Песни познания

О Мать моих земных цепей

И горестной тюрьмы моей!

Меня ты заточила в склеп,

В котором я и глух, и слеп.

– Уильям Блейк, «К Фирце».

Прислонённый к стулу Ямато так и норовил с него соскользнуть, сколько бы Вергилий не пытался упереть его гарду в спинку. Но пока что он стоял, и солнце блестело на лакированных ножнах и позолоте, переливалось на густо-синих лентах. Солнце блестело на боках шахмат, которые пришлось утащить с чердака – месяц назад мать привела какого-то человека, и тот его запер; туда не попасть, если только не разбить чердачное окно, а этого делать не стоило. Можно его как-то взломать, наверное. У Дойла же взламывают окна. Но Вергилий не знал, как сделать это без стеклореза. А солнце всё блестело и садиться не собиралось, хоть дни осенью и должны становиться короче. Солнце вообще любило блестеть людям, такое тщеславное. Напрашивается, должно быть, на оды и статуи в свою честь. Солнце тщеславно блестело всем, кроме отца. Отец исчез три месяца назад и до сих пор не вернулся. Вергилий сжал в кулаке чёрную королеву, надеясь, что от острых выступов рука заболит. Но она так и не заболела. Полудемону проще сломать фигуру пополам, чем почувствовать боль из-за крошечного куска дерева. Пришлось её оставить. И мучительно вспоминать, чей сейчас ход: чёрных или белых? И чего он добивался, играя за тех и за других… как, оказывается, сложно играть с собой. Около доски – один ты, и волей-неволей приходится быть своим собственным оппонентом. Он, кажется, вспомнил, что хотел сделать за чёрных – белые как-то нехорошо сгрудились на правом фланге и явно захотят подорвать центр… а потом едва слышно скрипнули петли, и мысль из головы выпорхнула, как испуганный воробей; даже выпавшего из крылышка пера после себя не оставила. И мать застала его замершим с чёрным коньком в руке – отца называли «тёмным рыцарем», но ездить верхом тот не мог: кони пугались его до полусмерти, – который по правилам уже нельзя опустить, не совершив хода. И он поставил его, лишь бы поставить. И почувствовал себя дураком. И почувствовал, что зря она пришла – неужели теперь нельзя спокойно поиграть в шахматы, хоть бы и самому с собой? – Здравствуй, – сказала она, откинув светлые волосы – да и не такие они уж и светлые, как и солнце не такое уж и блестящее. – Всё ещё не закончил? Вергилий опустил голову. Упёрся взглядом в доску. Она зачем-то села напротив, и это вызывало недоумение – шахмат она не любила и на игру не соглашалась; зачем соглашаться сейчас, когда Вергилий не просил? Хуже того. Она положила Ямато на пол, и это вызывало протест. Почти злость. – …не надо так с ним, – Вергилий подобрал меч, положил к себе на колени – он не тяжёлый, но длинный, и придерживать его приходилось обеими руками. Подумал, что сказал это слишком злобно, и прибавил чуть тише: – Пожалуйста. – Хорошо, хорошо, – она подняла ладони по обеим сторонам от головы; пусть с Данте так делает, Вергилию и одного слова довольно. Вергилий опять опустил голову. Упёрся взглядом в Ямато. Чуть передвинув правую руку, стал оглаживать пальцами гарду. Подумал, что так и не успел спросить у отца, почему Ямато выглядит как японский меч, но быть им не может – его же ковали во времена, когда никаких «катан» ещё не было. – Данте сказал, что ты сегодня почти не выходил. Вергилий стиснул ножны так, что кожа на костяшках натянулась. Ну конечно, она пришла из-за Данте. Даже злиться не выходило, ведь ему не на что рассчитывать. С Данте всем проще. Данте все любят. Он умеет заболтать всех, кого видит, и всегда говорит людям то, что они хотят слышать. Ничего про себя. И все почему-то – за него. Даже если догадывались, что самого Данте, когда тот не подстраивается под них, едва знают. Мать, похоже, не догадывалась. – Он же нашёл себе кого-то, – сказал Вергилий, понадеявшись, что она отвяжется, если узнает, что Данте уже о себе позаботился. Нашёл мальчишек их возраста. Скорее всего, это их будущие одноклассники – и от мысли, что придётся с ними выдерживать часы в пыльной комнате, где в углу торчит трость для битья, Вергилию становилось слишком противно, чтобы пытаться с ними заговорить. – Пусть возится с ними. Мать цыкнула. Запахнулась в палантин, только руки оставив. Как она любит это делать. Будь она персонажем романа, этот жест бы говорил про неё... – Мы беспокоимся за тебя, – сказала. – Ты всегда был не очень общительным, но чтобы настолько замкнутым и отстранённым… Отец пропал. Оставил только Ямато, Мятежника, частично амулеты – ведь это он создал вставленный в них камень, пусть и дарила мать, – и эти вот шахматы. Пропал. Наверняка погиб – иначе бы уже вернулся; он всегда возвращался, и Вергилий боялся представить, что должно было случиться, чтобы он не вернулся. Замолчал навсегда. И раз даже живая легенда, раз даже великий Спарда замолчал – как могут не молчать остальные? Вергилий проморгался. Глаза жгло, но перед матерью хныкать он не собирался. Ему давным-давно не четыре. – Нам всем тяжело, – продолжила мать, запихнув под складки палантина ещё и кисти. – И мне, и Данте… и будет только тяжелее, если мы будем друг друга сторониться. Тебе станет легче, если ты попробуешь… побыть с нами. Ну, Вергилий сейчас с ней. И никакой лёгкости не чувствовал. Только желание спрятаться и вылезти, когда она уйдёт. И, возможно, сделать с дверью что-нибудь, чтобы она запиралась. Раз ей можно запереть чердак, то почему ему нельзя запирать свою дверь? И вот они сидели – слишком долго на вкус Вергилия. И она вздохнула, и она ушла, так и не затворив за собой дверь, ну почему нельзя сделать всё так, как было до тебя, сама же дуется, если в её кабинете не задвинуть книгу до конца… Вергилий встал и закрыл дверь. Потом снова приставил Ямато к стулу. Сел и стал вспоминать: укрепить центр чёрными, подорвать центр с правого фланга белыми… И снова скрипнула дверь. Но Данте – редкость для него – удосужился закрыть её за собой. Растрепал ему волосы. Вергилий схватил его за запястье. Хотел швырнуть его в стену, но мать ещё не ушла далеко; мать бы услышала и отправила полоть грядки. Её не смущало, что осенью полоть нечего, если не сажать озимые. Чего она делать, конечно, не будет: не в селе же живут. Пришлось просто сжать до синяка. – Ладно, ладно, понял! – Данте двинул его в плечо, и Вергилию пришлось отпустить его, чтобы не упасть самому. – Твоё мрачнейшество опять не в духе. – Да с чего бы мне быть в духе! – Вергилий взял чёрную королеву и грохнул ей об квадрат, на который она, кажется, не могла попасть ни одним ходом. – Хоть ты-то дурака не строй. – Ты из-за папы, что ли? – Не из-за тебя же, придурка… Данте цыкнул – не как мать; как-то помягче. Снял Ямато с сиденья и приставил его к спинке. Сел напротив, откинув ленты назад. Вергилий увидел, что к ним прицепились соринки, когда мать клала Ямато на пол. – Ну, рассказывай, о чём вы тут ворковали, – сказал Данте. – Не поверишь, но я тут не при чём! Я наоборот пытался сказать, что не надо тебя трогать. – С чего бы такая забота?.. – Если мама тебя трогает, ты становишься совсем невыносимым. Склянка с кислотой, а не чело… – сам осёкся, – полудемон. Вергилий подпер рукой голову. Барабанил пальцами по столу, заставляя подпрыгивать пешки. И зачем он это затеял? Отца же нет, а кроме него играть не с кем. Только время тратит впустую. – …зачем она лезет? – выдохнул Вергилий сквозь стиснутые зубы. – Она же не отец. И ты не отец. И никто не отец, кроме отца, а он умер… и она говорит так, будто его можно заменить! А я знаю, что нельзя. И не станет мне легче, если она будет лезть, и говорить про свою эту школу, и про концерты, и про… что там она ещё говорит… не надо мне этого. Не хочу. Так трудно смириться, что я не хочу? – А чего ты хочешь? Чтобы отец вернулся? – Данте и сам опустился на столик локтями, двинул белую пешку – надо же, даже ход не самый худший. – Так мы пробовали его призвать. Раза три. Только подвал закоптили. Вергилий поджал губы. И правда: пробовали. И правда: не вышло, хотя они умеют так делать, когда отец за ними приглядывал – всё получалось. И было только одно объяснение: мёртвый на призыв не ответит… …и даже матери рассказать нельзя, чтобы она не надеялась на несбыточное и не бросала иногда: «может быть, он вернётся». Узнай она, как проводят призывы – одними грядками они бы не отделались. – …да не знаю, чего я хочу, – буркнул Вергилий, вжав голову в плечи. – Можешь в меня похныкать, если хочешь. Я-то не скажу: «будь мужчиной». И Данте встал и обнял его за плечи, как, наверное, мог бы обнять отец. Вергилий вжался лицом ему в рубашку. Дышал. Плакать не получалось. Наверное, ночью наплакался – он в последнее время иногда просыпался влажный и распухший, и от этого становилось мерзко и грустно. Данте он сказал об этом, взяв обещание, чтобы не вздумал смеяться. Матери – не сказал. – …у тебя мяч остался? – спросил Вергилий, когда всё-таки отцепился от брата. – А зачем?.. а, – Данте криво улыбнулся. – Сегодня этот… Джейкоб должен выползти. Тот, в дурацкой шапке, который про твоего Блейка что-то нёс. – Хочу сбить с него шапку, – решил Вергилий. – Чтобы в школе не думал с нами связываться. – Я ему в нос заряжу, – пообещал Данте. – Чтобы не задирал тебя. Это можно делать только мне.

