Песни познания

Вергилий дёрнул рукой. Мягкий ремень так и не поддался; остался на месте, словно он был чудовищной гончей конца времён, а эти ремни — шнуром, цепью или как её там называли, скандинавская мифология не была его коньком, Глейпнир. Он дёрнул ещё раз. С тем же успехом. Это так… странно. Вергилия тошнило от этого расщепления. Он лежал, немощный, похожий на обескровленную тушу белого оленя, на больничной койке. Копья нечестивого бога, пробившие его ломкую грудь, распявшие его посреди святой черноты Ада, держали его над кромкой смердящего кровью озера. Правое запястье гудело и ныло. Вергилий вдоволь на него насмотрелся, пока его зашивали ангелы смерти, дети Самаэлевы. Он видел, как скруглённая серпом игла впивалась в его кожу, стягивала открытый рот раны, заставляла её подавиться и захлебнуться. Чёрный маркер с кожи так и не стёрли. Данте написал на плече время наложения жгута. Раздался звук. Вергилий, если бы мог, повернул бы голову. Посмотрел бы, что нечестивый, трёхокий и исполненный мраморно-белых кистей бог ему готовит.

И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные.

— Откровение Иоанна Богослова, глава 13

Пока что Он готовил ему шаги. Лёгкие-лёгкие, как перестук дощечек по кедровым полам в японских храмах. Они там были, когда Вергилий был ребёнком. Отец водил их. Отец… Воспоминание об отце вызвало такую острую волну печали, что Вергилий едва не взвыл. Спасало только то, что у него были более весомые поводы для воя. Где он? Возможно, он и правда в Аду. Ведь все эти шорохи и скрипы, рёв и свист копий в его голове, боль в иссечённых терновыми путами пальцах и плечах должны что-то значить? Вдруг это и есть — конец? И, поднося к запястью опасную бритву, он не избавился от зверя, что вышел из моря, а наоборот — отдался в его полную, безраздельную, выворачивающую наизнанку власть?

И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонилась дракону, который дал власть зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?

— Откровение Иоанна Богослова, глава 13

— Мистер Карнарвон? — зверь, подкравшийся мягко, как пречистый священник, заговорил вкрадчивым голосом. Его сложно расслышать. Пациент, привязанный к койке в двух шагах от изножья Вергилия, почему-то решил, что угроза страсбургским судом станет весомее, если прокричать её во всю глотку: громкую, как макабрический вой духовых на тринадцатой с половиной минуте «Die Toteninsel». — Вы можете говорить? — не унимался зверь. Вергилий видел, что он выглядит как человек. Светловолосая женщина, чем-то похожая на его покойную мать. Как раз тот образ, который трёхокий бог мог бы избрать, чтобы залезть ему под кожу. „Лучше ответь ей. Это здорово облегчит тебе жизнь.“ — …а ты ещё кто? — зверь сделала вид, что не услышала его шёпота. „Это сейчас неважно. Просто сделай так, как я говорю, хорошо?“ — …как слышите, — выдохнул Вергилий. Язык ворочался с трудом — как будто его отрезали и вшили заново, не заботясь о том, как стыкуются между собой мышечные волокна, нервы и связки. Вергилию на мгновение показалось разумной идеей откусить его окончательно — так они ничего не добьются, только тем он спасётся от вечного заключения в этом смердящем кровью и серой Аду... „Не смей. Пожалуйста, не смей.“ — Хорошо, — зверь одолжила стул у медсестры; она села рядом, закинув ногу на ногу. — Можете сказать, какое сегодня число? — ...семнадцатое марта, — Вергилий помнил это хорошо: вчера он читал четвёртому курсу лекцию по «Волнам», но вытерпел только половину выделенных ему пяти часов. Окно разбилось, он нарушил технику безопасности, зверь из моря в который раз угрожал ему смертью. Кто-то из студентов спросил, как он себя чувствует. После этого вопроса Вергилий и понял, что дальше бороться не имеет смысла. — Вы знаете, где вы находитесь? В Аду. По этому Аду его тащили на третий этаж. И кто-то смеялся, и кто-то плакал. Кто-то спрашивал про живых родственников — отвечал не Вергилий, а один из ангелов смерти, проломивших его грудь копьями и распявших его над кровяным озером… — …в больнице? — Вергилий дёрнул рукой в третий раз, но та даже не шелохнулась — терновые путы держали его слишком крепко. — В психиатрической?.. Вроде туда попадают люди после попыток… сделать то, что Вергилий не довёл до конца. Он мог бы сказать, что жалеет о недоведённом. Он бы так и сказал, если бы дело коснулось одного Данте. Но тому показалось отличной идеей оставить «присматривать» за ним Неро, пока сам звонил в скорую. Неро, надо сказать, вёл себя очень по-взрослому. Слишком по-взрослому для двенадцати лет. Сидел рядом, бормотал что-то успокаивающее, и только взгляд выдавал его безотчётный ужас. Из-за понимания, что этот ужас существует только из-за Вергилия, он и не выдержал — ткнулся сыну в плечо. Кажется, плакал. Впервые со смерти отца. — Да, верно, — зверь сделала какие-то пометки на листе. — Вы думаете, я сошёл с ума? „Зато теперь ты можешь с полным правом читать записки Гарри Галлера.“ — …я не фанат Гессе… — пробормотал Вергилий. Зверь застрочила быстрее. Мелькание света на её ручке было таким невыносимым, что Вергилий отвернулся. — Я думаю, что вы не слишком хорошо к себе относитесь, — копия матери вздохнула с укоризной — так, будто Вергилий снова сделал что-то, что ей не нравится. — Нам придётся оставить вас в этой палате на две недели. А затем мы будем разбираться, что именно с вами происходит и чем вам можно помочь. — Привязывать меня обязательно? — Да. Вам вкололи препарат, из-за которого у вас понизилось давление. Вам категорически нельзя вставать в ближайшие два часа. Я бы советовала вам поспать. Это лучшее, что вы можете сделать. Она хочет усыпить его бдительность. Она хочет бросить его на алтарь и разделать, как жертвенное животное, чтобы гадать по его внутренностям. Она хочет… в общем, ничего хорошего она не хочет. Психиатры не тем занимаются. Да и болванки, созданные мерзейшей из мощей, тоже. „Но тебе и правда стоит поспать.“ — …может, всё-таки скажешь, кто ты такой? — дежурная сестра, пухлотелый идол из зелёного ноздреватого камня, с прищуром смотрела на Вергилия — но тому было всё равно. „Это… сложный вопрос. Я не знаю, поверишь ли ты мне.“ — У тебя есть имя?

— Мне только два дня. Нет у меня пока ещё имени. — Как же тебя назову? — Радуюсь я, что живу.

