Песни познания

Злодей оставил покоя пути,

Чтоб опасными шествовать,

Вверг праведника в опустошенные земли.

— Уильям Блейк, «Бракосочетание Ада и Рая: Предварение»

Серые унылые волны бухали о берег так же, как годы назад — хоть что-то прорвавшийся сквозь разрез Ямато Ад пощадил. Буковой роще, где они тренировались когда-то, повезло куда меньше — раскалённые плевки пиромантов сожгли кроны и обуглили ветви; сделали своё чёрное дело. Про остальной город даже думать не хотелось. Про то, что осталось от дома, хотелось думать ещё меньше. Но думать всё-таки пришлось, ведь отцов меч стремился туда, где оставил птенцов. Стремился, может быть, и к той, на кого птенцов оставил. Не знал ещё, что возвращаться больше не к кому… — Эй, Ви, — птица сидела у него на плечах; придавливала к земле, не давая излишне витать в облаках. — Ты что-то притих. Думаешь о дорогой мамочке? «Дорогой мамочке», значит? Кощунство. Но кошмарам нужно отдать должное — те же инструменты, какими они причиняли боль, можно использовать, чтобы её заглушить. Выбор слов меняет на удивление многое. Думать о «дорогой мамочке», этой почти карикатурной полувоображаемой фигуре, далеко не так страшно, как думать о «матери» — крови, гари, беспомощности и всепожирающем одиночестве… …от такой сентиментальности и избавлялся Вергилий. — Я совру, если скажу, что нет, — вздохнул Ви; Грифон давил на плечи, и тело гнулось к земле, как высохший саженец. — Но моё прошлое… наполнено горечью. И хотелось, чтобы кто-то вынул эту горечь из его головы и расставил всё по местам. Сказал, где ты был прав, где — виновен, и как это искупить. Люди ведь придумали искупление. Если вышвыривать из общины за любую ошибку — в ней никого не останется; снова наступит «война всех против всех». Ви больше не желал воевать, даже если это принесёт ему — мнимую — неуязвимость и — истинную — свободу быть тем, кем он есть. Он хотел только лечь на чьём-нибудь пороге побитой собакой и лежать, пока его жизнь не истает. Он знал, что его не пригласят внутрь. Такая у него судьба — ворваться грабителем, разбив тростью окно, наставить её на хозяйничающего в его доме демона и сказать: «Я не дам себя убить ни тебе, ни другим демонам, ни Данте». Но хотелось, чтобы кроме этого демона Ви заметил кто-то ещё. Увидел. Таким, какой он есть. «Кстати, у тебя есть ещё шанс, — подсказал Грифон: после того, как Данте его вышвырнул — он всегда был мастером вышвыривать всё, что говорит вещи, которые ему не нравятся, — ему пришлось вернуться в печати. — Паренёк крепкий. Пару тумаков от Уризена выдержит, а ты становишься невыносимым, если не проплачешься». Но Данте шёл вперёд, взвалив на плечи отцов меч — тот, который Ви, как ни пытался, не мог даже поднять; «никто не может его получить». И Ви осталась только затянутая в красную кожу спина. Шаг. Второй. Даже трость была для этого тела слишком тяжёлой, но если не пересиливать себя и не идти дальше, лучшего Ви не достанется. — Данте, подожди, — попросил; но Данте никогда не было дела до его просьб; только зря себя унизил. — Я ещё не всё сказал!.. Предательский выступ — словно скользкий от дождя корень бука. Только на этот раз удар не довести до конца; не исправить ошибку. Ви упал. Ладони обожгло болью. Что-то внутри треснуло; полетело наземь чешуйками праха, в который обращаются мёртвые демоны, минуя гниение. А Данте только усмехнулся, словно радуясь его поражению; словно алкая его смерти. — Ты бы передохнул, — Данте хвастливо перехватил меч поудобнее, чтобы меньше давил на плечи. — Это работа для мужчин, а не мальчиков… и похоже, за мной должок. И ушёл. Оставил позади. Оставил — как всегда оставлял. «…ну и пошёл нахер, придурок, — выплюнул Грифон внутри головы. — Тоже мне — держатель агентства! Кто так к заказчикам относится?!» — …идём за ним, — глухо сказал Ви. — И быстро. «Серьёзно? Ты бы не напрягался так. Можешь не выдержать». Ви поднялся на ноги. Стряхнул с одежды налипшую пыль — собственное распадающееся тело. — У нас больше нет права на ошибку. А этот… — выплюнул; злоба пенилась на губах так, что Ви начинал жалеть, что не раскроил Данте голову, когда выдалась возможность, — …только их и делает! Ви поднял трость — хотя бы она продолжала подчиняться — и пошёл следом. Следы Данте — это кровь, смрад