Песни познания

Он опоздал. Всё кончилось на удивление мирно — в шуме старых, ещё при Виктории посаженных яблонь, в смеси зелёной теплоты с далёкими красно-кирпичными скатами крыш. Нагое мясо Клипота билось и смердело где-то вверху. Осколки иллюзии такие острые, что взгляд режут. Тела не было. Тело уже облетело пеплом, как тело обычного демона — только багряная, слишком человечья кровь на мече Данте осталась. Ямато не видно. Упал, должно быть, в траву. Высокую, мягкую. В ней славно было лежать тёплыми вечерами, когда сбегаешь ото всех, кроме неба, ветра и запаха яблонь. В ней славно будет умереть. Ви скатился с плеча Неро, упал наземь — к чему теперь стоять; цепляться за гордость? Воплощённая гордость отвергла его. Сначала там, в особняке, даже не взглянула на то, что оставляет позади. А сейчас дала себя убить, не дождавшись. Ви вздохнул. Закашлялся. Выплюнул из себя клуб чёрного пепла. Это больно. Гораздо больнее, чем в прошлый раз. — Ви? — Неро опустился на колено рядом с ним; тронул за плечи. — Чёрт, ты… ты весь сыпешься… По крайней мере, это будет чистая смерть. Гораздо чище той, которую он получил бы от демонов. «Да ну нахер, — голос Грифона — что за упрямая птица; воплощённое желание болтать и отрицать реальность. — Столько тащились ради вот этого?» Но вот она, реальность — кровь на мече Данте, что отрешённо глядел внутрь себя. Чувствовал ли он хоть подобие скорби? Или оставил брата позади в тот же миг, как разделался с Уризеном? Наверное, поэтому он всегда побеждал. Он просто оставлял всё позади. Странно только, что Уризен, оставив позади ещё больше, так и не справился. Должно быть, это и называют «судьбой». — А где Уризен? — Неро повысил голос; у Ви зазвенело в ушах. — Где он, Данте? — Угадаешь? — Данте безразлично хмыкнул; его тяжёлые шаги отдавались у Ви в костях. — Ну, Шекспир… принимай работу. Разделался я с твоим могущественным демоном. «Демоном». Это слово отпечаталось в глубине сознания Ви; в глубине того, что через несколько минут — целых огромных минут — перестанет существовать. По-настоящему. Будто он и впрямь обычный человек. «…не хотел этого говорить… — Ви позволил кошмару последнюю радость — радость самодовольства, — …но дело с самого начала пахло палёным. Это ж Данте. С ним никогда не бывает нормально». Дыхание тихое. Хриплое. Куски пепла застревали в хрящевых трубках. Так злит — быть невластным даже над собственным выдохом. «Ну, ты пытался, — Грифон звучал почти мягко. — Такое себе утешение, но бери, что даю». Лучше так, чем умирать неутешенным. — …блять, — Неро растёр лоб. Чёрный пепел на седых волосах. Страшная это картина — пепел на волосах. — И… и это всё? — Да, — выдохнул Ви. — Без этого демона… всё кончено. — Да ну нахер, — ясно, от кого Грифон нахватался таких выражений. — Разве нельзя что-то сделать? Ты же как-то тянул раньше. Может, тебе Ямато нужен… — Зачем? — спросил Ви то ли у Неро, то ли у самого себя. — Я и так прожил дольше, чем должен был. Я должен был умереть гораздо раньше, но… упрямство во мне от людей. Ви, опираясь на трость, поднялся. Он чувствовал, как Данте глядит ему в спину. В его сыплющемся мозгу мелькнула мысль — сказать, не сказать? Сделать последнюю попытку достучаться; не отступаться от семьи до конца? Но это неважно. Никакой семьи нет с тех пор, как умерла мать… нет. Раньше. С тех пор, как исчез отец. Ямато и впрямь валялся в траве. Ленты дыбились волнами. Ви с огромным трудом взял его в руки, с ещё большим — приоткрыл клинок и посмотрелся в его блестящую, как зеркало, сталь. На него смотрели чужие глаза с чужого лица, подозрительно напоминавшего материнское. — Брось, — услышал он голос Данте. — Всё равно не поднимешь. Ви и не собирался поднимать меч; сражаться; отстаивать свою жизнь перед кем-то — сколько от этой жизни осталось? Он протянул меч тому, у кого взял. Лучше так, чем умирать без завещания. — Бери, — сказал он, чтобы привлечь внимание Неро — тот смотрел себе под ноги, чтобы отгородиться от остального. — Не знаю, что Ямато в тебе нашёл, но… ты и впрямь заслуживаешь этот меч. Может, больше, чем когда-либо заслуживал я… Неро принял меч. Ви снова сел — не было сил стоять. Данте смотрел на него сверху вниз. Как и большую часть жизни. Даже на пороге вечности