— Уильям Блейк, «Дитя-радость»

Вергилия хватило на усталый рык. Он хотел перевернуться набок, но ремнями привязаны оба запястья, он пригвождён к поганому плоскому камню алтаря, как жук к пробковой доске. Неудобно. Он никогда не любил спать на спине… «спать»? Он не собирался спать. Нет-нет-нет, только не так… „У тебя всё равно нет выбора. Ты устал, потерял много крови… к тому же, здесь больше нечем заняться.“ В этом можно усмотреть определённую логику. Он всё-таки в больнице, пусть бы и видит перед собой внутренним взором Ад — эсхатологическую мистерию, в которой он заменяет жертву, приносимую в конце времён. В больницах обычно спят. Чем ещё заниматься в больницах? „Тебя не тронут. Я посторожу.“ — Зачем тебе это? — язык Вергилия едва ворочался. Он устал. Он так чертовски устал. „Каждый человек обязан иметь заботу о себе. А я… если рассуждать логически, то я — это ты. И ты — это я.“ — Не вижу здесь никакой логики. „Со временем увидишь. А пока…“ Чья-то рука, прохладная и сухая, легла ему на веки и мягко их сомкнула. Вергилий не сопротивлялся. Уже не было сил. Не было сил настолько, что Вергилий даже не уснул — провалился в липнущую к пальцам, как мазут, черноту. Он мог только молиться, чтобы это было не навсегда. Потекли дни. Побежали, погоняемые скачкой фаэтоновых коней, ночи. Копия матери сдержала обещание — когда Вергилий проснулся, его руки уже были отвязаны. Копья вынули у него из груди, стало немного легче дышать. Поводов вставать с узкой койки у него не было. Всё, чем он занимался — смотрел в стену, жевал еду, которую ему приносили, и принимал лекарства. От лекарств его мутило, и голос, необходимый теперь голос, делался тише. Но кровяное озеро под ногами превращалось в изжелта-белый, несущий следы множества перестановок линолеум. Идол из зелёного ноздреватого камня обретал всё больше человекоподобных черт — неровно отстриженные волосы, мутные впалые глаза, пухлые пальцы с белыми полумесяцами ногтей. Зверь, выходящий из моря, выл и капал ядом вспененной слюны всё тише и тише. Он становился далёким — исчезал в мокрых недрах вместе с отливом. С тем отливом, которого Вергилий за месяц — месяц прошёл с тех пор, как он начал шарахаться от каждой тени, запирать дверь на все засовы и всё чаще просить Данте забрать сына на выходные, чтобы его не задело — нахлебался сполна. Но голос игнорировал лунные циклы. Он никуда не уходил. Он шептал: „Не говори со мной вслух. Я без труда тебя услышу, а остальным знать не нужно.“ — И всё-таки у тебя должно быть имя. „Нет у меня имени. Но можешь его дать, если тебе это важно.“ — …Ви? „И после этого ты удивляешься шуткам Данте про твой выбор имён...“ Почему-то это заставило Вергилия едва заметно улыбнуться. Щёки заболели. Он забыл, как это делается. Он не улыбался со смерти отца. Зверь не солгала и в другом: спустя две недели его перевели из «надзорки», как называли это место идолы, в обычную палату. Здесь тумбочка для личных вещей и всего две койки: одна его и одна — какого-то мальчишки, года на три или четыре старше Неро. Он не говорил. Лежал и смотрел в стену, словно мог увидеть там ползущие змеями строки богохульных имён. Вергилий не пытался разорвать молчание. Не понравилось ему, что теперь его вынуждали принимать пищу вместе с остальными. Мужчины и женщины ели вместе, персонал стимфалийскими птицами следил за ними. Иногда Вергилий продолжал слышать голоса, которых — по зрелом, не отравленном морской водой из зверевой пасти размышлении, слышать был не должен. Но, тем не менее… „Зато здесь нас не тронут?“ — Ты меня спрашиваешь? Ещё одна неприятность: на второй день пребывания в обычной палате — мальчик делал вид, что не слышит санитаров, и держал голову над подушкой второй час — его попросили… вернее, ему приказали пройти в кабинет. В кабинете сидели две женщины. Одну из них Вергилий видел — это была зверь, и с матерью их роднил только цвет волос. Пластика, жесты, колючий взгляд у неё были совсем не такие. Второй тоже была блондинка — миниатюрная, с планшетом в руках, примостившаяся в углу, прячущаяся змеёй в сухом разнотравье. — Добрый день, — зверь изобразила вежливую улыбку, но Вергилий не верил ей ни на грош. — Можете присесть. Это — наш психолог, мисс Лоуэлл. После того, как мы с вами побеседуем, она сделает несколько тестов. Это нужно, чтобы более точно определить, что с вами происходит. Вергилий опустился на стул перед столом, за которым сидела психиатр. Углы скруглённые, плавные, обточенные. Ни одного острого угла во всей комнате. Даже у стульев ножки прорезинены. „Это чтобы не скользили.“ — Сложно поверить, но я и сам догадался. Вергилию крайне не нравилось, что Лоуэлл оказалась позади него. Он, не спрашивая разрешения, повернул стул, чтобы захватывать её периферическим зрением. Лучше снова оказаться на полу ванной, истекающим кровью, чем пустить незнакомца за спину. — Какое сегодня число? — похоже, зверь решила не менять тактику. Но на этот раз Вергилий не мог ответить. Дни текли неделимым потоком; ночи бежали, как чёрные породистые собаки — быстро, пленительно, достойно картин и совершенно одинаково. Лапа длиннее, корпус пониже — выход за рамки породы, исключение из «чистой линии». „…хорошо, давай подумаем. В надзорную палату кладут на две недели, на «свободе» мы второй день. Четырнадцать и два сам сложишь, или тебе подсказать?“ — Не помню, чтобы я просил тебя о подсказке. „У тебя такое смешное лицо, когда ты чего-то не понимаешь. Не хочу, чтобы его видел кто-то кроме меня.“ — …второе апреля? Или первое?.. — Вергилий подпёр голову рукой — от мыслей, любых, она тяжелела. Он хотел верить, что это из-за таблеток, а не из-за того, что он обезумел… …впрочем, какая разница, работает ли его голова или превратилась в проржавелый и позеленелый, истончённый в фольгу временем и кислым дождём станок. Такого, как он, ни на какой работе не потерпят. Зверь ответ не комментировала. Змея записала что-то в планшет — мельтешение её острых, одетых в белый халат рук раздражало Вергилия. Поэтому он снова передвинул стул, чтобы его не видеть. — На каком мы этаже? — На третьем, — Вергилий решил не удивляться вопросам — все психиатры на его памяти имели страсть к далеко идущим выводам из недостаточных посылок. Иногда Вергилий им завидовал. Он, как исследователь, не имел права на такую вольную интерпретацию, сколь бы правомерной она ему не казалась. — Хорошо, с этим разобрались… скажите мне вот что, — зверь посмотрела ему прямо в глаза. Это оказалось настолько внезапно, что Вергилий не выдержал — перевёл взгляд на свои сцепленные руки. — Почему вы пытались покончить с собой? Вергилий стиснул зубы. Как это можно объяснить человеку? Как это можно объяснить зверю — тому, кого уснувшая на мгновение мерзейшая мощь поставила над ним карателем?

И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелела.