и слабый призвук ужаса, который он дарил демонам. Следы Данте — это бойня, которую он не желал заканчивать. Воздух пах озоном. Ви взобрался на уступ, сделанный поднявшимся шоссе — Тени пришлось подставить спину ему под ноги, — и увидел, что сейчас Данте напал на оскаленного пластинами брони рыцаря. Рыцаря, внутрь которого подобие матери загнали, как когда-то загнали Вергилия. Будь у Ви чуть больше сил, он бы отмёл эту мысль, даже не распробовав. Он бы отмёл, но он умирал, а смерть не способствует здравомыслию. Поэтому до дрожи в руках стало обидно, что Данте забрал у него добычу. Что Ви — Вергилий — опять оказался неспособен её спасти. Может быть, не зря его оставляют позади. «Ви… — голос кошмара звучал неожиданно мягко. — Ты же в курсе, что это не твоя мамочка? Да и ты — не тот, что прежде. К чёрту и её, и Данте. Нам бы себя спасти, а не распыляться на тех, для кого прихлопнуть Уризена вообще-то работа». Действительно: работа. Только эту «работу» не сделать, если Ви не скажет, как устроен Клипот; где искать Уризена, если — когда — плод созреет. — Данте! — позвал; пусть не видит, пусть не признает, но он должен повергнуть Уризена, а Ви должен сделать всё, чтобы это случилось. Тело опять предало. Падение. Горящие ладони. Такова она — доля проигравших. Но Данте… да плевать на него Данте. Он положил демона — ведь это не женщина, это демон, пусть и не скажешь, пока она без сознания — на асфальт. Сел на мотоцикл, плюющийся озоном. — Позаботься о Триш, — сказал Данте и надавил на газ. Ви подумал, что, когда весь этот кошмар закончится, будет мудро обзавестись чем-то вроде винтовки — просто чтобы суметь достать Данте, когда он уходит. — Проследи за ним, — велел он Грифону. А сам поднялся, тяжело дыша; никак не мог перевести дух. Посмотрел на демона. Она лежала как мёртвая, но такой смерти можно только позавидовать. В отличие от прототипа, ей не досталось ни обгоревших волос, ни выпитого глаза, ни обугленной плоти. И следов скверны, которая приковывала бы её к оболочке, тоже не было. Ей повезло со всем, кроме Данте: тот даже на тротуар положить её не догадался. С одной из стен тоннеля свешивался кусок парусины. Ви снял его и укрыл им тело. Попытался поднять его на руки, но так и не сдвинул с места. Сдался и сел на тротуар, слепо уставившись в книгу, не читая толком. — Данте?.. — и, конечно же, первое, что она выдохнула — это его имя. — Он ушёл… — Да, — подтвердил Ви, не глядя на неё. — И я не думаю, что он победит. Он кожей на себе чувствовал её испытующий взгляд. Демон — кажется, её звали Триш; как ещё могли назвать приманку для Данте, если не «Беатриче»? — приподнялась. Смотрела недоверчиво и насторожено. Мудрое решение. Когда в себя приходил прошлый «Анджело», вокруг были только враги. — …что это за демон? — спросила она, раскусив его игру. — Нет демона с таким именем. Я сама из другого мира, так что в этом уверена… о боже, — глаза расширились; она поняла. — Что такое ты? Ви захлопнул книгу. Посмотрел на неё. Взгляд у неё недоверчивый, брови чуть опущены. Недовольство, отторжение — и всё начертано на её лице теми же мазками, какими было исчерчено лицо матери. Ви стало интересно, видел ли Данте хоть раз в жизни такое выражение на этом лице. Ей и правда хочется знать? Тогда Ви скажет. Он не гордец; гордость оставлена Уризену. Ему сгодится и марионетка мёртвого Бога, тщащаяся притвориться давно мёртвой женщиной, в слушателях. — Это неважно. От меня осталась только тень, ибо я потерял всё… я расскажу тебе историю своего рождения. И он говорил — о боли, в которую погрузил его Мундус, и о поражении, которое ему нанёс Данте. О том, что ему ничего не остаётся, кроме как попытаться покончить с Данте. И о том, как Вергилий разорвал себя на части Ямато, и он, сор под демонскими ногами, почему-то отказался умирать… — …я пытался сдержать свою распадающуюся плоть остатками былой силы, но… я дошёл до предела, — сказал Ви; волны горечи захлестнули его с головой. — Лишь отделив и вернув свою человеческую суть, я… понял, как тяжело моё преступление. Понял, насколько важно было всё то, что я отринул в бесконечных поисках силы… — Поэтому ты нашёл Данте? — Да… — Ви усмехнулся; глупцы достойны осмеяния, а он был величайшим глупцом. — Как глупо. Я думал, что он