***

Прошли годы, но он до сих пор видел её, как тогда – оплавилось золото волос и остекленел глаз. Глаз остался один. Второй демоны не пощадили. Демоны вообще не умеют щадить. Пощаду придумали люди – и сами же её высмеяли с доступным только им цинизмом. Он чувствовал этот запах – гарь, плоть, кровь… вот оно – всесожжение. Он не помнил, пытался ли звать её, как это свойственно детям в их глупости, называемой «невинностью»: они не знают смерти. Он помнил только плетение Ямато под ладонью. Только вой – и тварей, которых терзал, и себя, которого терзали. Слабак. Пришёл слишком поздно. Испугался. Смерти недоступный демон, первенец величайшего из них, попирателя Бога – а испугался пары жалких ран. Слабак. «Я не спас её, потому что я слабак», – вот так он думал, найдя то, что осталось. Слабак. Потому что поднимает эту мысль, будто щит. Потому что прячется за ней от правды, которую не искупит ничто, ведь родители должны защищать своих, пусть бы никчёмных, отпрысков: его даже не пытались спасти. …дождь барабанил по крыше. Тянуло сыростью. Ямато лежал под ладонью. Ямато лежал под ладонью в любой точке этого зыбкого мира, и не важно, что за чертой его полуразрушенных пристанищ – алжирский самум, японский тайфун или британский проливной дождь. Ямато был здесь, и любые видения прошлого отступали, когда он прислонялся лбом к лакированному дереву ножен. Вдох. Выдох. Ужасы ночи отправятся туда, куда он отправляет ужасы Ада. Так было всегда. Вдох. Выдох. Плеснуть в лицо дождевой водой, чтобы встряхнуться, выпутаться из липких лап сна – вода любезно срывалась с прохудившейся крыши заброшенного завода; в этой стране так много заброшенных заводов, что они – одно из немногих прочных воспоминаний, наравне с цветущими яблонями и влажными корнями буковой рощи. Поправить одежду, чтобы не выдать себя раньше времени. Забрать назад волосы, чтобы не мешали видеть. Взять Ямато в левую руку, ибо он знает – нападут. Ибо он знает – демоны никогда не ждут, пока ты обнажишь меч, так что лучше ударить и лишь затем обнажить меч. Выбраться из здания, тенью скользнуть в толпу людей. Держаться прямо – ему не нужно внимание. Но не смотреть в глаза и не замедлять шага, если кто-то заговорит первым – ему не нужно внимание. Сотня шагов вдоль четырёхполосицы, где несутся, плюясь клубами едкого дыма, «ягуары» и «форды». Потом повернуть налево, как заведено среди демонов. Пройти до конца узкую улочку, едва не задевая плечом ржаво-красный кирпич. Перемахнуть через сетку-рабицу в тупике одним слитным движением – как тигр прядает из зарослей Ганга. Через тридцать шагов повернуть вправо, пройти ещё сорок и упереться в «антикварную лавку». Ложное название, как ни странно, не обманывало – демоны и впрямь древнее людей. Вергилий толкнул дверь, нащупал в кармане плаща амулет – не свой, нет; этот ему заказали, пообещав дать немного денег и, что куда важнее, место, где мог скрываться отец веке этак в тринадцатом. Осмотрелся по привычке – люди никогда не хранят артефакты правильно. В лавке пахло карболовой кислотой и тяжёлым табачным духом, ведь владелец не отказывал себе в удовольствии закурить прямо за прилавком. Посетитель в кричаще-красной куртке разгонял дым белой кистью. Белые волосы, давно нестриженные, неаккуратно топорщились. Так краска не окрашивает. Так окрашивает только кровь демона. Вергилий протянул руку, почему-то дрогнувшую, и коснулся плеча. Материал у куртки оказался хрустящим и тонким; похоже, не у него