— Откровение Иоанна Богослова, глава 13

— Вы хотели умереть? „Это звучит немного обидно.“ Настолько вопиющую ложь Вергилий не смог стерпеть: — Я не хотел умереть, — он поднял взгляд на зверя, но её это не испугало. — Я хотел, чтобы всё это кончилось. И если для этого надо умирать — то пусть будет так. Всё лучше, чем… было. — Что именно с вами было? Вергилий выдохнул сквозь стиснутые зубы. Ему совсем не хотелось выворачивать душу перед кем-то. „Всё будет в порядке, — Ви погладил его по волосам. — Закрой глаза и представь, что рассказываешь это только мне.“ — В бегстве нет нужды. Я справлюсь и с ней. Просто… не уходи никуда. — …месяца… получается, уже два назад у меня умер отец, — начал Вергилий. — Вернее, его убили. При абсурдных обстоятельствах… это не что-то, что легко отпустить. Я не имел права разваливаться, потому что у меня есть сын, и ему нужен рядом кто-то сильный… но мне всё время становилось хуже, и… и вот я здесь. — Соболезную, — зверь подняла брови. — Вы чувствовали в эти два месяца что-то… необычное? Голоса в голове? Какие-то пугающие образы? „Всё хорошо. Она это спрашивает, чтобы помочь.“ — Святая наивность… „Святая прагматичность. Ей за это деньги платят. Судя по свитеру — очень неплохие.“ — …сначала мне казалось, что за мной следят, — она хочет полную картину? Вергилий ей даст полную картину. — Потом пришёл зверь. Он вышел из моря, и от него пахло солью. Я пытался вести себя, как обычно… но потом он стал угрожать, что убьёт меня, и разверзнул пасть Ада. Я решил прекратить всё это раз и навсегда. Зверь молчала. Она что-то черкала. Вергилий не особенно вглядывался. Ему было всё равно. — И вы не пытались обратиться за помощью? — спросила она. — Сначала списал всё на смерть отца, — Вергилий сложил руки на груди. — Потом зверь сказал, что пострадать могут мои близкие… сейчас это всё кажется таким глупым… но тогда у меня не было причин ему не верить. — Допустим… были ли у ваших родственников какие-то психические расстройства? — Не знаю, — Вергилий покачал головой. — По матери нет, а отец никогда не говорил о своей прошлой семье. — Как вы чувствуете себя после лекарств? — …во мне больше не торчат копья, — Вергилий принялся барабанить пальцами по предплечью — ему казалось, что две недели в больнице вытопили из него любой намёк на жир и вытянули у него все мышцы; оставили ему только истончившуюся кожу и ломкие кости. — Этого достаточно, чтобы с ними мириться. — С чем именно мириться? — Да какая ей разница. Ей даже не интересно. „Тебе тоже не слишком интересно читать эссе по «Улиссу», которого половина курса даже не открыла.“ — …тошнота, вялость, не могу думать, — выдохнул Вергилий. — Сплю большую часть дня. Не вижу смысла бодрствовать. Зверь переглянулась со змеёй. Они поменялись местами, и не акцентируй они на этом внимание шарканьем туфель и скрипом мебели, Вергилий бы даже не заметил. Хлопнула дверь; зверь вышла из кабинета. — Итак… вы уже поговорили с коллегой, — змея была моложе — как цветущая весна рядом со знойным августом. — Если вы не против, я хочу уточнить ещё несколько моментов. Вы где-то работаете? — Редгрейвский университет, доцент кафедры британской литературы Нового времени. Также читаю модули по модернистской литературе… вернее, читал, — Вергилий опустил глаза на носки выданных ему больничных тапок — ему не нравилось, как они сидели на ноге, но хотя бы грели. Жаль, что перчаток нет. — Сомневаюсь, что меня оставят на должности после... всего этого. — Требования к профессорам куда как мягче, чем к школьным учителям, — змея склонила голову набок. — Так что мы не знаем этого наверняка. Вы упоминали, что у вас есть сын… у вас есть ещё живые родственники? — Брат. „Близнец.“ — Младше меня на семь с половиной минут, — продолжил Вергилий, проигнорировав поправку Ви. — Какие у вас отношения с братом и сыном? Вергилий задумался, как описать это коротко. — С братом… мы расходимся во мнениях по многим вопросам, но он всё ещё мой брат... а сын… Неро… он всегда заслуживал лучшего родителя, чем я. Особенно с учётом, где я сейчас. „Ты делаешь всё, что можешь. Кто же виноват, что ты оказался здесь?“ — Я, Ви. Никакой зверь не приказывал мне вскрывать вены. — У вас есть какие-то хобби? Может, что-то, чем вы любили заниматься в детстве? — Ничего с детства не изменилось, — немного раздражённо отозвался Вергилий — столь длинный разговор его утомлял. — Литература, поэзия, шахматы. Раньше мы с братом занимались фехтованием, но после рождения сына я бросил. Змея достала из папки, которую держала под своим планшетом, ворох каких-то бумаг и карточек. Они лежали белой стороной вверх, поэтому Вергилий понятия не имел, что на них написано. Потом начались тесты. Сначала ему велели отнимать от ста по семь — Вергилий пытался, но всё получалось медленно и очень неточно. Числа сыпались сквозь его пальцы, как крупная соль — чем крепче держишь, тем сильнее разъедает кожу. Потом были таблицы — пять на пять, как можно быстрее найти последовательность чисел. На третьей из пяти Вергилий был готов встать и уйти, но Ви, мягко гладивший его по плечам, не дал ему этого сделать. Затем ему велели запомнить десяток слов, и они тоже разлетались, будто стопка эссе по «Миссис Дэллоуэй» на сквозняке. Вергилий едва запоминал девять. Голова тяжелела и тяжелела; в конце концов, он полулёг на стол, положив голову на предплечья. Благо, его не останавливали. Потом опять было что-то на память — на этот раз с рисованием значков. Ви потешался над его линиями, кривыми и скачущими. — Как можно объединить три предмета в группу так, чтобы исключить четвёртый? — змея показала ему карточку, на которой были нарисованы книга, шуба, яблоко и роза. Всё черно-белое, линейное, намёточное; Вергилий, не поднимая голову с предплечий, с прищуром глядел на чернильные линии на бумаге. — Это уже слишком. „Я думал, тебе после «Волн» ничего не страшно.“ — …было бы славно перечитать, но вряд ли в местной библиотеке держат Вулф. „Странно, кстати. Разве знание, что творец такого масштаба испытывала схожие проблемы с теми, кто лежит здесь, не должно утешать?“ — …допустим, книга, роза и шуба созданы человеком, — Вергилий едва подавил зевок. Хотелось спать. Чертовски хотелось спать. — Лишнее яблоко. — Вы уверены? — змея явно считала ответ неверным, но не изменилась в лице. — Дикие яблоки всё ещё существуют и не отличаются формой от некоторых культурных сортов, — безразлично бросил Вергилий. — А настолько крупных роз в природе не встретить. Потом были ещё сколько-то не вызывавших затруднений карточек. Затем — оса, вентилятор, авиалайнер и гвоздь. — Лишняя оса, — едва заставил себя сказать Вергилий. — У неё покров хитиновый, а не металлический. Змея что-то чиркнула в протоколе. Вергилий не сомневался, что это было его приговором. После обследования Вергилия ещё на день оставили в покое. Библиотека отделения располагалась в кабинете психолога — она, когда Вергилий вошёл, оторвалась от своего компьютера через две с половиной минуты. — Добрый день, мистер Карнарвон, — змея обворожительно улыбнулась. — Мы с вашим лечащим врачом всё ещё обсуждаем диагноз, но завтра, думаю, со всем определимся. — Я могу воспользоваться библиотекой? — А. Змея пила его глазами, будто пыталась что-то разглядеть под его кожей, внутри его костей. — Сколько угодно. Можете взять книгу в палату, если не хотите сидеть в общем зале, — змея снова повернулась к монитору. Тома высились нестройными, разными по высоте, как колонны разрушенного землетрясением храма на юге Италии, рядами. Ни один из них не привлекал Вергилия. Что не психология, то философия — причём тех околорелигиозных направлений, фанатом которых он никогда не был. Ни Гоббса, ни Камю. Даже завалящего учебника по шахматам — и того нет. „Можем взять «Алису в стране чудес».“ — Уверен? „Когда ты читал её Неро, вам обоим нравилось.“ Воспоминание о сыне заставило к горлу подкатить ком — плотный, как змеиная свадьба, и острый, как скорпионово жало. Его затошнило от себя. От того, кто так и не стал Неро достойным отцом. От того, кто сломался — и покинул его. — …вы плачете? — змея смотрела на него. В её голосе — почти сочувствие. Вергилий не сомневался, что тот мальчишка, с которым он делит палату и который часами не может опустить голову на подушку, сочувствия достоин куда больше. — …это из-за таблеток, — Вергилий вытер глаза запястьем. Его жгло теплом солёной влаги. — Не обращайте внимания.