может изменить… может исправить мои ошибки… И плевать, что будет; собака на пороге умрёт вне зависимости от того, пустят ли её внутрь или погонят прочь. — Скажи мне… тот глупец, что сейчас перед тобой… был прав? Она смотрела. Молчала. Чуть склонила голову — точь-в-точь как мать. Подумать только, сколько воспоминаний тянет за собой одна только оболочка… неудивительно, что план Мундуса сработал лучше, чем тот рассчитывал: предполагалось, кажется, что Данте избавится от марионетки, как только раскроет обман. Но он избавился от Нело Анджело, а её прикрыл собственным телом. Даже его слёзы достались одной ей. — …я тебе не мамочка, Ви, — отбросила покрывало; отбросила человеческую хрупкость, бывшую всё это время ложью, и одела себя в демонскую силу. — Ты уже взрослый мальчик. И только тебе решать, как пройти через войну Данте. И Ви почему-то усмехнулся — калечно и больно. Подумал почему-то, что «мамочка» могла бы сказать что-то в похожем духе — только в конце стала бы учить жить, начисто забыв, что её уроки не подойдут полудемону. Ви поднялся и, едва поспевая за её шагом, пошёл рядом. Её-то Данте точно послушает. Какая разница, от кого получит он сведения, если работа будет сделана? — …по поводу этого, — сказал Ви, чтобы привлечь её внимание; но вряд ли ему удастся. — Ты же знаешь, что такое Клипот?.. Об этом просто говорить — о демонах, протекающих в Аду процессах и всём прочем, что было выучено из книг и слов отца и проверено после того, как Мундуса не стало. Куда проще, чем говорить о себе. Неудивительно, что Вергилий предпочёл первое второму; слиться с Адом реальным было куда проще, чем носить свой Ад в себе. Но момент неудачный. Клипот набрал полную силу, и его корни стали разрушать землю. И земля ушла из-под ног. И смерть вцепилась в него чуть раньше, чем он рассчитывал. Он зажмурился. Вдохнул… Запястье словно попало в тиски. Ви открыл глаза; золотистые волосы полоскались на шквалистом ветре. Триш тянула его вверх. Забросила на осыпающийся асфальт. — …чего уставился? — спросила она на бегу. — Не стой столбом! Но Ви стоял. И даже треск асфальта позади не мог вывести его из оцепенения. — А-а, да сколько можно! — он не помнил, когда Грифон вернулся, но теперь его тело тащил вперёд кошмар. — Она — подделка, ты — ненужный хлам, а матери нет лет этак тридцать! Ты это хочешь услышать?! Какая разница, что было тогда! Сейчас-то тебя спасли! Шевелись! И впрямь — какая разница. Всё было. Прошло. Кончено. Сейчас всё иначе. Осталось только донести до Вергилия, что сейчас всё иначе.

***

— Прямо как в старые времена… Ничего не изменилось. Может, дитя и дало Вергилию надежду, но Данте её оправдывать не собирался. Он вообще ничего не оправдывал. «Правда» для него зыбкая категория, которую можно вышвырнуть прочь — как он вышвырнул отца, его меч, самого Вергилия… Всё повторилось. Данте напал, но сражаться с ним не было смысла: Уризен обескровил его так сильно, что Вергилий, доверши он схватку, был бы не победителем, а падальщиком, добившим чужую добычу. Вергилий дал ему уйти; набраться сил; возможно… …но ничего «возможным» не было. Был бы таким Данте, если бы люди от него отвернулись; если бы рой этих безразличных мотыльков не сделался для него дороже, чем родной отец? Был бы таким сам Вергилий, если бы мать выбрала его; если бы неизбывное одиночество не казалось ему терпимее, чем цена за вхождение к людям? Глупость. Месяц наедине с кошмарами — собственными мыслями, которые стало невозможно заглушить, подавить, уничтожить — приучил его слишком много думать. Ви мог его поменять, перестроить, пересобрать мозаику из отрывочных воспоминаний. Но Ви не мог ничего поменять в окружающем мире. А он всегда диктует свои условия. Даже обладателю плода Клипота не изменить реальность. Реальностью Вергилия так и остался Данте, его меч и его напряжённая перед боем рука. «Не выбрасывай то, что у тебя осталось», — сказал ему Ви. Но Ви забыл, что Вергилий «выбросил» только после того, как Данте сделался посторонним. И если над первым он властен, то над вторым… второе отдано на милость самого Данте. — Сколько раз мы сражались? — спросил Вергилий, сам толком не зная, зачем. — Трудно сказать, — по крайней мере, голос Данте спокоен; ненависть, пусть и на время, улеглась. — Мы с