одного почти не бывает средств. – Эй, мужик, – голос сломался, конечно, от возраста; но это был тот самый голос. – Не знаю, что тебе от меня надо, но связываться со мной – чертовски плохая затея, я и пушку могу достать!.. – Данте? И руку оттолкнули, и «пушки» – даже две: чёрная и белая, словно шахматные оппоненты – вылетели из спрятанных под курткой кобур. Он повернулся резко, словно успел поймать его на движении. Опустил голову. Взглянул исподлобья; ненавидяще. Но смягчился, когда Вергилий поднял вверх руку с Ямато. Теперь взгляд недоверчиво-нежный – какой всегда бывает, когда видишь напоминания о любимых мертвецах. – …ёб твою мать, – Данте дёрганым жестом убрал пистолеты, словно испугался своего святотатства. – Джил? Вергилий? Это ты, или опять?.. – Сомневаюсь, что можно подделать Ямато, – Вергилий приподнял меч большим пальцем над ножнами, чтобы показать – это действительно он. Данте. Живой. Побитый, как уличный пёс, весь расхлябанный и несобранный, но всё в нём – лохматые белые волосы, кричащий цвет куртки, заострённое лицо с привыкшими давить лживую улыбку губами – говорило: вот я, сын Спарды; вот я, тот, в ком от человека только часть. Вергилий не мог удивиться, ведь он нашёл следы, когда пожар унялся. Он знал, что брат жив и ушёл под крыло к своим обожаемым людям, и утешался этим знанием: глупо было появляться рядом, если не можешь защитить от гонящихся по следам теней. Но, похоже, Данте оказался способен сам о себе позаботиться. Иначе бы не стоял здесь, в сомнительной лавке посреди пугающего района, стёрший с себя следы всякой опеки. Данте подошёл на шаг, на второй. Вергилий вовремя опустил руку – брат боднул его лбом в плечо, вжался лицом в складки плаща. Это заставило судорожно выдохнуть и зарыться пальцами в засаленные волосы на загривке. Пальцы обожгло забытым теплом. Данте здесь. Данте жив. Данте остался в этом мире; может быть, остался ради него одного. С тех пор, как сгинул отец и разорвали мать, они могут оставаться только ради друг друга. – О, ты уже здесь? – и владелец, конечно, закурил прямо за прилавком; никакого почтения к воссоединению. Вергилий почувствовал себя в ловушке. Отпустить Ямато было немыслимо – Ямато он обязан жизнью уже много лет. Отпустить брата было невыносимо – не для того он столько лет ковал себя, чтобы отказываться от того, кого действительно стоило защищать. Но нужно отдать амулет. Получить информацию. Уговорить Данте последовать за ним, ведь он имеет такое же право на отцово наследство, что и сам Вергилий, и стаей держаться всегда легче… – Вы… э-э… – звук растянул в недоумении, – знакомы? – Шутишь, что ли? – Данте сам отстранился; это, пусть и развязало руки, заставило неприятно похолодеть кожу там, где он только что был. – Это мой брат. Близнец… ладно, когда он делает такую дурацкую причёску, мы не похожи, но если сделать вот так… Данте растрепал ему волосы; Вергилий не знал, почему стоял смирно, а не пытался его остановить. Терпеть не мог, когда волосы лезли в глаза. Терпеть не мог, когда мать называла его не его именем. Продавец смотрел на них двоих со сложным лицом. Потом кивнул самому себе. «Значит, у Спарды всё-таки два сына…» – пробормотал себе под нос так, будто не желал, чтобы его слышали. Вергилию это не понравилось – он не терпел, когда люди прячут свои намерения. Но куда сильнее ему не понравилось, что Данте сказал: – Ну-у, возможно, – и натянул на лицо эту свою лживо-невинную улыбку, пытаясь казаться глупее, чем он