Песни познания

Доска стояла на двух книгах разной толщины, частично выправлявших крен, придаваемый ей продавленным матрасом. Решали, кто какой стороной играет, броском пуговицы: Тень вытащил её из расщелины между рассохшимися, словно кизил в пустыне, половицами. На пуговице осталась царапина. Царапина означала белых. Игра с Ви оказалась меньше похожа на его одинокие – после отца играть стало не с кем, ведь мать безнадёжно отказывала, а Данте просто безнадёжен, – бдения над шахматной доской, чем Вергилий думал об этом, возвращаясь в агентство с подержанным набором. Знали они одно и то же. Но Ви требовалось больше времени на то, чтобы протереть глаза, надавить на саднящую спину ладонями, закрыть окно и, когда ему станет душно, снова открыть его. Это делало игру проще – при столь частых заминках что-то неизбежно выпадает из мыслей. Что делало игру сложнее, так это его нездоровая любовь к фланговым дебютам, когда ему выпадала царапина, а когда нет – игра на гамбит. Потери его не интересовали. Ви смотрел на лицо Вергилия, думающего над своими ходами, в два с тремя четвертями раза дольше, чем на доску. Впрочем, он не проигрывал. Будь Вергилий чуть более подозрителен, обвинил бы Ви в сговоре с фамильярами: слишком настырно Тень ластился к кому-то из них, слишком неаккуратно Грифон устраивал себе насест на подушке. Фигуры сыпались на пол пригоршней отсветов ещё до того, как наступал эндшпиль. Это можно было стерпеть – играли не ради победы. Но когда из крепежа выпал винт и Ви отправился унижаться ради отвёртки, Вергилий понял – нужно что-то менять. * * * У табурета было ровно одно преимущество: он твёрдо стоял на ножках, щербатых от времени и халатности хозяина. Доска по размеру больше сидения, но всё равно стояла устойчивее, чем на кровати. Вергилий сидел на полу, скрестив ноги, и начинал понимать, почему Ви тратил столько времени на борьбу со сквозняками. Ви спасался, лёжа на кровати и завернувшись в одеяло. Из-под него он извлекал только левую руку, который переставлял фигуры и исполнял манёвры коварнее, чем любые «отравленные пешки». Например, гладил Вергилия, думавшего над защитой от крайне неприятного двойного шаха, по волосам. Или по спинке носа. Что он нашёл в его спинке носа? – …у тебя нет уважения к сопернику, – выдохнул Вергилий, но не отстранился: тепло пальцев Ви перевешивало раздражение, клокочущее по старой привычке в животных частях мозга. – У меня есть всё уважение на свете, – отозвался Ви с затаённой ехидцей; его прикосновения становились настойчивее, но возразить не получалось. – К тому же, ты думаешь так долго, что я скоро засну. – Вот почему я взял у тебя три партии подряд. Теряешь хватку. Ви цыкнул и втянул руку в свой кокон. Когда Вергилий наконец-то определился с защитой, из которой сможет безнаказанно грозить правому флангу, Ви уже спал. * * * Диван внизу имел столько преимуществ, что это казалось преступлением. Во-первых, его начинка была достаточно жёсткой, чтобы выдерживать их с Ви, вознёй фамильяров и доской так, чтобы ни одна пешка не сдвинулась. Во-вторых, воздух внизу оказался гораздо выносимее. Раньше странно пахло, но теперь запах – вместе с большей частью сора – исчез. Вергилий подозревал, что Данте для этого использовал Неро, но напрямик высказаться так и не решился. Вместо этого не щадил Данте на спаррингах. Но всё эти неоспоримые преимущества перечёркивал один недостаток: внизу был Данте. Всё было прекрасно тогда, когда его не было, и превращалось в фарс, когда тот возвращался. Тогда Вергилию приходилось складываться, на ходу запоминая расстановку, а Ви – выдерживать взгляд Данте. Иногда спасал Грифон, принимавшийся оттачивать мастерство перепалок на Данте. Но целиком полагаться на фамильяра нельзя. Всякий раз после бегства Ви говорил, что это глупо. Вергилий кивал. В следующий раз они поступали так же. Один раз не поступили. То ли потому что миттельшпиль намечался слишком интересный, чтобы принести его в жертву тревоге, то ли потому что в тот раз Данте не пытался заговорить и даже на дежурную насмешку Грифона не ответил… в общем, вопреки мрачным фантазиям, до напряжённой ничьи на почти пустой доске дожили оба. После этого возвращаться к табурету было кощунством. * * * В тот раз игра не пошла. Белые выпали Вергилию, а он этого не любил, и от острого приступа нелюбви рука поставила пешку в «неправильное начало» раньше, чем он одёрнул себя. Ви рыцарственно предложил переиграть ход. Вергилий отказался и обрёк себя на бездарно отданный центр. Смотреть на это было равно неловко им обоим. Когда на это из-за плеча Ви посмотрел Неро… что же. Он и без того имел столько поводов разочароваться в отце, что эта бездарная партия – лишь капля в море. – Шахматы? – спросил он только из вежливости: так спрашивают очевидное, чтобы иметь повод завязать разговор. – Что-то вроде того, – ответил Ви. Вергилий простил ему этот укол – сегодняшняя его игра и впрямь напоминала скорее поддавки, чем шахматы. – Готтлиб… в смысле, приёмный отец увлекался. Даже журналы с континента выписывал. Он и меня пытался научить, но… – между бровями Неро залегла напряжённая складка; Вергилий, глядя на неё, испытал смутную потребность разгладить её пальцами, как поступал Ви. – Не успел, скажем так. Но коробка с журналами осталась. Могу притащить, всё равно только пылятся. Что делать с подобным предложением – они оба не знали. Неро ничего им не должен. Нельзя быть участливым к тому, кто оторвал тебе руку. Абсурд. Из-за ощущения абсурда благодарности не вышло. Вышло только сказать: – Может, сыграем?