детства только и делаем, что дерёмся… Бесполезная, бесплодная жизнь. Может, Данте мудрее — ведь он первым прозрел, что если он хочет двинуться дальше, то должен убить оппонента. В конце концов, есть вещи, которые должны быть сделаны. Даже если ты предашь своего брата. Только пусть не надеется, что Вергилий даст убить себя так же легко, как когда был Нело Анджело. Но и Данте, похоже, не остался на месте. Выучил пару новых трюков — и в бою, и на словах. — Ты оторвал своему сыну руку… ради этого?! Что он несёт? Некогда думать. Когда рядом смерть — некогда думать. Он отогнал смерть на время; ударом ножен отбросил Данте в ближайшую ветвь Клипота. Снова стало возможно «думать». Но вместо мыслей из глубин мозга — там, где тенью теперь свернулся, должно быть, Ви — всплыл только липкий ужас. Только смутное ощущение «не по себе»: такое же, как в то утро, когда отец — впервые за всю их жизнь — ушёл, не сказав перед этим, как скоро вернётся. — Неро… — хотелось вынырнуть из своей головы, опереться на что-то вещественное; к тому же, хоть по этому поводу Данте довериться можно — о Неро он заботился… в своей скрытной манере, — …мой сын? — Да, тупица… что, уже память подводит? Было. Прошло. Сейчас всё иначе, и некогда думать о прошлом. Сейчас всё должно быть кончено. Раз и навсегда кончено. Где-то Вергилий всё это видел — даром, что вместо Мятежника в руках у Данте его обугленное подобие, а у него — родной Ямато. Они сшибутся друг с другом, словно рыцари на старых ристалищах, сминая вместо доспехов чешую и костяные пластины. Будет слепящая боль и будет победитель. Только побеждённого не будет — вместо него появится третий мертвец, подводящий собой черту двум прошлым и тридцати годам пустой жизни. Вдох. Выдох. Есть вещи, которые должны быть сделаны, даже если ты убьёшь своего брата. …жаль Ви не догадался сказать об этом Неро. Неро растащил их, словно сцепившихся котов — в прошлой жизни так делал отец, когда видел, что дело зашло слишком далеко. Неро встал между ними, и единственный способ достичь Данте — пройти через него. Но и единственный способ достичь Вергилия — пройти через него. — Слушай… — Данте взглянул мрачно, направился к дитя — это ли не малодушие: называть своего сына безличным «дитя»? — широким шагом. — Я уже говорил тебе: это не твой бой!.. Прозрачное, обманчиво-бестелесное крыло отправило его в полёт, выглядящий куда более болезненным, чем тот, в который отправил его Ямато. Вергилий вздрогнул. Невольно подумал, как же ему повезло, что тогда, на Фортуне, меч выбрал его. Замешкайся он хоть на секунду — и ни Уризена, ни Клипота, ни его самого… Смерть опять дышала в спину. Глупо — пугаться этого. У него были годы, чтобы привыкнуть к смерти, дышащей в спину. — А теперь слушай ты, мёртвый груз, — сказал Неро тяжело, сказал весомо; к такому голосу невозможно не прислушаться. — Я не позволю вам грохнуть друг друга. Есть и другие способы уладить ваши разногласия. Я закончу это… братское соперничество! Смешно. Смешно — а дышать стало легче; смерть отдалилась там, где не должна была отдаляться. Разве Неро не должен бы желать смерти Вергилия куда больше, чем Данте? Ведь для Данте он когда-то был братом. А Неро он искалечил, когда пришёл за Ямато. Использовал, когда понял, что Данте не справится с Уризеном. Бросил так, как никогда не бросали его самого. У Вергилия всегда оставались воспоминания; у Неро — гложущая пустота там, где должен быть «кто-то». — Вергилий… Ви… или как ты себя называешь. Данте здесь не умрёт. И ты тоже. У тебя с этим проблемы? Действительно, проблемы. Они ведь собирались поставить во всём этом точку. Подвести черту и сказать: «эту черту нельзя пересечь». Двинуться дальше, по-настоящему всё изменив… …но разве появление Неро — не изменение? Разве его слова — не обещание? Разве не он, едва оперившийся, только что отправил в полёт победителя Мундуса; убийцу Бога? Разве вправе Вергилий сомневаться в том, благодаря кому он тут стоит — ведь не подхвати Неро его осыпающуюся человечность, он бы ушёл в пустоту? Так ли, если вдуматься, много меняет смерть, если голос мертвецов звучит так же властно, как голос живых, а живые исчезают так же бесследно, как мёртвые? Реальность меняют соглашения, которым следуют обе стороны. И Неро выглядел достаточно