есть; люди любят тех, кто играет дураков и позволяет блистать на их фоне. – Матушка свою личную жизнь хранила в секрете, так что… чёрт его знает. – Серьёзно, Данте?.. – Вергилий нахмурился. – Тебе по голове досталось? – не сказал – прошипел: так же, как в детстве, когда Вергилий оказывался неспособен поддержать его выдумки. – Меня Тони зовут. Для такого педанта, как ты – Энтони… да не злись ты так. Называй, как хочешь. Потом расскажешь, как так вышло, что ты забыл, как младшего братца зовут… Вергилий кивнул – разговаривать при посторонних и впрямь не было смысла. Он достал амулет из плаща. Краем глаза заметил в витрине камень, узор на котором один в один повторял узор на латунной крышке. Совпадением это быть не могло. – Я принёс, – Вергилий положил амулет на прилавок, одним пальцем придерживая крышку, показывая, что не отдаст до того, как получит своё; линии, хоть и не менялись внешне, слегка нагревались от близости с камнем. – Дело за тобой. – Не обращай внимание, он со всеми такой осторожный, – Данте положил ему руку на плечо – на левое, словно нарочно пытался помешать ему использовать Ямато. – Ну так? Продавец вздохнул. Принялся отсчитывать деньги, но Вергилий не двинулся, даже когда оговоренная сумма легла перед ним на прилавок. Он пришёл не за ними. Их мудрее отдать Данте – его куртка, должно быть, не грела и не защищала от дождя. – …остров Фортуна, сто километров к западу от Корсики, – сказал продавец, наконец-то поняв, чего от него хотят. – Там обосновалась какая-то секта. Ничего не знаю, кроме того, что один из сотрудников «Уробороса» перевёлся туда. – Это ни о чём не говорит, – сказал Вергилий. – Конечно, – цыкнул продавец. – Если бы слушал меня в прошлый раз – знал бы, что там изучают демонов. Лгал? Не лгал? Впрочем, была ли в его словах правда или нет, это не снимало с Вергилия обязательств – сделка есть сделка, и ему заплатили. Вергилий убрал палец с амулета. Забрал банкноты и сунул их в ладонь брату – тот состроил удивлённое лицо, будто не помнил, что карманные деньги они хранили у Данте. Хотел повернуться спиной, но не стал. Интересно: потащит ли их человек за собой в Ад или нет. Амулет открылся. Блеснули рисунки на камне. От жара лопнуло стекло, и змеиные тела пары демонов грузно скатились на запылённый паркет. – Встань за мной! – велел Вергилий, затащив брата за спину. А этот человек подготовился; выбрал демонов того паршивого рода, броню которого Ямато брал не сразу. Пришлось тратить время на то, чтобы отбить предназначенные Данте выпады – почему он никак не достанет Мятежника?! – и громить лавку. Последнее было отчасти приятно: пусть человек пожинает последствия. Один из ударов хвоста – его острые наросты блестели обсидиановыми осколками – едва не отрубил Вергилию руку. Боль на мгновение ослепила. Не оставила Вергилию выбора. И Вергилий стал демоном. Всё было кончено за секунды – рука срослась; твари не выдержали натиска и сделались костями и мертвечиной; позвоночник человека хрустнул под когтями. Тот упал за прилавок, закрыв голову руками, словно устрашённый собственной выходкой. Сзади послышался щелчок – пистолет перевели в боевой режим. Вергилий понял: хочет ли он того или нет, а объясняться придётся. – …не будь глупцом, Данте, – сказал Вергилий, когда вернул себе прежний облик; почти попросил. – Ты знаешь, что у отца было два обличья. Это – наша суть. Опусти оружие. Я не враг тебе. – Суть, значит?.. – он отдалился: шаг, второй. – Ты это брось, братишка. Сам