Летавец

Сережа нерешительно приоткрыл дверь и вошел в маленькую темную комнату. На прикроватном столике горела лампада, а по стенам были развешаны сушеные травы. От этих трав и душного тепла, исходящего от печки, кружилась голова. А, может, виновато было отсутствие сна, ведь он так и не спал с тех пор, как вылетел из Денпасара. Дима лежал так тихо, что не слышно было даже его дыхание. Сережа вздрогнул от того, насколько бледным он был. Пергаментно-белая кожа обтягивала изможденное лицо, как у покойника, и только обильная испарина на лбу выдавала, что перед ним живой человек. Сережа придвинул стул и сел возле кровати, вглядываясь в лицо спящего, спокойствие которого было кажущимся. Глаза под веками беспокойно метались из стороны в сторону, а губы едва заметно приоткрывались, словно вышептывая какие-то слова. Сережа сглотнул. В груди потяжелело. Он никогда не видел Позова таким. Его руки, лежавшие поверх одеяла, слегка подрагивали. Одна из них была перебинтована, но даже сквозь бинты было заметно, насколько изуродованы его пальцы. Осторожно коснувшись его запястья, стараясь не дотрагиваться до повреждений, Сережа бережно провел пальцами по прохладной коже. Ему вдруг кое-что вспомнилось. Он гладит Димины пальцы, перебирает их, изучает, в который раз удивляясь тому факту, насколько их ладони идеально укладываются друг в друга. — Гнутся они у тебя нереально, — усмехается Сережа, игриво выгибая Димину кисть под каким-то немыслимым углом. — Ну а ты попробуй заниматься все детство по пять часов в день, пока твои кости формируются. Еще не так будут гнуться. — Я бы бросил, — честно говорит Сережа. — Мне в свое время хватило танцев. — А ты думаешь, я не хотел бросить? Ты знаешь, как я все это ненавидел? Честное слово. — Зато пальцы красивые. — Да уж. Приучил себя стричь ногти два раза в неделю. А когда забывал, моя учительница грозилась принести садовые ножницы. — Нафига так жестоко? — фыркает Сережа. — Потому что когда ногти стучат по клавишам, это отвратительно! — морщится Дима. — А еще руки постоянно приходилось беречь и держать в тепле, не перегревать, не переохлаждать, особенно перед концертом. Но моя импульсивная учительница при этом частенько пыталась отбить мне их крышкой. — Интересная мысль! В следующий раз, когда ты меня выбесишь, попробую это провернуть. — Ничего не получится — я теперь редко играю. И, представляешь, жалею об этом! Сказал бы кто-нибудь мне, одиннадцатилетнему, что буду жалеть, не поверил бы. Тогда мне казалось, что скучнее времяпрепровождения нет на свете. Мои сверсники гоняли во дворе мяч, а я долбил гаммы или какую-нибудь тоскливую прелюдию Гречанинова. Ненавижу Гречанинова! В детстве я думал, что если уж играть на пианино, то какой-нибудь клевый рок-н-ролл наподобии того, который играл Марти Макфлай из «Назад в будущее». Правда, он его наяривал на электрогитаре, но это неважно. Дима криво усмехается своим мыслям, а Сережа подносит его пальцы к губам и украдкой целует, пока тот отвлекается на свои мысли и ничего вокруг не замечает. — А сейчас я даже не представляю себя без музыки. Без клавиш. Иногда до зуда хочется играть, особенно когда нет доступа к инструменту. — Давай, купим тебе скатывающуюся клавиатуру! Я лично буду таскать ее с собой на все наши концерты. — Сереж, не выдумывай, — смеется Дима, смущенно выдергивая пальцы из его руки. — Ты восстановишься, — тихо сказал он. — Будешь снова играть свои гаммы или Короля и Шута. Или рок-н-ролл из «Назад в будущее» — все, что захочешь. Ему до ужаса хотелось расспросить кого-нибудь, что произошло. Он вдруг поймал себя на мысли, что вот уже несколько минут бездействует — сидит возле Диминой койки, как ожидающий конца родственник у постели неизлечимо больного, вместо того, чтобы что-то делать. Разве не для этого он приехал сюда? Сережа поднялся со стула и решительно вышел из комнаты, на ходу доставая телефон. Диме нужно в больницу, как можно скорее, и лучше заказать реанимобиль. Что нужно позвонить жене или Шасту, ему даже в голову не пришло. Уткнувшись