сильным, чтобы принудить их следовать соглашению. — …если я выиграю у Неро, — Вергилий указал рукоятью на Данте, — …значит, и ты пал. Согласен, Данте? — Вообще без разницы. Делай, что хочешь… я тут пересижу!.. — и свалился сломанной куклой. Видимо, и его жизнь кое-чему научила. Неро… другой вопрос. Что с ним делать? Надо ли что-то с ним делать? И даже не спросишь ни у кого, ведь такие вещи решать только ему — и, может быть, Ви, но не место и не время расщеплять себя снова. Не обопрёшься на реальность, изменившуюся по щелчку пальцев. Их всегда было двое — два меча, два сына Спарды, два пожирающих друг друга зверя. Их всегда было двое, и эта диада — отрекающийся и посторонний; проигравший и побеждённый; убийца и мертвец — приносила боли больше, чем делала смысла. Незачем в неё включаться. Отец ведь пытался защитить их от той боли, которую им бессмысленно выносить. — Это не твоя забота, — сказал Вергилий; от пары выпадов дыхание не сбилось, но это пока. — Отступи! — Не моя забота?! — скалился, но не так, как Данте: в этом оскале не было желания уничтожить. — Да у меня в жизни не было большей заботы! — Неро… Почему-то это было трудно — биться с ним. Конечно, он слабее Данте. Неопытнее. Мечом орудует неаккуратно, размашисто, словно взял его не в ту руку; как иначе, если «той» его лишил сам Вергилий? Да и демона в нём всего четверть. Но что-то держало. Заставляло отступать там, где Вергилию следовало бы нанести удар. Сдерживаться, где сдерживаться бы не стоило. Самому пропускать удары — и кончилось это тем, что собственный меч прошёл сквозь грудь Вергилия. «Мы и так дали ему слишком много поводов себя ненавидеть, — голос Ви звучал в ушах, пока он вытаскивал Ямато. — Если попытаешься его уничтожить — разрушишь всё окончательно. Мы же условились, что разрушать — это не выход, разве нет?..» Голос замолк; Вергилий смахнул с Ямато собственную кровь. — Ну как? — Неро ухмыльнулся, скрывая боль; Ямато не щадил и его. — Принял уже? — Принял что? Твоё существование, или твою силу? — И то, и другое, мудак ебучий! Наглец. Впрочем, наглость у потомков Спарды в крови — только голову поднимает по-разному. Нужно собраться. Взять себя в руки. Это — всё ещё бой, хоть Вергилий уже ни в чём не уверен: его чувства и мысли превратились в змеиный клубок, совсем непохожий на то, что обычно чувствуешь в пылу битвы. Пришлось перекинуться в демона. Призвать доппельгангера, раз уж сам Вергилий никак не мог себя заставить сделать, что должно… — Пытаешься задавить числом? — Неро, перехватив доппельгангера посреди удара, сжал его крыльями и развеял. — Не выйдет! Не вышло. Самого отбросили, как Данте — благо хоть скулу не сломали. Мышцы горели. Дышать было тяжело. — Интересно… — восстановить дыхание вышло не сразу. — О, братец!.. — и Данте смеялся; как это жалко — насмехаться там, где победил не ты. — Оторвал сыну руку, чтобы получить побольше сил, и всё равно проиграл!.. — Эй, хорош уже! — прикрикнул Неро, прерывая перепалку жёстко и разом. — Если мы ничего не сделаем, здесь всё Ад поглотит! — Он прав, — похоже, Данте хватило одной оплеухи, чтобы подчиниться чужой воле. — Ты проиграл, так что лучше бы тебе делать, как он говорит. — Я всё ещё могу сражаться, — Вергилий поднялся, размял натруженную руку. — …но если корни Клипота оплетут остальной город, это помешает делу. Что там Ви говорил — «тяжесть преступления»? Забавный оборот: вроде «преступником» признать может только суд, а нет такого суда, который бы признавал существование полудемонов. Вроде… но к чему сейчас эта софистика? Есть вещи, которые должны быть сделаны. Кто-то должен исправить ошибки за его… демоном. — Ничего умнее от тебя не слышал… — Данте поднялся; нагнал его зачем-то. — Шевелись давай. Мы ещё счёты не свели. Так вот зачем он идёт. В этом есть своя логика: в Аду их прервать будет некому. — Несомненно. — Эй, подождите! — похоже, Неро не намерен дать оставить себя позади. — Вы куда собрались? Вергилий остановился, обернулся, смерил дитя — как странно смотреть на кого-то и думать: «вот мой сын» — взглядом. В Аду ему делать нечего. Не потому что Неро слаб. Потому что в Аду делать нечего ни одному живому существу — человеку, или демону, или их помеси, не имеет значения. Но Вергилий знал, каково это, когда