— Ну, хватит! — строго приказала она себе немного спустя. — Слезами горю не поможешь. Советую тебе сию же минуту перестать!

Она всегда давала себе хорошие советы, хоть следовала им нечасто. Порой же ругала себя так беспощадно, что глаза её наполнялись слезами. А однажды она даже попыталась отшлёпать себя по щекам за то, что схитрила, играя в одиночку партию в крокет. Эта глупышка очень любила притворяться двумя разными девочками сразу.

— Но сейчас это при всём желании невозможно! — подумала бедная Алиса. — Меня и на одну-то едва хватает!

— Льюис Кэрролл, «Алиса в стране чудес»

Назавтра Вергилий, не успевший толком прийти в себя, снова нашёл себя в кабинете, лишённом углов. Снова зверь, снова змея… „Это начинает становиться предсказуемым.“ — Судя по вашему состоянию и результатам коллеги, у вас параноидная шизофрения, — психиатры всегда идут сразу к делу, и зверь не исключение. Слова, конечно, страшные. Рокочущие. Не те, над которыми будешь стоять, как странник над морем тумана. И, тем не менее, Вергилий ничего из ряда вон не почувствовал. Просто слова. К тому же, он — до последних проклятых месяцев — не имел привычки отрицать реальность. И… да, не замечать, что он утратил рассудок, было бы неоправданным оптимизмом. Здравомыслящие люди не видят зверей, выходящих из моря, и не вскрывают вены на полу в ванной. — …и что это значит? — Это значит, что вы скоро сможете вернуться к обычной жизни… — похоже, в их паре за «человечность» — если это уместно говорить о слугах мерзейшей мощи — отвечала змея. — У вас позднее начало и хорошая реакция на лекарства… для вас это будет хроническим заболеванием вроде диабета. Если вы будете не забывать принимать лекарства и вовремя обращаться за помощью, ваша жизнь изменится не слишком сильно. — Свежо предание… „Как будто тебе так нравилось преподавание.“ — Проверять списанные с первой ссылки поисковика работы — нет. Остальное — вполне. „В архиве нас примут с распростёртыми объятиями.“ — Значит ли это, что меня скоро выпишут? — Нет, — звери умеют разрушать надежды. — Мы вас выпишем, когда будем уверены, что вы не представляете опасности для себя. — …я был не в себе, — Вергилий скрестил руки на груди — глухое раздражение билось в нём, как волны о волнорезы, когда на флагштоке береговой охраны полощется чёрный прямоугольник. — Если бы у меня был выбор — я бы ни за что так не поступил. — Все так говорят. Потом началось… лечение? По крайней мере, это называли так. Большую часть времени он просто скучающим взглядом обводил других невольных слушателей, слетевшихся, как грифы на падаль. Голос лектора — им оказалась, как не странно, не змея — дрожал и прерывался. — Студента за столько оговорок я бы на пересдачу отправил. „О, так ты всё-таки гуманист. Я бы на твоём месте просто ушёл.“ После первой же лекции — из которой Вергилий так и не уловил, почему ему поставили «параноидную шизофрению», а не, например, «шизоаффективное расстройство» — он подошёл к лектору и вытряс у него список литературы. Текст, даже самый недоступный, жевать слова не умеет. У змеи, по крайней мере, поставлена речь. Вергилий всё ещё слабо вслушивался в то, что она говорила. Он смутно угадывал что-то знакомое, слышанное, может, от кого-то из коллег: глубинные мысли, автоматические убеждения… — Как вы себя чувствуете? — змея остановилась на середине предложения. — …я не спал почти всю ночь, — Вергилий уже минут пять хотел поправить упавшие на лицо волосы, но не чувствовал никаких сил. — Так что… скверно. — Должно быть, из-за антидепрессантов, — змея снова чиркнула в блокноте. — И зачем с ними связываться, если непонятно, это коморбид или нет… — Комор… — Вергилий заставил себя проморгаться. — Я не совсем вас понял. И где только Ви, когда он нужен? Он неплохо встряхнул Вергилия вчера вечером — иначе бы он свалился где-нибудь между душевой и палатой и привлёк внимание санитаров. Санитары ему не нравились. Они следили. Записывали. Неусыпные, как глаз Юпитера, всеохватные, как мировой океан — и зальют тебе глотку горькой солью при первом признаке неповиновения. — Мы используем термин «коморбидные расстройства», когда человек страдает от нескольких заболеваний одновременно, — объяснила змея. — Триш… ваш лечащий врач думает, что у вас одновременно и депрессия, и шизофрения. И пытается лечить вас от двух болезней. „Она слишком близко к сердцу принимает пословицу «беда не приходит одна».“ — А вы так не думаете? — безразлично спросил Вергилий. Какая разница, что с ним и как этого много. Он уже здесь; заперт в этих четырёх стенах. И самое страшное — он не злится. Немного раздражается, но не более. Даже мысли о Неро не выводят его из оцепенения, не заставляют проклинать всё вокруг и требовать его выпустить. Может, с ним и правда всё кончено? „Справедливости ради, пока тебе давали одну таблетку вместо двух, ты не был таким…“ — Омерзительным трупом червя, разрубленного плугом крестьянина в обносках? „Не будь к себе так жесток. Развалившимся шотландским яйцом, я хотел сказать.“ — Я думаю, что для начала вам надо разобраться с горем. Я бы сказала, что это не болезнь, а… естественная боль от потери. Вряд ли у вас была возможность оплакать отца. Вергилий стиснул зубы так, что жилы заболели. Он вдруг почувствовал что-то чёрное, холодное и колючее, чему не мог дать названия. Он не знал, от кого это исходит — от Ви или от него. Или от них обоих. — Он мёртв, — напомнил самому себе Вергилий. — Его больше нет. Это просто факт. Никто его не вернёт, и я не вижу смысла говорить об этом. — Да, мы не можем его вернуть, — согласилась змея. — Но мы можем сделать это знание менее… болезненным. Я понимаю, что вам тяжело об этом говорить. Но вам придётся с этим столкнуться, понимаете? Если не сейчас, то когда вы вернётесь в семью. — …сомневаюсь, что это случится. Всё такое серое, всё такое размытое. Похороны, храбрящийся на глазах у других и плачущий ему в плечо дома сын, брат с пустыми глазами, битое стекло — зверь облизал своим острым, как меч, языком запястье, и Вергилий выпустил стакан из рук… всё это так далеко. Осталось в том мире, от которого его отделил блик опасной бритвы. Её отец привёз из Кашмира, где когда-то служил. — Давайте вы увидитесь со своими родственниками, а затем мы поговорим более предметно, — судя по опущенным плечам, змея сдалась. — Она и правда верит, что кто-то сюда притащится? Притащился Данте. Насколько Вергилий мог судить, по воскресеньям родственникам разрешали навещать пациентов. Сам он был свидетелем этого только раз — угораздило выйти за «Алисой» в разгар этого действа. Довольно тихого, впрочем: родственники отдавали передачи санитарам, ждали, пока «их» пациенты сунут сломанные дрожью руки в рукава пальто или ветровок, и уводили их в сад. Странно, что без надзора. За соседом Вергилия никто не приходил. В следующее воскресенье Вергилий ошибки не повторил: лежал на постели и читал случайные страницы, те, номера которых назовёт Ви. Развлечение в духе сумасшедшего дома. Тут тоже реальность раздробленная; внутренняя жизнь связана с внешней так же, как отрывочные страницы с целостной фабулой. Потом подошла санитарка. Сказала, что его ждут. — Если это опять зверь… „То что? Её, кстати, Беатриш Мунди зовут.