Песни познания

Яблони пенились белыми цветами. Их свежий сладковатый запах заставлял голову клониться на грудь. Их белые кроны взлетали на кривых стволах и тонких ветвях над травой, разряженной кустами сорняков, пока не прополотых — может, до них доберутся следующей ночью. Они трепетали на ветру, создавали нечто сродни белому шуму. В яблонях тонул дом с треугольной крышей. За ним, должно быть, тянулись ещё дома, но они были зыбкими и прозрачными, как далёкие воспоминания. Вергилий смотрел в небо. Смотрел, держа голову на коленях Ви. Его рука лежала в волосах; полубосые ноги тонули в траве, на удивление высокой для этих — не самых приветливых — мест. Он, согнув ноги, лежал на лавке, пахнущей свежей краской. Пахло краской и от лошадок на пружинах, стоящих поодаль. На них возились два ребёнка, слишком ловкие для своих пяти лет. Один уже посадил зелёное пятно на футболку. Второй щадил одежду, но не волосы — пыль на них, белых, как будто седых, казалась инородной. Не от мира сего. — Эта, — мальчик с пыльными волосами указал на лошадку. — Такая же. — Мне нравится твоя! Вергилий услышал, как Ви усмехнулся. Сам он прикрыл глаза, пытаясь отрешиться от голосов — слишком звонких, режущих слух. — Может, скажем ему, что дело никогда не было в вещах? — спросил Ви. — Это иллюзия, — напомнил Вергилий. — Они нас даже не видят. И впрямь — не видели. Мальчишки спорили. Последний, наверное, год, когда споры не перерастали в драки — отец ещё не поставил удары; не показал, что можно получать удовольствие от сражения с равным. Рослый мужчина с такими же седыми, как у детей, волосами сидел на старом буке. Со своего места Вергилий видел только свесившуюся с ветки ногу, затянутую в залатанные брюки, и согнутый локоть руки, держащей книгу. Он прищурился, пытаясь разглядеть, что тот читал, но не смог: в книге — столбцы иероглифов, кажется, японских. — Пап! — мальчишка с пятном на футболке потерял терпение первым. — А Вергилий опять вредничает! «Вредничает». Забавное слово. Безобидное. Милое даже. После гораздо более крепких слов, которыми обменивались они с братом, Вергилий скучал по нему. — Вергилий делает ровно то, о чём ты его просишь, — мужчина, похожий на человека лишь на первый взгляд, перевернул страницу — слева направо, как и положено японоязычной книге. — Если ты хочешь другого — скажи напрямую. Отец — до того, как исчез; погиб — всегда давал им хорошие советы. Жаль, что они оба никогда им не следовали. Но сейчас — знать бы ещё, что это за «сейчас» на грани сна и иллюзии — он был здесь. Лежал на этом буке, читал эту книгу с другого конца света. Дети ругались только из жажды внимания, не умея ещё ненавидеть. И всё почти правильно. И всё почти хорошо. И ни одного указания на то, что отец через пять лет исчезнет, а дети… даже думать не хочется. Мужчине надоело сидеть. Он, заложив между страниц высохший уже листок, спрыгнул с бука. Его глаза странной, не относящейся ни к одной народности формы, с голубоватыми, почти бесцветными радужками, смотрели прямо на Вергилия. Вергилий хотел встать, но рука Ви, лежащая на груди, не дала ему этого сделать. — Всё это прошло, — сказал он. — Если мы попытаемся что-то изменить, это только нас ранит. Вергилий вздохнул. Снова посмотрел на яблони, такие чистые на фоне грязновато-серой кладки. Закрыл глаза. Оголённые, высохшие, как камни, скелеты деревьев царапали холодное небо ветвями. Пахло отсыревшими от недавнего дождя досками. Крон нет, и только разросшиеся кусты бузины, символа гибели, шумели на ветру. Редгрейв теперь открыт всем ветрам: Клипот не пощадил ни одно высотное здание. Конечно, город восстановят. Когда-нибудь. Но пока что люди боятся смотреть сюда лишний раз. Потому и он мог позволить себе уснуть прямо на улице, не боясь нападения. Потому он и мог позволить сделать это же Ви, который за ошибку заплатит гораздо дороже, чем его «целое». Ви выдохнул, скривив губы. Протёр глаза. Коснулся щеки Вергилия так, будто кошку гладил. — Бук, кажется, сожгло плевком пироманта… — зачем-то сказал он. Вергилий сел. Посмотрел на дерево — оно и впрямь обуглилось. Уризен призвал сюда целую преисподнюю. Чудо, что хоть что-то осталось. — Вернёмся, — он встал и подал руку Ви, позволив на себя опереться. — Хватит на сегодня могильников.