тебя оставляют без объяснения причин. За это и впрямь можно возненавидеть. — Нам нужно отсечь корни Клипота в Аду, — сказал, понадеявшись, что хоть у одного потомка Спарды достаточно здравомыслия, чтобы не пожелать спуститься туда. — Затем мы закроем портал с помощью Ямато. — Но без портала вы не сможете вернуться! Данте перехватил Неро за плечо. Уставился на него, приблизив своё лицо к его лицу. — Мы уходим, потому что ты здесь. Ты приглядишь за этой стороной, смекаешь? — в складке между бровями Неро появилось что-то печальное; с таким же выражением лица он слушал слова Ви о том, что Данте может быть мёртв. — К тому же, кто-то должен присматривать за твоим папашей. Вергилий глухо рыкнул. «Присматривать», значит. И всё равно, что Данте первый пригласил в их пару смерть… возможно, ему стоило бы броситься вниз сейчас. Он бы успел захлопнуть портал прямо перед лицом Данте; отделиться, как того и хотел… «Не выбрасывай то, что у тебя осталось», — всплыл из тени голос Ви; это начинало становиться назойливым. — Быстрее, Данте! — раз Вергилий не мог от него отделиться, оставалось только тянуть его за собой. Похоже, не только Вергилия не слишком устраивала расстановка сил: — Вы что, думаете, я буду просто смотреть и!.. …и впрямь — как в старые времена. Отцу ведь приходилось защищать их от опасности, даже если эта защита была детям не слишком приятна. Отбросить Неро — подальше от края; от разверзнувшейся пасти Ада — было несложно. Вергилий краем глаза заметил, что Данте сделал то же самое тем же жестом. — Адьос, парень, — Данте шагнул вниз первым; в первый раз — ещё не зная толком, что Ад такое — это было просто. Вергилий почему-то задержался. Смотрел на Неро, откинувшегося на спину. Он был зол, наверное, что наставник — смешно называть так Данте, но лучшего слова Вергилий пока не нашёл — оставил его позади. Он был растерян, наверное. Ещё утром он вряд ли знал, от кого происходит, а теперь вместо хоть каких-то объяснений — хоть каких-то воспоминаний — получает вот это; победу, обернувшуюся пустотой вместо «кого-то». Отец тоже ушёл, не прощаясь. Пусть он оставил им всё, что имел, это всё равно ранило. — …в следующий раз я не проиграю, — пообещал Вергилий: даже Ви не в силах заставить его смириться с поражением. — Сохрани это, пока я не вернусь. Он бросил Неро книгу — не такую полезную, но значащую для него — для его человечности уж точно — немногим меньше, чем Ямато. И только потом бросился в Ад.

***

— Перерыв, — бросил Данте, подняв руку — бинт на ней давно почернел от крови, — и следом бросил своё тело в траву. Вергилий замер, не решаясь нанести удар — удар после просьбы об остановке нарушил бы соглашение. Но незаконченное действие требовало разрядки. Так что он швырнул иллюзорный меч в один из монументов — они так и не поняли, что это за монументы; быть может, окаменевшие отростки первого Клипота — и только затем сел. Подумал: «К чему эта гордость?», — и тоже лёг. После того, что они устроили, кроме них двоих никого не осталось. Некому прервать отдых. И они лежали бездвижно, словно сами стали мёртвыми буками, которые сожгли пироманты; и смотрели в ту пустоту, которая заменяет Аду небо. Быть может, раньше здесь было небо, но отец лишил Ад этой роскоши — отделил небо от Ада взмахом Ямато… От отца довольно много осталось, если подумать. Раньше Вергилию казалось, что выйдет наоборот: им останется всё от матери и крохи от отца, ведь тот не имел ничего, кроме пары мечей, портального камня от Темен-ни-гру и того, что на нём надето. Но отцовы мечи остались при них. А из материнского дома они унесли только амулеты. Да и те к матери имели только опосредованное отношение. Кажется, отец сделал очень сложное лицо, когда увидел, что мать сделала с камнем. Кажется, ему это не слишком понравилось. Но только теперь Вергилий мог представить, почему. И то отдалённо: ему не довелось любить. — …похоже, ты всё-таки закончил ритуал, — зачем-то сказал Вергилий; плечи тянули воспоминания о том, как Ви безуспешно пытался поднять отцов меч; как почти разнёс Данте голову, но остановился. Вергилий бы разнёс — всё равно заживёт. — А… ты про меч, что ли? — Это так неочевидно? Данте приподнялся на локтях. Цыкнул, глядя на него, и снова повалился в траву. — Нет бы что-то дельное