в телефон, он принялся искать нужный ему номер, который, на сколько он помнил, должен быть забит в справочнике. В этот момент входная дверь распахнулась, и на пороге появилась сперва бабка в платке, похожая на пожилую Солоху, а за ней старый дед, до того карикатурный, что хоть картину с него пиши. Дед, увидев Сережу, распахнул беззубый рот, выкатил глаза и, ткнув в его сторону скрюченным пальцем, хрипло гаркнул: — Цыган! Цыган вернулся! *** Бабка разлила отвар из каких-то пахучих травок по грязноватым кружкам и всучила одну из них Сереже, а другую деду. Сережа брезгливо поморщился и из вежливости пару раз взболтнул чайной ложкой пахучую мутную жижу. Ему было неуютно с этими стариками. Савина отправилась наверх укладывать брата спать, а они втроем сидели возле печки и напряженно молчали. — Диму нужно срочно вести в город, — прервал молчание Сережа. — Я машину закажу. Только они сюда не проедут, поэтому надо будет снег расчистить. Есть тут у вас, в деревне, крепкие мужики? Это надо сделать быстро. — Мужики-то есть, — сказала бабка, — да ты не спеши, не торопись. Его сейчас тревожить нельзя. — Да вы что, не понимаете? — возмутился Сережа. — Он выглядит так, как будто вот-вот умрет! — последнее слово с трудом провернулось во рту, и от этого стало совсем не по себе. — Да и рука… Что хоть произошло? Кто-нибудь может мне внятно ответить? — Нечистая сила это, — провозгласил дед, тряхнув жидкой клочковатой бороденкой. — Она яво с ума свела. Сережа покосился на полоумного старика, уяснив для себя, что с ним вести диалог бесполезно, и обратился взглядом к бабке, которая на фоне деда выглядела более вменяемо. — Никто не знает, — сказала старуха, — это случилось прошлой ночью. Я ему говорила: не селись в этот дом, в нем ведьма жила, но он не послушалси. Хорошо, икону принесла, так его наутро дочка и застала — стоит на коленях перед образом, крестится и молитву бормочет. На вопросы не отвечает — как-будто их и не слышит. Никого вокруг не видит, не узнает, а глаза безумные, перепуганные, словно самого Нечистого увидал. — Я слышала сквозь сон папин голос, — сказала Савина, спускаясь по лестнице. Бледная, растрепанная, как мавка из народных сказаний, закутанная в телогрейку, которая явно была ей велика, только свечи в руках не хватало для пущей убедительности. — Ты помнишь, что он говорил? — спросил Сережа. — Я сначала думала, что мне это просто приснилось, но теперь поняла, что на самом деле было. Он как-будто с кем-то разговаривал, только второго человека слышно не было, будто папа говорил сам с собой. — Он не называл ни чьих имен? — уточнил Сережа. — Называл. Девочка остановилась, смущенно глядя в пол. — Ты помнишь, что это было за имя? — Ваше, — тихо сказала она. — Он вас звал. Сережа судорожно выдохнул. Смутные дурные предчувствия плескались в душе, как неперебродившая брага, и отравляли своими ядовитыми парами нутро. — Енто был Летавец, — твердо сказал старик с такой упрямой интонацией, словно устал доказывать свою правоту. — Говорил я тебе, Машка, а ты мне не верила. — А при чем тут Летавец-та? Не пойму. — Да. Я тоже не понимаю, — нахмурился Сережа. — Объясните толком, кто такой этот Летавец и что за чертовщина у вас здесь происходит? — А то, — ткнул в него пальцем дед. — К твому Митьке демон приходил. Демоны разные бывают, — наставительно сказал он. — Одни скотину портют, другие в доме бардак учиняют, третьи детей воруют. А ентон хужее всех, потому как он девок незамужних да вдов соблазняет. Как только заприметит, что в деревне вдова осталась, так тут же евонным муженьком покойным обернется да и шасть к ей в дом. А она и рада-радешенька, привечает, угощает. Ну, он ей подарочки дарит, цацки разные да украшения, умасливает по-всякому, слова красивые говорит, в уста лобзает… — Тьфу ты, старый! — возмутилась бабка. — Хоть бы ребенка постеснялся. Чегой-то не пойму я, при чем тут вдовы да девки? Мужчина он, хоть и разведенный. — А их, городских, не разберешь, кто у них там мужчина, а кто нет, — хихикнул дед и состроил такую