Песни познания

— Самое противное, что мне дробью досталось, — продолжал рассуждать Неро, заложив руки за голову. — Я вытащил, что мог, когда менял пластину, но это не очень-то удобно. Сам видишь. Формально, у Вергилия не было повода просить Неро замолчать. Даже самые совершенные андроиды не имитировали движение груди при разговоре, под одеждой для этого обычно нет нужды, поэтому его разговор никак не мешал Вергилию вытаскивать дробь. Не было, но почему-то хотелось. Чтобы сбежать, откреститься от ненормальности этого переживания: он, с длинным пинцетом в руке, вытаскивает смятые о структурные волокна шарики дроби из груди сына, который болтает так непринуждённо, словно не он лежит со снятым с торса покрытием, битым выстрелом в грудь. Неро только внешне неотличим от человека. Под пластинами, на которые натянута искусственная кожа, у него — плетение угольных синтетических мышц, загнанных в прочные капсулы волокон, заменяющих андроидам нервную систему, и приводов для крупных движений. Смотреть на эти внутренности едва ли проще, чем на убившую его гангрену. И всё равно, что теперь жизни Неро ничто грозить не может. — Кроме этого… никаких проблем не было? — рука дрогнула; пинцет царапнул карбоновую мышцу. — Сдвинь немного вправо… в другое право, — посоветовал Неро. Вергилий смог подцепить дробь, оплавившуюся и смятую, и бросил её к остальным в старую пепельницу. Странно, что у брата нашлись пепельницы. Он, сколько Вергилий себя помнил, был убеждённым противником курения. — Со мной — нет. Но местные звери… это что-то с чем-то. Неудивительно, что кроме Данте там никто не задерживается. Когда я увидел первого такого оленя… или лося, там уже не понять… я думал, меня вывернет. Потом вспомнил, что конструкция не позволяет… это было отвратительно. Хуже гангрены. — Эти существа окружали нас с детства, — Вергилий понадеялся, что если он сосредоточится на воспоминаниях, а не на ситуации, то руки дрожать будут меньше. — Не помню, чтобы я когда-нибудь считал их отталкивающими. Меня больше удивляли картины и фотографии со здоровыми зверьми. Они казались слишком слабыми, чтобы быть настоящими. — Не представляю, как к ним можно привыкнуть, — Неро изобразил ломанную усмешку, почерпнутую им у Данте. — Примерно так же, как к… — снова дробь — Вергилий надеялся, что последняя — звякнула об пепельницу. — …этому. Нужно было попросить Ви: тот справился бы быстрее и без всех этих, заставляющих слабую плоть содрогаться, странных чувств. А чувств стало слишком много. Три месяца, прошедшие с отъезда — вернее: побега от казни — Неро, Вергилий чувствовал себя пустой винной бутылкой вроде тех, которые валяются у Данте по углам и копят пыль кварталами. Дни проходили в бесконечных разбирательствах. Иногда — в допросах. Вергилий говорил на них две-три фразы. Остальное время занимала ругань следователя и корпоративного адвоката. Даже Ви казался побледневшим, поникшим и вялым. Это невозможно: у него нет аппаратуры для имитации изменения кожных покровов, да и «покровы» только на лице и пальцах. Это невозможно, но это случалось. К изматывающей, пьющей все силы усталости привыкаешь. К тому, что она уходит по щелчку пальцев — нет. Но Ви не собирался ему помогать. Ви и был инициатором «отпуска», как он называл полное отстранение Вергилия от дел. Никаких мощностей переносной техники не хватит, чтобы создать конструкт с самого начала, так что на Вергилия ложилась только контрольная проверка. Но это брал на себя Ви. Вергилий до сих пор не понимал, как он позволил собой помыкать. Так он и оказался здесь: в агентстве посреди полумёртвого городка, из которого когда-то бежал, где постоянно капает кислотный дождь — власти решили, что кислота для местных менее опасна, чем мутаген из Шеола, и щедро тратились на опыление местности. Шла вторая неделя «отпуска», и он ни разу не ответил на звонок, ни разу не прикоснулся к ноутбуку. Скучал ли он по работе? Нет. Но он скучал по праву отговориться ей; сбежать в неё. А бежать было от чего. С Данте — снова — не задалось. К чему нельзя прицепить ярлык «снова», так это к тому, что теперь в этом вины Вергилия куда больше. Глупо с его стороны было заявиться к брату спустя девятнадцать лет, не придумав убедительной