“ Сначала Вергилий не узнал брата: ещё больше отрасли волосы, и раньше бывшие неопрятной длины, лицо заострилось, будто постарело лет на пять. Судя по рассеянному, немного удивлённому поначалу — как когда встречаешь давно невиденного и оттого полузабытого знакомого — взгляду, не один Вергилий не верил в то, что видит. — …чёрт, тебя здесь вообще кормят? — спросил Данте — и тут же нарвался на шипение идола из ноздреватого камня. „Он выглядит… потерянно.“ Вергилий не помнил, как нацепил на себя пальто. Как и не помнил, чтобы был в пальто, когда приезжал. На улице пахло апрелем. Цвели яблони — белые, сладковатые, плачущие лепестками на газоны и щепой выложенные дорожки. Вергилий силился разглядеть, что там, за оградой. Какая-то рощица буков. Должно быть, они далеко от центра Редгрейва — но недостаточно, чтобы карета скорой помощи потеряла пациента. „Почему, кстати, таких как мы везут сразу сюда? Тут разве есть реанимация? Или люди настолько не умеют убиваться?“ — Мы в больнице. Естественно, тут должна быть реанимация. — Ты… — Данте запнулся на полуслове. Он старался не смотреть на Вергилия, и это немного… коробило? Скорее всего, ему уже сказали про диагноз. Как-то связались; голубиной почтой отправили заключение… неважно. Вергилий сталкивался с такими случаями, когда работал в приёмной комиссии. Обычно любым людям с расстройствами назначался опекун, через которого и приходилось выяснять про документы, стипендии и контракты. Вергилий не сомневался, что теперь таким опекуном для него будет Данте. Он предпочёл бы отца, но… От мысли об отце в груди снова поднялось что-то холодное и колючее. Несмотря на тёплый полдень, он почувствовал, что мёрзнет. — Я, — лучше уж сбежать в диалог с кем-то — пусть бы и с Данте: тот, судя по его несчастному виду, ещё не понимал, какой властью теперь обладает. — Как видишь, это я. Они молчали. Судя по тому, как Данте кривил рот, он хотел сказать слишком много, но что-то его останавливало. „…скажи ему, что ты сожалеешь. Что ты не хотел всего этого. Спроси про Неро, в конце-то концов. Не стой столбом, это же твой брат…“ — Я в курсе. Спасибо за совет, но можно обойтись без надрыва. „Если ты будешь слушать меня без «надрыва», я буду очень счастлив.“ — Где Неро? — Вергилий решил начать с простого. К тому же, он очень сомневался, что ребёнка, чей отец пытался вскрыть вены на его глазах, стоит оставлять одного. — С Моррисоном, — Данте ткнул себе большим пальцем за спину, показывая куда-то на город. Наверное. Вергилий не помнил, с какой стороны сюда попал. — Рвался со мной, но несовершеннолетних, как оказалось, не пускают. Потом перья пушил, говорил, что и сам посидит… но я просто, блять, не могу с вас обоих. С тебя особенно. — Как будто я могу. „Ну, если хочешь поругаться — то вперёд. Но сомневаюсь, что твоя правота нужна хоть кому-то. Включая тебя.“ — …извини, — выдавил из себя Вергилий. Лицо Данте застыло; сделалось искажённой маской вроде тех, которые иногда откапывают близ театра Диониса в Афинах. — Я… был в отвратительном состоянии и просто не знал, как ещё это закончить, — Вергилий говорил: голос с каждым новым словом всё больше ломался, он не знал, почему. — Мне угрожали. Я видел ужасные вещи. Я больше так не мог. Не знаю, поверишь ли ты мне, я и сам не верю, что всё это говорю… но… Слова умерли вместе с лепестком, опавшим с яблони. Данте какое-то мгновение смотрел на него. Затем — потянулся к нему, но осёкся. Растёр лицо руками. — А я ещё думал, с чего это ты мне своего детёныша стал доверять, раньше на пушечный выстрел не подпускал… думал, что тебя из-за отца так развезло… а тут… — из-за того, что лицо закрыто ладонями, голос Данте звучал глухо. — Я просто… ладно, извини, ты ни в чём не виноват… я больше на себя злюсь, что всё на тормозах спустил. — И что бы ты сделал, если бы узнал? Вергилий положил руку ему на плечо. Никогда бы не подумал, что придётся успокаивать младшего брата посреди садика психлечебницы, где лежишь ты сам. — Знакомой бы позвонил. Она у нас экспертом была, лет пять назад ушла в медицину. Дама специфическая, но своё дело знает. Она сказала, что если бы ты не… ну… — Не вскрыл вены? — Вергилию всегда приходилось признавать жестокую правду за них обоих — даром, что Данте, как следователь, с этой «жестокой правдой» имеет дел куда больше. — …в общем, да, то тебе бы вкололи нужные препараты и отправили отлёживаться домой, — закончил Данте. „Звучит неплохо.“ — Слишком неплохо, чтобы быть правдой. „Даже здесь один из работников говорит, что тебе зря назначили второй препарат и что тебе, по большому счёту, было бы здесь нечего делать. Им тоже вряд ли нужно, чтобы койки простаивали под относительно адекватными людьми, когда есть более… опасные случаи.“ — У меня шизофрения, Ви. Какая тут адекватность? „Ты никого не пытался убить.“ — Себя. „…ну, зато теперь ты точно знаешь, что это не необходимость.“ — Я тебе одну книгу передал. За неё пришлось чуть ли не драться. Неро сказал, что ты её читал, пока не… вляпался во всё это. Губы Данте двигались, но Вергилий слабо улавливал слова. Вспоминая о том, что это всего лишь посещение, он почему-то чувствовал себя несчастным. Это странно, ведь у него нет причин жаловаться. Вне установленных часов персонал его не трогал. Поразительный покой после круговерти университетской жизни. „Покой бывает только в могиле. Ты теперь, вроде, туда не собираешься.“ — Я буду раз в неделю приезжать, пока ты тут плесенью не покрылся… — Данте сжал ладонями — грубоватыми и тёплыми — его плечи. Данте, дёрнув руками, заставил его упасть на себя. Вергилий издал полузадушенный звук. Данте прижал его к себе, и это было… странно? Почему-то хотелось прекратить, хотя раньше Вергилий, пусть и с соблюдением определённой дистанции, ничего не имел против объятий. С отцом они так делали при каждой встрече, даже случайной и на улице… отца больше нет. Это заставило Вергилия судорожно вздохнуть. Плотный ком в горле становился всё холоднее и острее. Разве таблетки не должны подавлять это ощущение? „Разве пара каких-то соединений способны справиться с такой вещью, как горе?“ Потом Данте отвёл его обратно и сдал на поруки санитарам. Вечером того же дня Вергилию отдали книгу: «Волны». „Надо же. Мечты сбываются.“ — Не припомню, чтобы я о чём-то мечтал. „Но мы хотели её почитать.“ — Хранить посторонние вещи в палате запрещено, — цепкий, как репей, взгляд санитара зацепился за «Алису», которую он никак не мог донести до библиотеки. Будет даже неплохо, если он её заберёт — не придётся беспокоиться об этом самому. Вергилий вцепился в корешок «Волн». Санитар, мельком взглянув на мальчишку — тот лежал, повернувшись к стене, недвижимый, как глыбы на берегу Ла-Манша, — вышел из палаты. Ни одну из книг он не отнял.

