать истину в моих глазах. — Скажите хоть что-нибудь, — взмолилась я. Его молчание причиняло мне почти осязаемую боль. — Ты отправишься в Старый дворец, Гюльфем. Вместе с дочерьми. Надеюсь, я не совершаю ошибку, вновь доверив тебе Михримах. Я словно катилась в овраг, и на моем пути не было ничего, за что я могла бы зацепиться. Невыносимая боль заполнила грудную клетку, так, что дышать стало почти невозможным. — Ступай. Еле переставляя ногами, будто во сне, я вернулась в свои покои. — Мы уезжаем, — я не узнала собственного голоса. — Назлы поедет со мной. Гюльнихаль, Айджан, вам доверяю своих сыновей. Не спускайте с них глаз. Приготовления я не запомнила вовсе. Все казалось нереальным, ненастоящим, словно некий злобный демиург решил поиграться с моей жизнью, решив, что я страдаю недостаточно сильно. На мою ссылку пришли поглазеть многие. Весь гарем толпился на балконе, глядя как я, в сопровождении свиты, покидаю Топ-Капы. Стеклянную тишину прорезал голос: — Стойте, госпожа! Мелко семеня, отчего черные кудряшки трепетали, словно на ветру, ко мне подбежала Рухсар. Совершенно панибратски, нарушая всякий протокол, и, наверняка, настраивая этим против себя весь гарем, фаворитка мужа обняла меня за плечи и сказала: — Я знаю, что вы невиновны, госпожа. Не отчаивайтесь, истинный виновник будет наказан, и вы вернетесь во дворец. А пока я позабочусь о ваших Шехзаде, чтобы не случилось чего. Забавно. Я не замечала эту женщину, попросту игнорировала ее существование, считая ее не больше букашки. Но сейчас она была единственной, кто верил мне, и в силу своих возможностей хотела помочь. Я вымученно улыбнулась. — Спасибо, Рухсар. У тебя доброе сердце, да благословит тебя Аллах. Мы погрузились в карету. Мне предстоял путь во дворец слез. В место, где продолжала жить и здравствовать Махидевран.