ничего не изменилось. Смотрел почти понимающе — будто узнал, почувствовал, не остался безразличен к братской крови на клинке… Ви знал, что это иллюзия. Должно быть, он так смотрел на оболочку Нело Анджело, когда узнал. Слишком поздно, но всё-таки — узнал. Глупо надеяться на сочувствие. Данте слишком много раз показывал готовность убить Вергилия и словом, и делом. К чему искать что-то большее? Всё равно не найдёт. Но почему-то ищет. Лучше так, чем умирать неоплаканным. — …ну и? — вопрос разорвал тишину; разорвал что-то в истерзанном нутре Ви. — Доволен? Ви молчал. Дыхание становилось слабее. Тело предавало его. Тело сыпалось — так, что будет нечему гнить; нечему напоминать о том, что и он был на земле. — Я одного не пойму… у тебя язык отсох бы, если бы ты сразу сказал? — …я выменял себе месяц, — выплюнул Ви. — Если бы признался сразу, у меня не было бы и того… что теперь, Данте? Хочешь доделать? Доделывай. Победителей не судят. Данте поморщился, будто от боли. Ви смотрел на его лицо, неуловимо похожее на лицо матери. Впервые их можно с полной уверенностью назвать близнецами. У них — один прототип; одна и та же мёртвая женщина сквозит в их чертах. Вергилий всегда был ближе к вечному отцу. Может, смерть — единственное, что сроднит их с Евой. Данте победил. Окончательно, без права на обжалование и «второй шанс». Их и так слишком много, этих «вторых шансов». И с каждым этим шансом он только глубже спускался в преисподнюю, много страшнее, чем та, в которой он был заперт двадцать долгих лет. Данте победил. — …почему? — всё-таки спросил Ви; на пороге вечности не так страшно обнажать слабость. — Уризен получил плод. Почему даже с ним… всё кончилось так? — Потому что тебе не за что драться, — Данте опустился перед ним на одно колено. — Сила — это выбор. Сражаться, как проклятый, за то, что тебе дорого. А тебе не дорого ничего. Ни другие. Ни даже ты сам… Ви молчал. Ви не знал, как выразить эту гнетущую мысль — право на дорогое надо заслужить. Не привязываться к тому, что не способен защитить. Докажи, что достоин, и только затем бери… …а иначе всё кончится смрадом горелой ткани и трупом на полу гостиной с витыми колоннами. Но Данте плевать. Данте взял своё раньше, чем доказал право — и в итоге «право» оказалось неважно: он победил, а победителей не судят. Данте редко думал о таких гнетущих вещах — качество, которому Вергилий в глубине души всегда завидовал; которое Ви так и не присвоил. Не присвоит. Поздно. — …мне жаль, что так вышло, — сказал Ви, обхватив ладонью плечо; кажется, средний палец рассыпался до костяшки. — Я… то есть, Вергилий… не собирался делать то, что сделал Уризен. — Да уж, быть «королём демонов» — не в твоём стиле… — Данте вздохнул; в его вздохе — вся тяжесть мира. — Если твоё деревце что-то оставило от кладбища, я положу тебя рядом с матерью. — От меня ничего не останется, — напомнил Ви; его пепел уродовал зелень травы. Он вспомнил, что не знает, где похоронена их мать. Да и похоронена ли вообще: чужие мертвецы никого не волнуют. — Сгодится и трость. Ви кивнул. Ему не приходило в голову, что кто-то станет его хоронить; кто-то захочет его хоронить. Данте всё ещё смотрел на него. Ждал чего-то. Ви чувствовал, что должен что-то сказать напоследок, но голова пуста — из-за того, что слов слишком много; слов, которые должны быть сказаны между ними, хватило бы на целую жизнь. Даже такую длинную, как была у отца. — Прощай, — только и мог выдавить Ви. — Прощай, — только и мог ответить Данте. — Ты был той ещё занозой, но… я правда никогда не хотел, чтобы так кончилось. Хоть ты и не поверишь. Ви не верил. Ви не отрицал. Ви всё равно. Что такое «правда», когда стоишь на пороге вечности? Ви откинулся на траву. Уставился в небо: его голубые ошмётки наслаивались на пульсирующий свод Клипота. Он знал, что если поддастся истоме и закроет глаза, то уже не откроет; умрёт по-настоящему, а не как способный отряхнуться от всего демон; уйдёт в пустоту. Но Данте прав. Когда запрещаешь себе чем-то дорожить, проиграть становится куда привычнее, чем выиграть. Проигрыш становится твоей сутью. Подчиняет себе без остатка. Перестаёт что-то значит — а вслед за ним ничего не значишь и ты. И, принимая проигрыш без остатка, Ви закрыл глаза.