И рыбку съесть, и на х...

Пересменка стражи длилась всего пятнадцать минут. У нее было только это время, и ни секундой дольше. Самое долгое — добраться от прачечной, выбранной наблюдательным пунктом, до покоев Валиде. Она льнула к каждому углу, то и дело оглядываясь. Никого. Тишина стояла такая, что даже один чрезмерно твердый шаг мог отдаться эхом. Госпожа дала ей собственную обувь на эту ночь: очень мягкие тапочки из шелка, скрадывающие звук поступи. Эла-хатун вновь опустила на них завистливый взгляд. «Ничего, я десять таких себе куплю! Когда закончу… О, Аллах, когда закончу…» Дверь открылась без звука, без скрипа. Она в последний раз бросила взгляд за спину. Пусто. Не удержалась от глубокого выдоха. Никто ничего не видел. Теперь — главное успеть уйти. В покоях валиде-султан пахло полынью, мятой и лимоном. От густого, терпкого запаха мгновенно запершило в горле. Эла сглотнула, боясь выдать себя кашлем. На тахте в изножии кровати никого не было. Госпожа говорила, что позаботиться об этом. Единственным — все еще — живым существом в опочивальне была сама мать падишаха. В окружении парчовых и бархатным подушек, она лежала на шелках, расшитых золотом, ее грудь едва вздымалась. Даже на грани смерти эта женщина не теряла блеска и роскоши. Эла взяла одну, сжала ее края до вмятин. Госпожа говорила, это не сложно. Просто положить сверху и надавить. Времени было мало, нужно спешить, но Эла не могла. Она все еще прижимала подушку к себе, словно защищаясь от всемогущей матери султана, и внимательно вглядывалась в ее лицо. Такие как она, никогда не видели так близко главную женщину в гареме. Свет луны был слабым, сглаживал морщины и пигментные пятна на лице Айше Хафсы. Веки Валиде дрогнули. Этот едва уловимый, как взмах крыла бабочки, жест разбил оцепенение Элы. Страх, холодный и липкий, ударил в голову. Если старая львица откроет глаза, если она закричит — всё кончено. — Простите, — выдохнула Эла. Она зажмурилась и с силой обрушила тяжелую парчовую подушку на лицо матери падишаха. Слабый вскрик потонул в бархате. Эла навалилась всем телом, чувствуя, как под ней судорожно дернулось хрупкое, иссохшее тело. Тонкие пальцы Валиде впились в запястья служанки, царапая кожу, пытаясь оторвать смертоносную тяжесть. Но сил у умирающей женщины не было. «Умри! Ну же, умри!» — билось в голове Элы в такт бешеному стуку сердца. Сопротивление слабело. Руки Валиде разжались и безвольно упали на одеяло. Ноги перестали дергаться. Под подушкой наступила страшная, ватная тишина. Эла, тяжело дыша, медленно приподняла подушку. Мутные, остекленевшие глаза Валиде смотрели прямо в потолок. Рот был полуоткрыт в безмолвном крике. Она сделала это. Эла попятилась, прижимая к груди орудие убийства, словно щит. Ей нужно уходить. Сейчас же. Она развернулась к двери, делая шаг… и замерла. В дверях стояла Дайе-хатун. Хазнедар гарема застыла с подсвечником в руке. Её взгляд скользнул от мертвой госпожи к служанке, сжимающей подушку, и к ногам убийцы. К тем самым дорогим шелковым тапочкам, которые так неуместно смотрелись на рабыне из прачечной. Свеча в руке Дайе дрогнула. — Убийца! — крик, полный боли и ярости, разорвал ночную тишину дворца. — Стража! Эла дернулась к окну, но ноги запутались в длинном подоле. Она рухнула на ковер, выронив подушку. Через мгновение комнату наполнил топот тяжелых сапог, факелы осветили мертвенно-бледное лицо Валиде-султан. — Обыщите гарем! — Голос Дайе сорвался на петушиный визг. Она не узнавала сама себя. — У нее должны быть сообщники! Найдите всех! Подсвечник в ее руке ходил ходуном, горячий воск брызгал на пальцы, на манжеты платья, но хазнедар не чувствовала ожогов. Она хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, грудь ходила ходуном, кафтан трещал. — Лекаря! — прохрипела она, срывая горло. — Повелителя! Грубый ботинок евнуха придавил спину Элы. Она заскулила от боли, и стражник мстительно пнул ее по ребрам. Дайе утерла влагу с щек, возвращая зрению фокус. Она поднесла огонь совсем близко к лицу убийцы, так, что та ощутила запах паленых волос. — Кто ты?! Назовись! Евнух убрал ногу, резко дернул Элу за руку, вынуждая подняться. Локоть саднил, ноги подкашивались, она не осмеливалась поднять взгляд. Дайе прищурилась, изучая ее: — Прачка, — взгляд хазнедар дошел до обуви, — что за.? Она не успела договорить, как раздался зычный голос другого охранника: — Мы схватили эту хатун! Это служанка хасеки Сонбахар. Она поджидала кого-то в прачечной. На ковер швырнули еще одну девушку. Она так и не выпустила из рук веревку и холщовый мешок. Глаза Элы расширились от ужаса. Эта женщина, Фатьма-хатун, должна была ждать ее в прачечной с деньгами и тайно вывести из дворца. Так обещала госпожа. Вот только денег при ней не нашли, зато… — Это Сонбахар-султан приказала! — Отчаянно закричала Эла. Госпожа предала ее, обманула с самого начала. Она не будет молчать. Фатьма дернулась, пытаясь подняться, но стражники прижали ее к земле. — Лжешь, змея! — прошипела служанка Сонбахар, но в её глазах плескался животный страх. Веревка в её руках лежала на ковре грязным, неопровержимым доказательством. В этот момент гулкие шаги в коридоре заставили всех замереть. Стражники вытянулись, склонив головы. В дверях, заслоняя собой свет факелов, возник Султан Сулейман. Он не смотрел ни на убийцу, ни на её сообщницу. Его взгляд был прикован к кровати, где в неестественной позе, с открытым в безмолвном крике ртом, лежала Валиде. Сулейман медленно вошел в комнату. Воздух стал тяжелым, как перед грозой. Он подошел к матери, коснулся её еще теплой руки и замер. Никто не смел дышать. Затем Падишах медленно обернулся. Его лицо было бледным, как мрамор, и таким же застывшим. — Кто? — тихо спросил он. Эла, всхлипывая и размазывая слезы по лицу, поползла к его сапогам, но стражник удержал её. — Повелитель! — закричала она, захлебываясь словами. — Меня заставили! Сонбахар-султан… она велела мне это! Она судорожно указала на свои ноги. Дайе-хатун, которая до этого стояла словно окаменевшая, вдруг шагнула вперед. Она подняла подсвечник, освещая обувь убийцы. — Повелитель, — голос хазнедар дрожал от сдерживаемой ярости. — Взгляните. На ногах простой прачки, среди грязи и крови, сияли изящные шелковые туфли, расшитые жемчугом. Слишком дорогие для служанки. Слишком знакомые. — Я видела их сегодня утром, — тихо, но отчетливо произнесла Дайе. — На Сонбахар. Взгляд Сулеймана скользнул по туфлям, затем переметнулся на веревку, лежащую рядом с Фатьмой — личной служанкой его фаворитки. Пазл сложился. Туфли как плата или маскировка, веревка — чтобы замести следы. В глазах Повелителя не было гнева. Там была пустота, страшнее любой ярости. — В темницу их, — его голос прозвучал глухо, как удар земли о крышку гроба. — Обеих. И привести ко мне Сонбахар. Сейчас же.