хитрую физиономию, что Сереже захотелось по ней как следует заехать, чтоб не совал свой нос в чужую жизнь. — Я вот давеча по телевизору такое видал… — Не бреши ты, дурень, понапрасну! Совсем девчонку перепугал своими россказнями. Савина, которая все это время внимательно слушала разговор, наконец, спустилась в комнату и уселась в углу на лавку. Сережа вздохнул. Девочке давно было пора спать, но она мужественно держалась, а, может, побаивалась — все эти россказни про нечисть очень бодрили, особенно неокрепший детский организм. — Так, — сказал он. — Я ничего не понял. Кто к каким вдовам приходит и при чем тут Дима? — Летавец, или иначе Огненный змей, — начала бабка, — является к тому, у кого тоска черная и беспробудная. Так уж повелось, раньше мужики воевать уходили, а бабы оставались. Не вернется муж, она и горюет по нему. Другая тоже без мужа осталася, девка без парня. Так в лихие годы в деревне ни одного мужичонки было не сыскать, а горя столько, что хоть кадушкой отчерпывай. Оттого и заводилась в таких деревнях нечистая сила — Огненный змей. Прилетал он всегда с неба в виде сполоха — навроде кометы. Иногда попадал в крышу избы или сарая, мог и хату подпалить. Но если не подпаливал, то оборачивался в красна молодца и к самой горемычной вдове проникал. Соблазнит ее, обрюхатит да исчезнет, а баба с ума потом сходила, и ни один знахарь, ни один заговор ей не помогал. — Черти, демоны, летавцы, — проворчал Сережа, утыкаясь в телефон. — Где у вас тут ближайший населенный пункт, откуда можно вызвать скорую? — В пятидесяти километрах. Только это не город, а поселок — райцентр местный, — пояснила бабка. — Ясно. Значит, будем вызывать из Твери. Он забил в поиске услуги платной реанимации, наличествующей в этом городе. На экране сразу же высветилось несколько номеров. Ткнув в первый попавшийся из них, он нажал на вызов и принялся ждать. — Здравствуйте, — сказал он в трубку, когда на том конце провода наконец отреагировали. — Можно машинку в Кудесново прислать как можно скорее?.. Как не знаете, где это? Ну забейте в поисковик. Он встал с табурета и принялся ходить из стороны в сторону под насмешливый взгляд старика. — Нашли? Прекрасно… Мужчина, тридцать семь лет, находится в бессознательном состоянии… Что случилось, я не знаю. Сильный ожог, возможно, болевой шок. В себя не приходит… Что дать? Нашатырь?.. Да нет тут никакой аптеки, это глухая деревня!.. Хорошо, жду. Он сбросил вызов и возмущенно уставился на деда, глухо хихикающего в кулак. — Да не приедут они, — выдавил он сквозь смех. — Почему? — гаркнул Сережа так, что Савина аж подпрыгнула от испуга. — Барабашка не пустит. С пути собьются, будут плутать туда-сюда да в итоге повернут обрано. — Меня же пустил, — проскрежетал зубами Сережа. Его уже невероятно бесил этот всезнающий старик. — Потому что ты цыган вылитый. Сережа недоуменно уставился на деда. Очень хотелось покрутить пальцем у виска. — Была тут одна история, — пояснила бабка. — Ведьма, что жила в этом доме, сбежала с цыганом, а мужа своего заколдовала и дом подожгла. Он в том доме заживо и сгорел. — Ничаво ты не знаешь, Машка, — сказал дед. — Девку оболгали понапрасну. Муженек-то ее поколачивал, вот она и сбежала от него с цыганом. Тот, говорят, красавец был. А пожар вовсе не она устроила — то Летавец был. — К кому ж он явилси? — Знамо к кому — к барину, он же по ней тосковал. — Тьфу, Лёнька, все у тебя с ног на голову. Ладно, — поднялась она с места. — Поздно уже, пойдем. Оладьев я вам так и не напекла, — вздохнула она. — Но ничаво, завтра сделаю. А сейчас спать пора. Пошли, старый, поднимай свои драные портки. Хватит полуношничать. Когда за стариками захлопнулась входная дверь, Сережа попытался отправить Савину спать, но девочка заупрямилась, свернувшись калачиком на лавке возле стены. — А если брат проснется? — увещевал Сергей. Но было ясно, что ее так просто не спровадить. Покачав головой, он прикинул, сколько времени потребуется скорой, чтобы добраться до деревни. На часах была половина первого. Хорошо, если