причины, по которой он ушёл в первый раз. Ещё глупее — никак не объяснить то, почему андроид проявлял к Данте интереса больше, чем гештальт. Благо, с последней неловкостью справился Неро: — Ви… он… ты же в курсе, как делаются конструкты? Нормальные. Не я. — Ты в этом городе видел хоть одного андроида, кроме как в зеркале? — Данте скалился, пусть и проявлял обычно к Неро куда больше тепла. — Короче. Чтобы сделать программу, которая работает, как человек, тебе нужно снять копию с реального человека. Обычно из неё вырезают память и оставляют набор знаний и навыков, а там живи, как хочешь. — Хочешь сказать, Ви такой вот порезанный человек? — Не совсем. У него память почти не резали. Только один эпизод выпал, мы до сих пор не знаем, какой именно… но в остальном он копия отца. — …да ну, — Данте поднял брови. — В жизни не сказал бы. — Почему? — Ви умеет шутить. «Умеет шутить», да? В таком случае, этот «отпуск» — пока что его лучшая шутка. Всё это и правда похоже на чью-то шутку. Тесная комната напоминала клеть, в которой дамы девятнадцатого века держали не вымерших тогда канареек. Белый шум вечного кислотного дождя за окном. Желтоватая лампа за грязным плафоном — надо когда-нибудь её протереть. И Вергилий, читающий вслух первую попавшуюся книгу, как обычно делал для него Ви. Сам Ви сидел на полу, держа ноутбук на коленях. Экран выключен. Вместо этого Ви вставил шнур прямо в затылок, собрав волосы в короткий хвост, и потому не нуждался в визуальном посреднике. — «Проклята земля, где мёртвые мысли оживают в новых причудливых воплощениях; порочен разум, пребывающий вне головы, его носящей… — Вергилий криво усмехнулся: то, что ещё полтора века назад было мрачной фантастикой, сегодня стало величайшим из человеческих достижений. — Огромные ходы тайно проделываются там, где хватило бы обычных пор земных, и рождённые ползать научаются ходить…» какая знакомая риторика. Ви всё стучал по клавишам — его бледные пальцы мелькали над клавиатурой так быстро и точно, как не научился даже Вергилий. Он хмыкнул — звук вполне натуральный, только отсутствие движения на лице выдавало искусственность, — показывая, что слушает. — Один в один постановление о закрытии «Жако», — Вергилий закрыл сборник рассказов — в детстве они казались ему более впечатляющими — и положил его на подоконник корешком к стеклу. — А я ещё думал, почему оно так сносно написано? Ви, впрочем, ещё при вылете дал ясно понять, что хочет отдохнуть от разбирательств; что они оба должны отдохнуть и хоть немного забыться. Поэтому обсуждать никакие постановления он не собирался. Он спросил: — Ты так и не поговорил с братом? Вергилий угрюмо стиснул губы. Даже с Ви — даже с собой — ему не хотелось обсуждать Данте. — Не вижу смысла. Мне достаточно того, что он ценит Неро. Остальное не важно. — Расскажи это кому-нибудь другому… — Ви вздохнул, отключил шнур и захлопнул крышку ноутбука. Вергилий сжал руку в кулак. Ногти впились в кожу. Ви со вздохом огладил этот кулак, заставив расслабить пальцы. — Вам обоим будет проще, если ты объяснишься. — Ты думаешь о Данте куда лучше, чем он есть на самом деле. — Разве я не за тем нужен, чтобы думать обо всём лучше, чем ты? — Ви усмехнулся; прислонился лбом к его плечу, не отнимая руки. — Он тоже скучал. Ему тоже тяжело. Вергилий молчал. Он не знал, как объяснить свою нерешительность Ви, если её причину силился вымарать из реальности. — …это из-за того, что ты вырезал? Первое правило редактора: не оставлять пробелов. Конструкт должен сохранять связность. То, что в философии и психологии называется «самотождественностью». Каждый пробел должен быть заполнен чем-то, что можно уложить в голове. Вергилий — впервые за всё время работы — этим правилом пренебрёг. Вот поэтому они и погрязли в напряжении, разделённом на двоих: пока Ви пытается заполнить пустоту недостающим куском, Вергилий вынужден постоянно к нему возвращаться, резаться и скрывать это от Ви. — Как хочешь, — Ви — пока что — всегда уступал первым. — Но рано или поздно вам придётся поговорить об этом. И бежать нам больше некуда. Иногда и правда кажется, что проще сказать. Прокричать на весь свет и избавиться от этого призрака. Но Вергилий ещё не настолько отчаялся.