спросить… ну, в общем да. Вытащил из доспехов этого… как тебя местные называли, уж прости, что не запомнил, дурацкое у тебя было имя… — Данте сделал неопределённый жест рукой, — …второй амулет. Они сцепились, слились с Гранью силы и сделали его дьявольским мечом Спарда. Не так уж он был и хорош, кстати. Шесть из десяти чисто за дальность. Вергилий вздохнул. Сразу видно — Данте. Вместо того, чтобы осваивать меч с должными упорством и усидчивостью, он менял оружия, как при Виктории меняли перчатки. Неудивительно, что отцов меч в его руках так и не показал свою истинную мощь. …а долго ли он пробыл в руках Данте? Ви видел, как его несла Триш, но не Данте. — Настолько не был хорош, что ты отдал его? Данте снова приподнялся. Он смотрел на Вергилия тем нехорошим взглядом, какой выдавал в нём желание уничтожить; желание выбросить того, кто говорит ему то, что Данте не хочет слышать. Вергилию не оставалось иного, кроме как учиться быть терпеливым и к этому. — Меч появился ради тебя, а не меня, — напомнил Вергилий. — Ты был в своём праве распоряжаться им. Но я хочу знать, почему. — Потому что я хотел наконец-то покончить с этой историей. У нас с этим проблемы, не находишь? — Данте усмехнулся, почесал нос и вздохнул, наконец-то сбросив притворство, заговорив серьёзно. — Я… не хотел забирать его с Маллета. Думал, что раз уж Мундус сдох и родители могут спать спокойно, то оставлю его как надгробие. Воткнул рядом с телом Триш и пошёл. Я ещё не знал, что она выберется со мной… потом просто не забирал. Не мог его видеть лишний раз. Вспоминал всякое дерьмо, и… Он растёр лицо руками. Вергилий слушал. Данте всегда был таким — готов хоть на голову встать, чтобы к нему не приставали с тем, что ему хоть немного не нравится. А если уж приставали, то пытался вырваться. И забывал. Бесконечно забывал всё, что его не устраивало… — Тебе так противно вспоминать об отце? — спросил Вергилий. — …ты ищешь повод пырнуть меня, или что? Вергилий сдержал рвущийся с губ упрёк, как сдерживаешь желание отпихнуть мгновение назад ластившуюся кошку, когда она пробует об тебя зубы. Знаешь, что стоит оттолкнуть — и она больше не придёт. — Если бы я хотел, я бы уже обнажил Ямато. Но если я задаю вопрос, значит, я хочу услышать ответ, — с Данте всегда приходилось проговаривать очевидные вещи. — Ты сейчас звучал прямо как отец, знаешь? И Данте почему-то усмехнулся. Но уголки губ всё равно опустились вниз, словно держа на себе всю тяжесть мира. И взгляд сделался пустым, как небо над ними. — …да не знаю я. Ну… он же ничего плохого не делал, да? Но ведь из-за него мы такие… нелюди. Тебе-то, может, и всё равно… но меня это порядком заебало. Пытаешься вписаться, как можешь, но… это всё равно чувствуют. Всё равно не признают «своим». И неважно, сколько ты сил потратишь — всё одно… Данте смотрел сквозь него. Вергилий не прерывал: выдавливать из себя слова так трудно, что если их поток наткнётся на подобие преграды — он иссякнет навеки. — Хотя… это даже к лучшему, — Данте пожал плечами. — Люди рядом со мной долго не живут. Даже интересно, знает ли Нико, из-за кого её бабуля преставилась раньше времени… и Грю… ты его не знаешь, но он возился со мной, когда я только сбежал из приюта… в общем, тебе не объяснишь. «Не объяснишь». Какое дурное впечатление Вергилий о себе создал. — Дочь Аркхэма, похоже, умирать не собирается, — заметил Вергилий. — …ради Бога, не назови её так при ней, а то точно пристрелит. — И посредник знает тебя много лет, — Вергилий пропустил реплику Данте мимо ушей; выяснить отношения можно будет после. — Похоже, ты уведомил не всех людей, что им рядом с тобой полагается умирать. — Это ты что… заботишься обо мне? — Данте сложил пальцы пистолетом, наставил ему на голову. — Кто ты такой и куда дел Вергилия? Пусть высмеивает, если ему так проще. Пусть не принимает всерьёз. Вергилий привык говорить то, что думает — и всё равно, как это примут. Откровенность — один из немногих признаков силы, доступный всякому существу. — К тому же, они оба знают о твоей связи со Спардой и не пытаются от тебя откреститься, — вздохнул Вергилий; он до сих пор помнил недоверчивый и почти ненавидящий взгляд этой женщины, направленный Ви между лопаток; видимо, связанный с демонами почти-человек вызывал