— Он умер, — Невил говорил. — Упал. Лошадь споткнулась. Его сбросило. Ветрила мира, прянув, меня ударили в голову. Все кончено. Огни мира погасли. Там то дерево стоит, и я не могу пройти.

Ах! Комкать эту телеграмму — а свет мира меркнет и меркнет, — твердить, что это не может быть! Но к чему трясти головой? Это правда. Это — факт. Споткнулась лошадь; его сбросило. Хлынули ливнем скользившие мимо деревья и белая изгородь. Был страшный вал; грохот в ушах. Потом — удар; мир треснул; он задохнулся. Он умер на месте.

— Вирджиния Вулф, «Волны»

Психолог… „Мисс Лоуэлл.“ …проявляла нездоровый интерес к отцу Вергилия. Споры с ней — единственное, что выводило его из того липкого, невозможного раньше состояния безразличия, которое Вергилий испытывал ко всему, что происходит в больнице. Еда ему не нравилась достаточно сильно, чтобы клевать её лишь в случае крайней нужды, но не возмущала. Групповые занятия представляли интерес только со стороны. Возле мисс Лоуэлл кружила стайка активный пациентов, но подавляющая их часть, вялая и безучастная, не выходила из палат даже под ругань санитаров. Вергилий был бы счастлив присоединиться к ним. „Но ты ведь хочешь вылечиться?“ — Какое отношение всё это имеет к лечению? Разве то, что они болтают здесь, что-то значит? „Это значит, что они достаточно заинтересованы в своём будущем, чтобы за них не беспокоиться. Если ты собираешься выйти отсюда, то тебе бы лучше быть с ними.“ — …я сомневаюсь, что мне действительно стоит выходить. — Я потеряю работу, — Вергилий, зная, что перед ним другой человек — пусть мисс Лоуэлл и отрабатывала хвалёную «безоценочность» близким к идеалу образом, — пытался не звучать чересчур тоскливо. Не выходило. — Ваш… подмастерье сказал, что симптомы будут нарастать, и в какой-то момент шизофреники вообще перестают чувствовать. Зачем мне обременять их собой? Мисс Лоуэлл метнула быстрый взгляд на свой стол. Мысль о том, что того оратора, скорее всего, ждёт выволочка, вызвала у него подобие удовлетворения. — Так, давайте с самого начала, — она сделала глубокий выдох. — Шизофрения — это не приговор. Даже для людей, у которых она развивается в подростковом возрасте, есть лекарства и методы терапии, которые позволяют им жить жизнь, которая мало чем отличается от условной «нормы». А вам сколько, напомните?.. — Тридцать шесть. — А вам тридцать шесть. Это довольно поздно, и вы быстро оправились, так что тяжёлое течение можно исключить. Да, возможно, вы будете чувствовать менее остро, чем другие люди. У вас будут определённые ограничения, потому что люди складывают все яблоки в одну корзину, а не смотрят на каждое по отдельности. Но это не значит, что вы потеряете работу. А если и потеряете, то не сможете найти более подходящую… — Я не жаловался. Ни на что, кроме студентов-бакалавров. „Всегда есть, что исправить. Может, полностью переключишься на аспирантов. Или вообще бросим всё и уйдём в одни исследования. Оттуда точно не погонят.“ — Да. Просто откажут в публикации. — …и, к тому же, это не значит, что вы не сможете заботиться о своём сыне, — мисс Лоуэлл закинула ногу на ногу. — Что для вас значит заботиться о сыне? Вергилий задумался. Поэтому он и не был в восторге от психологов: то, что для тебя кажется естественным и необходимым, они облекают в слова, отрывают от тебя, заставляют смотреть на собственное вырванное сердце. Он не задумывался об этом. Он просто… — …быть рядом, когда он этого хочет, и не требовать ничего сверх необходимого? — О. Ваши бы слова — да большинству родителей в уши… — мисс Лоуэлл улыбнулась. — Мне просто нечего добавить. Вы раньше не проходили терапию? — Нет. Я делаю так, как поступал мой отец. Странно, но почему-то в этом контексте думать о нём оказалось не так тяжело — нет этого гнетущего призвука «его больше нет, будто никогда и не было». Как будто… как будто всё-таки он есть. Пусть не как личность, но как некая функция. Маяк, свет которого указывает путь между зазубренных рифов и воронок Харибды. Тоже своего рода бессмертие? Ещё немного встряхивал Данте. Он, как и обещал, приехал через неделю. Потом ещё через неделю. И ещё… — Даже интересно, когда ему надоест. „Когда тебя выпишут.“ Данте выводил его в сад. Наливались яблоки, плотные от кислого сока. Белые лепестки смели с дорожек, и Вергилий почувствовал странную тоску по ним. Шумела роща за решётчатой оградой — прозрачной и непреодолимой. Вергилий кутался в пальто — после застойного воздуха палаты едва осязаемый ветер пробирал до костей. Данте говорил. Жесты яркие и дёрганные. Пыль в глаза. Данте говорил о вещах, которые для Вергилия исчезли. Они остались где-то за оградой, забытые, не нуждающиеся в нём. Он почти забыл, как выглядит его квартира. Он бросил несколько сильных работ без руководства и понятия не имел, не загубят ли их новые руководители своей узколобостью — способных на это людей в университете куда больше, чем хотелось. Он давно не слышал голоса сына. — Я, честно говоря, в гробу видал общаться с местными надзирателями. У вас правила жёстче, чем в следственном изоляторе. А я-то думал, дальше некуда… — Данте достал из кармана лёгкой — красной, почему он всегда носит красное? — куртки свёрнутый в несколько раз листок бумаги. — Короче, спрячь где-нибудь. Неро тебе письмо написал. Бумага тонкая. Вергилию тяжело держать её в пальцах. Плотно сбившиеся друг к другу строчки — Неро писал грамотно, но не слишком чисто; в больших текстах и на листах без линовки его почерк разбирать трудно — пробивались слабой синевой на изнаночную сторону. — …я не знаю, дадут ли мне написать ответ. — Либо через меня передашь, либо выпишешься и сам скажешь. Вергилий спрятал письмо в рукав пальто, потом — когда мальчишку, в кои-то веки вставшего на ноги и отозвавшегося на шёпот медсестры, увели из палаты — сунул его между страниц книги. «Алису» он всё-таки отнёс в библиотеку — одна девушка на группе сказала, что хотела бы её почитать. «Волны», несмотря на постоянное шипение санитаров, так и не забрали. На деле они обладали куда меньшей смелостью, чем та, которую обычно придают белые халаты. Отважился развернуть бумагу Вергилий только после отбоя. За окном — ночь, дикая и мрачная. В палатах свет гасили, но оставляли в коридоре — по нему иногда ходили пациенты, вжимаясь в стены. Свет проникал в палату через дверь: в неё вделано окно из прозрачного пластика. Чувствуешь себя как на ладони. „Может, посмотрим, что там?“ — Я… догадываюсь. Вряд ли что-то хорошее. Не после того, через что он прошёл из-за меня. „Тебе так или иначе придётся с этим столкнуться.“ Вергилий стиснул зубы. Ви пригладил его по волосам. Вергилий несколько минут лежал, замерев и полностью сосредоточившись на этом ощущении. Вроде бы оно называется «сенестопатия». Вроде бы после таблеток оно должно уходить вместе с бредом, галлюцинациями и всем остальным, чего раньше не было, но почему-то Ви оставался. И Вергилий не хотел ничего менять.