видишь, куда эта хрень приводит… что тебе этот мужик сделал? – Он только что натравил на нас демонов, – Вергилий повернулся, стиснув Ямато так, что пальцы заболели. – Амулет срезонировал с портальным камнем, когда его открыли. Всё было подстроено. – Ага. Только этот великий комбинатор испугался больше нас, раз даже сбежать не пытался. Вергилий глухо рыкнул. Похоже, брат прав – если бы человек был готов, то вышел бы через чёрный ход, а не вжимался в пол. Но сколько раз подобные ему бывали готовы? Много. Пугающе много. Настолько, что Вергилий терялся сказать, кого стоило опасаться больше – демонов или всё-таки людей. – Тигры гнева мудрее кляч наставления, – сказал Вергилий, надеясь, что брат и так всё понял. Он ведь тоже сын Спарды. Тоже должен был понять, что во многих случаях мудрее всего – ударить, а потом уже размышлять. Иначе «размышлять» будет некому. – Я вот одного не пойму… – но Данте вздохнул так, будто всё его существо противилось пониманию. – Ты… тебе реально нравится быть демоном? Ты забыл, из-за кого мы оказались в этом дерьме? Кто убил маму? Обугленный труп, потому что Вергилий не пришёл вовремя. Труп в доме, потому что она не пыталась его спасти. – …не забыл, – и что-то внутри требовало плюнуть ядом, ударить побольнее – чтобы не смел, никогда больше не смел взывать к ней, пробуя повлиять на него, как годы назад. – Но и ты не забывай, что меня тогда на куски разорвали, потому что мать спасала только тебя!.. И Данте выстрелил; и грудь прошило незнакомой доселе болью. Они часто дрались в детстве, но никогда Данте не приносил ему такой жгучей боли, как один этот выстрел. И что-то подсказывало Вергилию: дело совсем не в оружии. – Опомнись, Данте, – велел – попросил – Вергилий. – Я прощу этот выстрел, но не следующий. Ему и так сложно. Ему и так больно. Как может Данте, в нужные моменты всегда бывший чутким, этого не видеть; желать причинить ему новую боль?.. – Меня зовут Тони Редгрейв, ебучий ты демон, – название вида он выплюнул, как выплёвывают худшие оскорбления. …и они подрались, как никогда не дрались в детстве. Во рту было солоно от крови; глазам было жарко от слёз. В ход шло всё, что попадалось под руку; что могло нанести противнику хоть какой-то ущерб. Но Данте не справился. Годы среди людей сделали своё дело: он стал неловким и деревянным. Растерял всё то, что раньше делало его силой, равновеликой Вергилию. Позволил опрокинуть себя на спину, придавить свою грудь ногой к полу – только пальцы, судорогой сведённые, скребли голени, одетые в краги. – …глупец, – сказал Вергилий, с болью глядя на то, во что люди превратили его брата. – Отец учил нас лучше. Ты был сильнее. Где теперь твоя сила? Что ты с собой сделал? Данте шипел. Данте скалился. Данте не хотел его понимать. Вдох. Выдох. Он открыл портал – не думая, куда; лишь бы подальше от Данте – и шагнул в него. Глаза жгло солнце, такое слепящее на безоблачном небе. Он опустился на песок. Песок лип к кровавым пятнам на одежде. Замучаешься очищать, но к чему сейчас думать об этом? Вдох. Выдох. До Данте иногда сложно достучаться, но он – не дурак. Он любит вещи; любит весомое и осязаемое. Ему нужны доказательства серьёзнее, чем одно поражение. Ему нужна причина, чтобы выползти из-под людского крылышка. Вергилий не сомневался: отцовская сила будет достаточной причиной. А если он так и останется глух… есть вещи, которые должны быть сделаны. Даже если ты предашь своего Бога. Даже если ты предашь своего брата.

