Песни познания

Городские огни бьют в глаза, слепят привыкшего к сумраку. Слепит и куртка — ярко-красная, чуть блестящая в свете фонаря, загнанного в грязный плафон. Слепят и волосы — тот белый цвет, который для людей едва ли достижим; тот белый цвет, что принадлежит детям Спарды с их первого вздоха. Взгляд другой, изменившийся. Как у собаки, узнавшей жестокость: отвёрнутая голова, скривлённый рот, приподнятая в оскале верхняя губа. Белые волосы — явно ножом стриженные — падают на холодные глаза. Кисть сунута в карман, согнута там в кулак. — Данте? — имя, полузабытое имя, слетает с губ несмело — как всегда, когда зовёшь мертвеца. Он не отшатывается — смотрит прямо, смотрит неверующе. Он не шипит — рот расслабляется, гаснет оскал. Он принимает протянутую руку; льнёт, как бывало в детстве, и его пальцы, будто судорогой сведённые, впиваются в плечи. — Вергилий, — выдыхает он — голос другой, сломанный и возрастом, и невзгодами. — Ты всё-таки жив…

* * *

Вспышки молний бьют в глаза, слепят привыкшего к темноте. Слепит и плащ — пусть цвет сдержаннее, на винный похожий, и ткань плотная, пьющая свет. Слепят и волосы — они отрасли, лежат чуть ровнее; похожи не на юношескую белизну, а на серебристую зрелость. Взгляд другой, изменившийся. Как у волка, отколотого от стаи и охотящегося для самого себя: ясные глаза, упрямо сжатый рот, нахмуренные брови. Белые волосы взмылились за время битвы. Кисть сжимает пистолет, дрожащий палец не попадает на спусковой крючок. — Вергилий? — имя срывается с его губ; голос, теперь хрипловатый, дрожит. — Господи, Вергилий, как тебя вообще сюда загнали… Он не нажимает спусковой крючок — убирает пистолет, содрогаясь от самого себя. Он не отбрасывает оболочку с разнесённой головой — сжимает тело, шарит руками по доспехам, ищет, как бы их снять. — Ты только держись, ладно? — он обнимает лицо марионетки ладонями. — Я отправлю этого ублюдка обратно в Ад, а потом мы найдём Ямато и придумаем, как тебя починить, хорошо? Только держись…

* * *

Свет клипотовых мембран бьёт в глаза, слепит привыкшего к небытию. Слепит и плащ — совсем потемневший, полинявший, покрытый сохшими месяц пятнами крови. Слепят и волосы — дымчатые, стальные, на грани демонской белизны и людской седины, которую получают те, кто испил слишком много. Взгляд другой, изменившийся. Как у зверя, вышедшего на след своей величайшей жертвы: сведённые брови, поднятый подбородок, сжавшиеся в точку зрачки. Белые волосы закрывают лицо, делают его слабо читаемым. Руки напряжены. Правая сжимает меч, подобных которому нет и не будет — даже знаменитый клинок Спарды не сравнить с живым пламенем, закованным в обугленную плоть. — А ты чертовски смелый, раз решил вернуться, — снова верхняя губа поднимается в оскале, обнажает клыки — совсем демонские. — Просто не умеешь сдаваться, да? Острие дьявольского меча не летит вперёд — он исчезает в огненной вспышке. Они не обмениваются ударами — Данте подходит, раскрыв руки; сжимает его плечи, уставившись, как на призрака. — Я долбанную дюжину лет верил, что ты тогда умер… — голос изменившийся; теперь он тёплый, как был когда-то у матери. — А ты… чёрт возьми, обставил бы своё возвращение менее драматично — цены бы не было… Ах, да. Портал — вернее: разлом, подобный Марианской впадине — в Ад, Клипот и его корни, грозящие расползтись на все южные графства. — Это… не то, чего я хотел. — Да уж, устроил твой демон всем проблем… но мы что-нибудь придумаем. Данте показывает спину, зная, что в неё не вопьётся Ямато. Хлопает дитя, что так самоотверженно тащило его сыплющуюся человечность на самую вершину Клипота, по плечу. — Пригляди за этой стороной, хорошо? А то, боюсь, моего придурошного братца в Аду одного оставлять нельзя. Второй такой круговерти мы просто не выдержим.

* * *

Лунный свет бил в глаза, привыкшие к дрёме. Вергилий не помнил, как уснул. Зачем он уснул, если ему всегда хватало обычной дремоты? Сон делал его вялым. Сон заставлял видеть вещи, которые не случались в действительности; от которых во рту становилось сухо, а глаза щипало совсем не от немилосердного света. Вергилий тронул Ви за плечо. Раз он проснулся, то его человечность — тоже. Его тело, сжавшееся в позу эмбриона, дрожало. Дыхание судорожное и прерывистое. — Ты в порядке? — слова излишни; ясно, что не в порядке. — …да, — но он почему-то солгал самому себе. — Это… просто сон. Ничего больше. Вергилий протяжно выдохнул. Он положил руку на затылок Ви, зарылся пальцами в его волосы, и позволил прижаться к себе лбом, покрытым холодной испариной. Ви колебался пару мгновений, а затем — вцепился ему в плечи. Забавно, что кошмары у них обоих не вызывали ничего, кроме иступлённой усталости и желания поскорее их забыть. Забавно, что кровь стыла в жилах из-за таких подчёркнуто-безобидных снов. Снов, в которых боль разрешалась; снов, в которых они получали то, чего — осознанно или нет — по-настоящему ждали. Вергилий не мог отделаться от странной тяжести под сердцем. А Ви, всегда более открытый, более честный, загнанно дышал ему в грудь. — Не сон, — со вздохом признал Вергилий: если Ви чему его и научил, то это тому, что признание иногда может облегчить боль. — Мечта. — Знаю… — Ви выдавил из себя смешок. — Мечты никогда не сбываются.