Не знаю, что ты подумаешь про всё это, но я уже пятый раз не могу написать начало...

Данте сказал, что у тебя шизофрения. Я пробовал погуглить, но всё либо для врачей, либо написан откровенный бред. Потом нам дали брошюру, но яснее не стало. Ты не похож на су- человека, который этим бы болел.

Данте говорит, что ты выглядишь как обычно, разве что похудел. Но я не особо верю. Если бы с тобой всё было «как обычно», то тебя бы уже выписали. И ты бы не пытался самоу сделал то, что сделал.

Меня в школе заставили сходить к психологу по этому поводу. Извини, что рассказал ему об этом, но он обещал, что всё останется между нами, да и его лицензии могут лишить, если разболтает, «конфиденциальность» и всё такое... так вот, он сказал, что ты бы не сделал того, что сделал, если бы у тебя были другие варианты. После этого я испу начал переживать ещё больше. Что же ты тогда видел

Это я к чему. Я в порядке. Правда. Мне предлагали перейти на домашнее до конца года, но я отказался. Данте переехал в нашу квартиру, но я и сам бы справился правда, в ванной кровь со стыков плиток мы так до конца и не оттёрли. Иногда звонят с твоей работы. Я говорю, что ты болеешь. Тебе желают выздороветь. И студенты паникуют. Но ты говорил, что они всегда паникуют, так что пусть паникуют, сколько влезет.

Короче, я скучаю. И все скучают, даже те, на кого ты обычно шипишь. Просто… я-то в порядке, но мне страшно за тебя не хватает. Данте говорит, чтобы я особо не надеялся, что будет как раньше, но я ведь не идиот. Я и сам знаю, что просто так в психиатрическую не кладут и дедушки больше нет, какое тут «как раньше». И вообще я хотел напомнить, что люблю тебя, пап. И всегда буду, даже если ты будешь себя плохо чувствовать. Это вообще не важно, вот правда. Мы с Данте как-нибудь разберёмся, что делать. И тебя вытащим, если это возможно если тебе понадобится.

Ты просто не волнуйся за меня, лечись там. И возвращайся как можно скорее.