***

Проклятая башня – Вергилий так и не запомнил, кто её возвёл, хотя тот человек донельзя часто болтал о ней – сплела их судьбы в гордиев узел. Его нить пытались выдернуть из узла. Человек попытался вышвырнуть его прочь. Сбросить со счетов, как только получил желаемое – и Вергилий знал, что он так поступит; потому и ударил первым. Глупо было не знать: люди всегда так поступают. И всегда берут больше, чем способны удержать. Вергилий ощутил подобие злорадства, когда увидел то, во что превратила сила Спарды тело Аркхэма. Ощутил подобие страха, когда один из его отростков метил в Данте. Ямато хватило одного удара, чтобы с этим покончить. На то, чтобы покончить с Данте, одного удара уже не хватит: в начале ночи Вергилий лично позаботился об этом. – Посмотри на себя! – сказал с деланной обидой; ребячился даже перед лицом врага – Данте всегда был слишком самоуверенным. – Появляешься с помпой и крадёшь мои софиты! По крайней мере, он больше не бил, хоть и выставил перед собой пистолеты – ответ на то, что Вергилий выставил перед собой Ямато. – Может, ты в это и не поверишь, но сейчас он заслуживает быть главным номером, – Вергилий кивнул на Аркхэма – этот ошмёток сине-фиолетовой слизи, в круглых, как луна, боках которого плавали подобия человеческих черт. – Знаешь… а ты прав, – Данте достал Мятежника; видеть в его руках Мятежник было… правильно. Клинки столкнулись, но не в бою. Чтобы не преграждать друг другу дорогу. Они – на одной стороне. Это вселяло подобие надежды. Неужели всё позади? Неужели Данте вернул себя – вернул свой меч, своё имя и своего отца, и захочет вернуть остальное? Неужели их стычки – по-своему приятные стычки; всем требуется равный противник, чтобы не терять форму – перестанут отдавать горечью; спрятанным где-то в глубине зрачков желанием уничтожить друг друга? Данте, по милости почти усмирённого Аркхэма, едва не потерял один из своих пистолетов. Пришлось его подхватить. В детстве за Данте многое приходилось подхватывать. Конечно, и за Вергилием тоже подхватывал Данте. Между ними всегда был равнозначный обмен. – Пожалуй, я попробую сделать, как ты, один раз, – сделал Вергилий уступку, раз пистолет уже у него в руке. – Помнишь, как мы говорили? Спина к спине. Рука к руке. Так, как должно быть. – Джекпот! С Аркхэмом кончено. Куда отправится тело этого человека – Вергилию плевать; сгниёт он в Аду или в мире людей, не имело значения – падаль везде одинакова. Но остался меч. Остались амулеты. Осталось только протянуть руку – и всё будет кончено. Никаких больше гонок. Никакого страха за свою жизнь. Никаких изувеченных матерей на полу гостиной с витыми колоннами. Они оба там были; они оба видели, какова она – цена бессилия. Так какого же чёрта Данте, ещё мгновение назад родной и понятный, попытался перехватить меч, истинного значения которого он не знал? Схватил свой амулет – к матери, кстати, отношения не имевший: это всегда был подарок отца – и прижал к своей груди, ненавидяще глядя исподлобья? – Отдай его мне, – попросил – пока что он готов просить – Вергилий. Данте смотрел на свой амулет пару мгновений, словно бы колебался. Но это было лишь наваждение. Наваждение прошло, и он убрал амулет за спину. Пусть потом не забывает, что сначала Вергилий был настроен просить. – Ну уж нет. У тебя свой есть, – сказал ребячески; словно они тут в игры играют. – Я хочу и твой, – Вергилий перехватил меч; отцовский меч. Если отдаться иллюзиям, то можно представить, что рукоять до сих пор помнит жар его рук. Отец – это адский пламень; отец – это всепожирающий огонь, расколовший на куски Ад и выжегший изнутри его Бога. Вот каким должен стать Вергилий, чтобы этот кошмар закончился. Вот каким Вергилий желает быть. – Что ты собрался делать со всей этой силой, а? – и Данте состроил такое же лицо, какое было у матери, когда ей что-то не нравилось – а не нравилось ей всё, чего она понять не могла. – Неважно, сколько ты будешь пытаться. Ты никогда не будешь таким, как отец. Данте отказался иметь отца. Данте стёр все его следы в себе. Данте не смеет решать, кто подобен ему, а кто – нет. – Ты зря теряешь время! И Вергилий выставил отцов меч. И Данте принял его ладонью – так же, как сам Вергилий принял удар Мятежника; плоть разрезало до кости, но кости устояли. Конечно, они устояли. Древние считали, что кости человек наследует от отца. – Мы – сыновья Спарды… – Данте говорил вкрадчиво, словно пытался вразумить, наплевав на то, что вразумлять надо только его. – В каждом из нас течёт его кровь… но, что важнее – его душа! И моя душа кричит, что хочет остановить тебя! Разошлись, как рыцари расходились по разным концам ристалища, чтобы