Песни познания

— Так, голубки, не засиживайтесь, — от слишком сильного хлопка по плечу Ви вздрогнул. — Завтра утром будет последняя живописная остановка, а вечером уже Элдорет. Не проспи, Россетти. И Данте скользнул в свою палатку так быстро, будто его не бывало. Ви вздохнул и раскрыл эскизник, надеясь, что солнце даст ему хотя бы полчаса — в этих широтах закат гаснет внезапно, как вспышка. Вергилий немигающим взглядом смотрел вслед брату. Затем, когда внутренность палатки перестала копошиться, он достал сигарету и закурил. Курил он не так, как Нико. Жесты скованные и резкие; дым он просто глотал, а не тянул, как обычно тянут, чтобы расслабиться. Всё в нём выдавало стеснение; почти отвращение к себе. Когда Вергилий наклонил голову, и свет упал на рассыпавшиеся волосы, и рука с зажатой между пальцев сигаретой безвольно повисла, Ви понял, что очередной пейзаж Конго будет принесён в жертву этому человеку. — Не знаю, зачем я их взял, — сказал Вергилий. — Я собирался бросать. — Понимаю, — кивнул Ви: повезло, что он сидел с подветренной стороны и запах летел в другую сторону. Может, он бы и сам сорвался. — У меня тоже никогда не получалось. — Ты вроде не куришь. — Пролежал полгода в Бедламе, — Ви передёрнул плечами. Захотел проверить платок, который прикрывал шрам на шее, но не смог: преступно отвлекаться, когда линия ложится так свободно и ясно. — Сигареты передавать было некому. Вергилий промолчал. Будь на его месте кто угодно другой, Ви бы испугался — хуже откровенности только откровенность, не удостоенная ответом. Но с Вергилием слова почему-то давались легко, пусть и отвечал тот через раз. Как будто он понимает, и понимает на таком недоступном разуму уровне, что любые слова становятся ложью. — У Данте интересный выбор художников, — продолжил Ви, когда закончил с самой сложной частью: глаза Вергилия ему давались тяжело. — В доме матери целый коридор был завешан его факсимильными репродукциями, — Вергилий ссыпал пепел в карманную пепельницу, отправил туда же смятый окурок и закрыл её с щелчком. — Не думаю, что Данте по-настоящему их ценил. Он их и продал. Ви ощутил, как по спине пробежал холодок: слишком хорошо представлял, как бывает, когда родственник продаёт что-то дорогое тебе. — Сочувствую, — сказал он со вздохом. — Это… звучит очень неприятно. — Это далеко не самое неприятное, что он делал, — Вергилий сцепил руки, словно Микеланджело вытесанные, в замок. — Иногда мне кажется, что мы порвём окончательно, как только Неро надоест быть третейским судьёй. Возможно, всем будет проще, если мы с этим наконец-то смиримся. Набросок обрастал тенями, деталями; свет стремительно уходил, и Ви пытался его удержать. Безуспешно. Рисунок никогда не был его сильной стороной. Впрочем, после того, как он за год написал всего три полотна, Ви начал сомневаться, что у него вообще есть «сильные стороны». — Я могу посмотреть? — спросил Вергилий, когда Ви отнял карандаш от бумаги. — Конечно, — Ви протянул ему эскизник. — Тут ничего важного нет. Я не график, так что… бывало и лучше, скажем так. Вергилий листал желтоватые страницы. Иногда Ви пытался набрасывать пейзажи — ради этого он, в конце концов, сюда и ехал, — но их мало. Мир без цвета казался ему чьей-то шуткой, не доведённой до ума. Поэтому он рисовал другое: буйволов на водопое, развалившуюся на капоте Нико, проверяющего фотоаппарат Неро, сидящих под кривым деревом плечом к плечу Данте и Леди… и Вергилия. Вергилия там слишком много, чтобы счесть это простым интересом художника. — Можешь забрать себе, — предложил Ви. — …я бы хотел, но откажусь, — Вергилий, аккуратно — гораздо аккуратнее, чем обычно делал владелец — закрыв эксизник, передал его Ви. — Я не так хорошо разбираюсь в графике, но посмотрел бы всё это на выставке. — Для выставки здесь слишком многое надо доделывать. Не уверен, что готов этим заниматься, — вздохнул Ви. — К тому же, я давно рассорился со своим куратором, а снова заводить знакомства у меня просто нет сил. Да и здоровья, будем честны. Какое-то время Вергилий смотрел на горизонт — туда, где должен был быть тот циклопический баобаб, который они, не сговариваясь, окрестили «Клипотом». Ви снова бездумно листал эскизник. Допустим, кое-что можно доделать. И когда он иллюстрировал Блейка, его графику приняли куда теплее, чем ожидал. Всё это можно решить. Но снова лезть в богемное болото, которое — в прямом смысле — едва не убило его… он просто не готов. Он вообще собирался бросить эту затею — быть свободным художником. Лучше бы ему работать в каком-нибудь фотоателье, иметь стабильный график и тратить одинокие вечера на себя, чтобы под конец жизни подарить своё собрание какому-нибудь городу и невзрачно, но прочно остаться в местном музее. Не путь великого художника. Но что-то, что Ви мог осуществить, не принося себя в жертву. — Наш университетский музей хочет перестать быть «университетским», — начал Вергилий, мягко посмотрев на Ви. — Могу дать твои контакты. Директор высоко отзывалась о твоей выставке в Саттоне, так что тебя возьмут. Может, выкупят несколько полотен для постоянной экспозиции. — Ваш — это в Редгрейве? — Да. Не Лондон, но и не совсем глушь. Там есть те, кто могут оценить тебя по достоинству, Ви. И я был бы рад увидеться снова. Положа руку на сердце, Ви согласился только из-за последнего.