в ней отвращения куда больше, чем полудемон. — Не отец виновен в том, что люди неспособны тебя понять. — …немного неуклюжая попытка, но засчитано, — замолчал. — А ты… всё ещё думаешь, что без его силы тебе не выжить? Вергилий взял в руки Ямато. Чуть приоткрыл лезвие, всмотрелся в его зеркальную гладь — оттуда почему-то блеснули тёмные болотные глаза, исчерченные печатями кошмаров. — Дело не только в силе, — признал: между ними с Данте всегда была извращённая взаимность, и эта откровенность — её часть. — Я остался один. Мне нужно было на что-то опереться. Образ отца обещал мне защиту от демонов и отзвук прошлой любви… всё то, что бесполезно искать у людей. — Бесполезно, значит? — Данте взъерошил свои волосы; что-то в их мягком изгибе напоминало материнские. — А мама для тебя что, шутка?.. Он её не спас. Она его не спасла. Сколько уже можно думать об этом? — …мы — совсем не те, кто нужны были друг другу, — Вергилий задвинул Ямато обратно; положил рукоятью под ладонь. — Я тяготился ей. Она выбирала тебя. Глупо надеяться, что в тот день что-то изменилось бы. — Ты не помнишь, да? — спросил Данте, выгнув бровь. — Я, кажется, говорил… мама искала тебя. Пока сама не погибла. Вергилий мог бы быть удивлён, если бы не помнил, что отец обещал ему и это. Несмотря на предпочтения, она любила их обоих. И защищала тоже обоих. Но её слова не зазвучат от этого иначе, и руки не покажутся из-под палантина… — Я уважаю её любовь, Данте. Но люди обречены выбирать похожих на них. «Того Рассудку не понять, что за пределами его…» — почему-то сам усмехнулся, словно пытаясь спрятать за этим тоску. — Моё счастье, что мне выпало иметь единственное дитя. — Что я слышу? Совесть проснулась? — хмыкнул Данте. — Или это шпилька в мамину сторону? — Мне всё равно, — Вергилий не лгал: теперь ему и правда всё равно. Она не понимала его. Она пыталась сделать из них людей, не замечая — запрещая себе замечать, — сколь их природа отлична. Это порождало обиду. Это порождало протест. Протест — и невозможность получить у них помощь — породил ненависть ко всему, что связано с людьми. Ненависть породила Уризена. Но протестовать можно иначе, не разрывая себя на части ненавистью: как отец протестовал ещё тогда, до крови, гари и пляски смерти на руинах материнского дома. Протестом отца была попытка понять, какие страхи и стремления толкают Еву вставлять шпильки и соглашаться с пришлым экзаменатором, лишь бы не соглашаться с любовником. Протестом отца была мягкая — он не желал её пугать и умалять её трудностей, — но настойчивая самозащита. И только поэтому он, отверженный демонами и не сумевший стать человеком, не остался в одиночестве. Но Вергилий был одинок. Даже сейчас, когда Данте был рядом, он всё равно пытался закрыться — даром, что вместо красного палантина грел руки под красным плащом. Даже сейчас, когда Данте сумел заставить умолкнуть вражду к Вергилию — сыну той же матери, — он гнал отца прочь. Но отец был настойчив: он слился с Мятежником в меч, который носил имя Данте, чтобы незримо присутствовать в его жизни. Вергилий не умел сливать. Он умел только разделять. Тоже могущественный инструмент… если воспользоваться им правильно, твёрдо зная, чего добиваешься. Вергилий обнажил Ямато полностью. Снова поймал в зеркальном блеске клинка отблеск своих — потому что Ви был им — и в то же время чужих — потому что Ви научился действовать иначе, чем действовал бы он — глаз. «Совесть проснулась». Демонам неведома совесть: им доступны далеко не все чувства, и моральные — из числа недоступных. Полудемонам, наверное, тоже. Вергилий свою отбросил, потому что не знал, как выжить иначе. Его счастье, что в нём теперь есть сущность, способная, если понадобится, сыграть её роль. Понять, не предавая себя. Скрасить его одиночество. Вергилий поднялся на ноги и перехватил Ямато обеими руками. Примерился. Понадеялся, что — на этот раз — им не придётся иметь дело с Уризеном: слишком много он стоил. — Что, уже продолжаем?.. — Ты, кажется, взывал к моей совести? — предвкушение встречи будоражило; грело пальцы. — «Превыше собственного Я никто не ставит никого!..» В этот раз боли не было. Был только странный покой. И нежное прикосновение длиннопалых, оплетённых печатями рук, помогающих освободиться от жала меча.