сшибиться в звоне металла и агонии плоти. Встали друг против друга, как враги становятся пред порогом вечности. Вергилий не хотел, чтобы до этого доходило… но что он мог теперь? Есть вещи, которые должны быть сделаны. – К сожалению, наши души в разладе… брат, – зачем он оттягивает этот миг, пытаясь объясниться; так омерзительно по-человечески желая, чтобы его поняли? – Мне нужно больше силы. – А ещё говорят, что мы близнецы… – сказал Данте, и в его голосе чудилась горечь. – Близнецы, – и Вергилий снова перехватил меч; снова воззвал к отцу. – Конечно… И была кровь. Была боль. И они сражались на краю мира, где разверзся чёрный зёв Ада, бесстрастно пьющий потоки воды. Вот оно – Откровение. Сорваны печати. Левиафаны в безднах гнут арками шеи. Кровь мешается с водой, и от рубленых ран больно дышать. Данте сдал в первый раз, но больше не сдаст – Вергилий снова сделал его равновеликим. Их прервали во второй раз, но больше не прервут – сюда не войти ни одному человеку и ни одному демону. В этом мире есть только они двое. И тень отца, от которой Вергилия отделял только Данте с его людским желанием избавиться от всего, что он не способен понять. Если Вергилий одолеет его сейчас – всё будет кончено. Он схватит тень. Он наденет её, как доспех. Он пойдёт дальше – так же, как шёл отец после того, как низвёл своего Бога до демона и захлопнул врата своей родины. Но широкий взмах Мятежника отделил его от этой мечты. Вергилий преклонил колени. Попытался подняться. Не вышло. Как когда-то тогда, когда твари загнали его в угол и рвали на куски – не вышло. – Я что… – осознание пульсировало в голове; от ненависти к проигравшему – себе – хотелось кричать, – …побеждён? – Что не так? – Данте тяжело дышал; он и сам был на грани. – Вставай. Ты можешь лучше! Вергилий может; Вергилий должен лучше. А может, они зашли слишком далеко. А может, у них не было на это времени – если только они не собрались остаться здесь навсегда… – …портал закрывается, – сказал Вергилий; почти взмолился – «прекрати, ведь есть вещи важнее». – Амулеты были разделены, и заклятье разрушено. Нужно уходить. Данте не может не чувствовать, как слабеет связь с людским миром; как привычное отдаляется, подобно пустынному миражу, и горе тому, кто не успеет за него ухватиться… – Давай, Вергилий, – глухо – как никогда раньше не говорил – сказал Данте. – Закончим это. Я должен остановить тебя… даже если это значит убить тебя. Данте смотрел исподлобья. И в этом взгляде – вся ненависть мира. И в этом взгляде – отречение; окончательное и бесповоротное. Гордиев узел их судеб разрублен. Теперь они посторонние. «Сегодня умерла мать. А может быть, вчера – не знаю…» Плевать. Плевать и на мать, и на боль, и на слова, сказанные друг другу в прошлой жизни. Если он хочет, чтобы их судила смерть – так и будет. Вергилий отпустил Ямато. Перехватил отцов меч обеими руками. Бросился вперёд – так же, как бросился Данте. Никогда в жизни он не чувствовал такой боли, какую ему принёс Мятежник. И мир свалился на плечи неделимым потоком; и слепящая боль выжгла все тени. Амулет – не Данте; свой собственный амулет – выпал. Отцов меч сделался слишком тяжёл для этой ослабшей, по-человечьи никчёмной плоти. Он упал, лезвием разорвав адскую почву. Сил хватало поднять только одно. Он почему-то выбрал амулет – подарок одного мертвеца. И смотрел в черноту – на родину мертвеца другого. – Никто не может его получить, Данте, – сказал Вергилий, заметив, что брат – нет, уже не брат; он обрубил их связь бесповоротно, и глупо теперь называть его так – двинулся вперёд. – Он мой… он принадлежит сыну Спарды!.. Данте шёл к мечу. Данте мог поднять меч, но почему-то не стал – хорошо, что не стал, после всего того, что он сказал про отца, он не имел на него права. Приблизился. Непозволительно приблизился к тому, кого мгновение назад приговорил к смерти… …и будь проклят Вергилий, если примет приговор без борьбы. Ямато вылетел из ножен. Если Данте хочет его смерти – ему придётся её заслужить. – Оставь меня и уходи, если не хочешь быть запертым в мире демонов! – пришлось рычать. Когда хочется быть одному – всегда приходится рычать и сражаться, словно у человека нет права на одиночество; словно человека без других не существует. – Я остаюсь, – зачем-то сказал Вергилий; он пообещал себе, что это последний раз, когда позволяет себе эту слабость – желание быть услышанным. – Это место было домом нашего отца… Шаг вниз, в черноту Ада. И разрез посередине ладони, так нелепо тянущейся за ним – ведь Данте всегда приходилось спасать от него самого. И что-то подсказывало Вергилию: это – последний раз, когда он станет спасать Данте.