машина подъедет к трем. За это время неплохо было бы расчистить хотя бы подъезд к дому. Чувствуя себя двинутым на всю голову, Сережа накинул куртку и уже собирался пойти к машине, чтобы достать лопату, как дом тряхнуло. — Что это? — пискнула Савина, забираясь с ногами на лавку. Сережа огляделся. Если бы не девочка, он бы решил, что ему это померещилось от недосыпа. Он подошел к окну. Комната была слабо освещена, но даже при таком освещении за стеклом зияла непроглядная темень. И все-таки он понял — скорее услышал, чем увидел — что под окном кто-то ходит. По позвоночнику прошла волна противной холодной дрожи. Это точно не кто-то из стариков. Шаги были крадущимися, шаркающими и какими-то нечеловеческими. Последнюю мысль Сережа тут же от себя отогнал — наслушался стариковских бредней, и теперь сам себя пугает. Но то, что за домом кто-то следит, было очевидно. — Ну-ка наверх, быстро, — тихо скомандовал он Савине. Девочка еще сильнее вжалась в стенку и отрицательно замотала головой. При этом волосы ее еще больше растрепались, и она стала смахивать на перепуганного совенка. — Быстро, я сказал! — повторил Сережа. — А если… Туда придут? — указала она глазами на второй этаж. — Не придут. Кто бы там ни был, сперва им придется войти в дверь. А я сюда пускать никого, кроме скорой, не собираюсь. Девочка прерывисто вздохнула, обреченно поднялась со своего места и на негнущихся ногах побрела в сторону лестницы. Сережа проследил за ней взглядом, и, когда ее маленькая хрупкая фигурка скрылась в проеме второго этажа, метнулся к печке и схватил кочергу, а затем прокрался к двери, осторожно ее открыл и бесшумно проник в сени. Темнота была хоть глаз выколи. Но, видимо, от этого его чувства вдвойне обострились, и теперь он очень отчетливо слышал шаги. Снег скрипел под чьими-то ногами сперва вдоль стены дома, а потом и напротив входной двери. Дойдя до нее, незнакомец остановился и словно в нерешительности переминался с ноги на ногу. Сережа разрывался между какой-то суеверной осторожностью и желанием распахнуть дверь, чтобы встретиться нос к носу с нарушителем спокойствия. Последнее потихоньку побеждало, и он, стиснув покрепче кочергу, шагнул к ней, как вдруг заметил, что ее контур подсвечивается снаружи оранжевым свечением. Можно было бы решить, что это свет фонарика, но свечение выглядело настолько жутким и потусторонним в самом трансцендентном смысле, что Сережа испуганно шарахнулся в сторону. И тут же налетел на какой-то круглый металлический предмет, с грохотом опрокинув его на пол. Кросовки облило чем-то вонючим, и он со злостью пнул предмет в сторону, тут же догодавшись, что это было ведро. — Блядская хуйня! — зашипел он. За дверью тут же встревоженно шевельнулись и быстро засеменили прочь. Сережа вошел в дом и опустил раздосадованный взгляд на свои штаны, которые были залиты чуть ли не по колени мыльной жижей. — Вот же блять! — снова выругался он, догадавшись, что это было не просто ведро, а, по всей видимости, ночная ваза. Оставалось только надеяться, что ей никто не успел воспользоваться. Дом снова тряхнуло. Сережа как следует ущипнул себя и шлепнул пару раз по щекам. Нет, так не годится — вторые сутки не спать. Надо хоть немного вздремнуть, иначе он точно умом тронется, как этот старик. Он снова вышел в сени и проверил засов. На всякий случай придвинул к двери какой-то тяжелый ящик, отряхнул руки и вернулся в дом, твердо намереваясь поспать до приезда неотложки. Открыв дверь в комнату, где спал Позов, Сережа остановился, как вкопанный. Димино тело, лежавшее головой к окну, по-прежнему было неподвижным, только голова моталась из стороны в сторону, а под дрожащими веками вращались глазные яблоки. Лоб покрывала обильная испарина. Но самое странное и страшное заключалось в том (и это Сережа уже никак не мог списать на недосып), что его тело было на несколько сантиметров приподнято над кроватью, так что края одеяла свисали по бокам. Сережа тяжело привалился к стене, бессильно выронив из рук кочергу. Похоже, она ему больше не пригодится…