Песни познания

«Откуда мне было знать, что всё кончится так?» — впору спрашивать у безразличного блеска Ямато. «Так» — это схизис; расщеп. Не сражение человека и демона, в котором Вергилий убедил сам себя, раскидав страсти по столбцам, следуя за философами в истлевших хитонах. Такой расщеп, когда говорить становится невыносимо. Не только — и не столько — из-за того, что Данте услышит. Из-за того, что Вергилий услышит себя. Посчитает свой голос чужим. И опять испуганно вздрогнет, униженный собственным разумом, оглянется в поисках третьего, которого нет… — …да успокойся, разделались мы с местными. Мягко сказано. Они снова устроили настоящую бойню. Демонам пощада неведома, полудемонам — не нужна. Взрытая земля дыбилась под ногами; блестела от пепла и крови. Данте держится за бок. Он морщится от боли; пальцы, прикрывающие рану, подрагивают. Должно быть, боли из-за разошедшейся плоти вторит боль от удара стопы о землю, которую разорванные связки не в силах погасить. …почему он вообще думает о чужой боли? — Хватит, — бросает Вергилий — и всё-таки вздрагивает, всё-таки оборачивается. — Остановимся. И садится прямо на землю, и нога неловко уходит в сторону… ему тоже досталось. По глупейшей причине: вместо того, чтобы увернуться от пустячного удара, он зачем-то вытянул руку вверх, ожидая, что говорливая птица его утащит назад. Подумать только. Глупо — тянуть руку, которую никто не возьмёт. Глупо надеяться, что кто-то возьмёт. Но это происходит так часто, что начинает раздражать. — Дожили. Ты признал, что устаёшь!.. — Данте не просто садится — валится на спину, раскинув руки. Бинты на руках почернели от крови. Какая-то часть Вергилия хотела верить, что чужой. Вскоре слышится сопение. Из-за сломанной перегородки Данте вдыхает с тихим свистом, а выдыхает гулко, как порыв ветра в широкой трещине. Почему он так и не вправил себе нос — для Вергилия загадка. Почему он замечает, как дышит Данте — загадка ещё большая. Пользуясь секундным затишьем, моментом одиночества — одиночество почему-то давит: заставляет чувствовать себя выброшенным из хода вещей, но оно и есть его «ход вещей», — Вергилий приоткрывает лезвие Ямато. Ножны шелестят, и на мгновение чудится, что Данте проснётся от этого звука. Вергилий смотрит на себя в отражении узкого клинка. Он не привык к отражениям. У него не было возможности разглядывать себя лет с десяти, а желания — лет с шести, когда он перестал быть одержим поиском отличий от Данте. Но даже так, даже с поправкой на эту неприспособленность, ему чудится, что что-то не так. Он видит себя — бледно-голубые глаза, прямой нос, светлые брови и складки не возраста, но какого-то измождения. Он не видит себя — лезущие в глаза чёрных вихры, тёмно-серые радужки, горбатый нос и царапины, которые оставляли демоны, каменная крошка или просто случай. Тело, слишком молчащее, слишком покорное, после месяца непрекращающейся тяжести в ногах кажется чуждым. Чужим. «Откуда мне было знать?» — спросить бы, да Ямато смолчит. Этого знания он ему не даст. Да и того, что есть, уже слишком много. Он знает, что месяц ждал, пока вырастет плод, что демоны повиновались его перстам и птичья ведьма сделала для него слуг, включив в оболочки двух женщин, как когда-то сделал с ним Мундус. Он это знает, а чувствует резь в лёгких от пыли и клипотовой пыльцы, с каким сопротивлением конец трости проходил сквозь оболочки демонов и как тяжелела голова от плача мальчишки, умоляющего спасти придавленную стеллажом мать. Чувствует страх и тупую усталость существа, которое раз за разом загоняли в угол, а он раз за разом в углу защищался — убей или будь убитым. Чувствует горькую насмешку, просившуюся с языка, когда месть свершилась — Мятежник раскололся так же, как Ямато, — а тому, кто отомстил, это так безразлично, что хочется ударить его в лицо. Проверить — а этот «демон» живой? А этот «демон» — я? — …слушай, я тут подумал… — Данте просыпается неожиданно; он всё делает неожиданно и этим заставляет Вергилия вздрагивать раз за разом. — Зря твои зверушки не запрыгнули обратно. Могли бы сгодиться. Кошмары. Снова укол воспоминаний: жёсткая птичья лапа на