Неро всегда был к нему слишком добр. Вергилий свернул дрожащими пальцами письмо — его нижний край стал полупрозрачным от упавших на него капель. Солёная влага могла попортить страницы, но Вергилию было уже всё равно. Неро на него не злился. Неро простил ему вязкий багрец на полу в ванной и готов простить холод, бесчувствие и безволие — удел всех, у кого в медкарте стоит «шизофрения». — Я его не заслуживаю, — вполголоса шептал Вергилий, сидя напротив мисс Лоуэлл. — После всего, что я сделал… и что сделаю… он всё ещё… Вергилий замолк на половине фразы, глядя на свои руки — слабые, истончившиеся, как ивовые прутья. Психолог, сочувственно вздёрнув брови, смотрела на его лицо. Но Вергилию было бы всё равно, смотри на него хоть всё население Лондона. Письмо не шло из головы; для него существовал только Неро. И то, что Вергилий не мог... „Не поспоришь. Трудно быть хорошим отцом, когда тебя упекли в лечебницу.“ …для него сделать. — Конечно, он любит вас, — мисс Лоуэлл, похоже, устала ждать ответа. — Судя по тому, что вы говорили, у вас тёплые и доверительные отношения. Конечно, одна надпись в медкарте их не разрушит. — Но если я не смогу… — Вы прекрасно всё сможете, — перебила его психолог. — Да, ваши опасения понятны и естественны. Я бы даже сказала, что хорошо, что они у вас есть. Они значат, что ваша здоровая часть достаточно сильна, чтобы подвергать реальность сомнению. „Всегда рад служить!“ — Вам просто нужно придерживаться рекомендаций и соблюдать назначенную терапию, — закончила мисс Лоуэлл. — Да, это будет непросто. Но так вы сможете остаться рядом со своим ребёнком и продолжить заниматься важными для вас вещами. Заниматься важными вещами… ну, наверное, да. Вергилию всё ещё важна его работа — он столько шёл к доцентуре не для того, чтобы позволить паре чёрных полос всё разрушить. Он всё ещё хотел опубликовать по Блейку что-то такое, что перевернёт застойный дискурс о «романтик или нет». И он всё ещё хотел быть рядом со своим ребёнком. И неважно, что ради этого нужно. — Можем мы закончить сейчас? Мисс Лоуэлл удивлённо подняла брови. — Я хочу написать ответ сыну, — терпеливо объяснил Вергилий. — В вечернее время в зале шумно до самого отбоя, поэтому у меня не будет возможности это сделать. К тому же, мне обычно отказывают в ручке и бумаге. Может, вы согласитесь… — Конечно, — мисс Лоуэлл развернула стул, на котором сидела, к своему столу. — Я не буду настаивать, но если вам захочется что-то прояснить, то можете поговорить со мной. Вергилий поблагодарил её, но не собирался пользоваться предложением. „В конце концов, кто поймёт тебя, если не ты сам?“ Ответ Вергилий передал через Данте. Ещё через две недели его вновь вызвала психиатр Мунди. Она и раньше опрашивала его, но не выходя за пределы палаты. Теперь их снова было двое — она и мисс Лоуэлл. Снова вопросы про то, какой сегодня день, какой этаж и сколько Вергилий провёл в больнице — хвала Ви, без него он бы точно потерялся в череде гончих-дней — и, конечно, про жалобы: — Вас больше не беспокоят видения или голоса? Голос с ним оставался, конечно. Но Ви его не беспокоил. Поэтому Вергилий твёрдо ответил: — Нет. „Возможно, тебе было бы лучше сказать про меня.“ — Чтобы тебя убрали? Ты нужен мне, Ви. Затем снова было обследование — такое же, как то, которое мисс Лоуэлл проводила после выписки из «надзорки», но с другим набором слов и картинок. На этот раз Мунди не покидала кабинета. Она, закинув ногу на ногу, сидела где-то позади и покачивала носком остроносой золотистой туфли. Вергилий не испытывал того давящего желания держать всё в поле зрения, которое преследовало его в этом кабинете в первый раз. Он отвечал твёрдо, не тратя лишнего времени и не нуждаясь в подробных подсказках Ви — так, лишь в призрачных наводках. Даже задания на мышление, в прошлый раз так туго шедшие, не вызвали настолько больших затруднений. Ясно ведь, что существуют съедобные и несъедобные вещи, и что транспорт подразделяется не по длине, а по среде, в которой он используется. — …хорошо, я вижу, что вам гораздо лучше, — Мунди снова заняла место за столом, снова направила на Вергилия хищный, в глотку вцепляющийся взгляд. — Скажите ещё вот что. Что бы вы сделали, если бы мы вас сейчас выписали? — Обнял бы сына. Позвонил на работу. „Я хочу кошку. Или кота. Без разницы, но чёрную.“ — …завёл бы кота, — со вздохом продолжил Вергилий: должен же он отдать должное Ви. — Вам нравятся кошки? — Подкармливал на улице в детстве, — невозмутимо сказал Вергилий. — Отцу было сложно справляться со мной, братом и матерью, так что вопрос о домашнем животном даже не стоял. Но сейчас мне вряд ли что-то помешает. Психиатр переглянулась с психологом. Мисс Лоуэлл сделала неопределённый жест рукой. — Если у вас нет предпочтений, то обращайтесь к любому психиатру в больнице национальной службы здравоохранения. Скорее всего, там предложат приходить раз в две недели, но я бы настаивала на приёме каждую неделю… — Мунди переключилась с Вергилия на экран компьютера. — Там же сориентируют по реабилитационным мероприятиям. Вашему брату сообщат о том, что вас можно забрать в любое время по будням или в установленное для посещений время в воскресенье. Вергилий не верил в то, что слышал. — Верно ли я понимаю, что меня выписывают? — спросил он, не особенно веря, что три месяца — три проклятых, три поеденных чернотой месяца! — подходят к концу. — Да. Если вы будете соблюдать рекомендации врача, то, смею надеяться, мы не увидимся ещё много лет.

Но сейчас мне нужно кипение жизни вокруг, и книги, и веселые безделушки, и привычные зазывы разносчиков — чтобы голову приклонить, перевести дух, чтобы прикрыть глаза после моего откровения. Пойду-ка я прямо, прямо, по этим ступеням, кликну первое же такси и поеду к Джинни.

— Вирджиния Вулф, «Волны»

Данте забрал его на следующий день. Вергилий, пока они ехали, сидел на пассажирском сидении и бездумно смотрел в окно. Он не помнил этой местности, пусть она и близка к городу. Потом начались дачи в викторианском вкусе — старые, годящиеся в музеи. И только затем — знакомое мельтешение полусонных улиц, родное до дрожи. — Тебе не сказали, к какому конкретно психиатру тебе нужно ходить? — спросил Данте. — Нет. — Отлично. Если ты не против, запишу тебя к Леди. Мы с ней работали вместе кучу лет, так что в ней я уверен. А то наговорят херни, и мучайся с этим… — Он хочет записать меня к знакомой, чтобы следить за мной? „Вполне объяснимое желание. Лучше тот дьявол, которого ты знаешь, верно?“ Да и какая, по большому счёту, разница, следит Данте за ним или нет. Пока это упрощает Вергилию жизнь, он готов стерпеть что угодно. — …как хочешь, — Вергилий прикрыл глаза. Ви в успокаивающем жесте положил руки ему на плечи. — Мне без разницы. Они доехали до квартиры. Сквер перед домом, полный бузины и плакучих ив, чисто прибранный подъезд, шелушащаяся штукатурка на балконах — всё это выглядело так, будто Вергилий уехал вчера. И всё равно, что тогда была ранняя весна, а сейчас — начало лета. Чувствуя смутную, покалывающую в пальцах тревогу, Вергилий вошёл с Данте в лифт. Ви держал его за запястье. Скоро всё будет кончено. Скоро он увидит сына — но это не больно-то утешало. Как Неро воспринял его ответ? Что он думает обо всём этом? Сможет ли он принять отца изменившимся, другим, сломанным? „Неро намного сильнее, чем нам кажется. Доверься ему.“ Данте, царапая ключами внутренности замка, отпер дверь и пропустил Вергилия внутрь. Знакомо-незнакомые запахи ударили ему в нос. Он видел перед собой бледную макушку Неро, его обеспокоенный взгляд. «Мне жаль», надо сказать. «Прости меня», хотелось сказать. Но Неро всё равно, какие метания происходят в отцовской душе. Он просто подошёл и обнял его — крепко, давя всей тяжестью мира. Вергилий, не помня себя от нахлынувших, с головой затопивших его слабое существо чувств, погладил Неро по волосам. Он был тёплый. Он был яркий. Он был живой. И Вергилий почувствовал себя дома.