запястье, тёплый шершавый язык на щеке, взгляд единственного глаза из хлюпающей чёрной массы. Данте как-то обмолвился, что кошмары пытались убить его, чтобы не дать добраться до вершины Клипота; не дать добраться до Вергилия. Вергилий так и не сказал, что эта смерть мало что значит. Кошмары кончаются, но память о них остаётся. А Вергилий знает цену отказа от памяти — и платить её больше не станет. Один вопрос: почему всё это хочется не удержать при себе, а высказать Данте? Что за желание быть услышанным тем, кто слушать не собирался — ни двадцать лет назад, ни в Редгрейве? Тянешь руку, пытаешься ухватиться хоть бы за тень — а красный плащ удаляется и удаляется, и походка тверда, и его владелец не обернётся, чтобы посмотреть на тебя хоть мгновение… — Могли бы, — всё-таки говорит; всё-таки снова высекает из тела свой-чужой голос. — Как это вообще вышло? Я думал, Ямато отсекает человека от демона, а это… демоны от другого демона какие-то, — Данте чертит что-то руками в воздухе. Кожа бледная, бинты чёрные: этот контраст отвлекает внимание от значения жестов. — Слишком сложная конструкция для местных. — А ты видишь здесь местных? — и Вергилий, сам толком не зная, отчего, чувствует укол в свою сторону. — Ты, кажется, грохнулся сюда потому что здесь был дом отца… слышал бы он, — Данте садится, опираясь на руки. — Скучай он по этой дыре — не стал бы её запирать. «Дыра». Хорошее слово — «дыра». Точное: самое страшное в Данте, что ужасные вещи он всегда говорит точно. Ад всегда был дырой. Раньше — дырой того же порядка, что и могила. А теперь… а теперь самый большой вызов, который он бросает — не дать Данте себя превзойти. А когда Данте спит — какая беспечность: спать в Аду — не сойти с ума от «расщепа». Кошмары кончаются, но память о них остаётся, и по этим следам их можно собрать заново. Отделить от себя. Выплеснуть в мир. Это Вергилий знает. А вот чего он не знает — можно ли отделить «себя», не потерявшись при этом. Можно ли очистить эти случайные жесты, оговорки и ощущения; воссоздать то, что за ними стояло, и спросить — что это значит? Чего ты добиваешься? Что ты хотел передать, но, снова попавший в тиски демонской воли и оцепеневший от Ада, не смог донести до конца? Да и нужно ли это? Ответ был отложен до лучших времён. Лучшие времена наступают очень скоро: Вергилий в горячке боя понадеялся, что Тень скользнёт ему под ноги и унесёт от удара, и вспомнил, что Тени больше нет, только когда ему едва не отрубает ведущую руку. Более паршивого увечья выдумать сложно. Сложно — а кровь каплет и каплет на чёрную, словно вулканическое стекло, землю, а Данте то ли посмеяться хочет, то ли что-то ещё, и почему его стало понимать ещё сложнее, Ви же как-то справлялся… Жаль, что это «как-то» он унёс за собой. «Откуда мне знать, что из этого выйдет?» — можно спросить у Ямато, да только зачем? Сталь не ответит. Демон — тоже. Отвечать умеют только люди. Во второй раз получается гораздо плавнее, чем в первый. Боли на удивление мало — привилегия: чувствовать только то, что по-настоящему опасно. На этот раз Вергилий не собирается что-то разделять; что-то уничтожать. Ему нужно только воссоздать. И всё становится… правильно. Тело вновь кажется своим, отсутствие боли не беспокоит своей нереальностью. Сзади слышится удар тела о землю. Клубок из черноты, крыльев и лап на фоне светлой — не такой бледной, как у сыновей Спарды, но всё-таки светлой — кожи движется пару мгновений, прежде чем замереть в нитях печатей. Тёмные глаза оторопело смотрят куда-то вверх. Наверное, стоит сказать, чего Вергилий на этот раз хочет. Что никто не собирается снова от него отрекаться, но справедливо будет дать ему некоторую свободу — они оба знают, каково это: оказаться в оболочке. Вряд ли это чувство облегчает знание, что оболочка — ты сам. Но пока что Вергилий молчит. Протягивает руку, чтобы помочь подняться. Ви её принимает. Ладонь такая тонкая, что сожмёшь пальцы — и сломаешь все кости. — …в таком виде ты будешь полезнее, — говорит Вергилий, не отнимая руки. Глаза Ви смеются. Он по-птичьи склоняет шею — будто спрашивает, кого Вергилий пытается обмануть. И сжимает руку в ответ.