Летавец

Грохот упавшей на пол кочерги развеял морок. Дима лежал, именно лежал на кровати, а не парил над ней, как показалось секундой ранее. И все же было ощущение, что его тело только что вернулось на место. На это указывало и неестественно всколыхнувшееся одеяло, и дрогнувший огонек лампады (с чего ему дрожать?). Однако спокойного сна как небывало. Димина голова металась по подушке, подбородок то и дело задирался, открывая вид на ходящий ходуном кадык. Пот собрался на висках крупными каплями. Сережа шагнул к нему и уселся на корточки у ее изголовья. — Дим, — тихо позвал он, не зная, что предпринять. Он коснулся его ладони, не то пытаясь разбудить, не то поправить сползшую к краю кровати руку, и Дима вдруг распахнул глаза. От неожиданности Сережа подскочил на ноги. Дима смотрел на него так, как будто увидел привидение. Он кое-как сел в кровати и отполз назад, прижимаясь спиной к стене. В глазах его плескался ужас пополам с безумием. Он подтянул дрожащими руками одеяло к груди и хрипло крикнул: — Уйди! Уйди отсюда! Пошел прочь! — Дим, это я, действительно я, — беспомощно пробормотал Сережа. В голову пришла шальная мысль: а что если старик оказался прав, и Позову действительно явился кто-то в его обличии? Димин взгляд беспокойно бегал по Сережиному лицу, расширенные зрачки дрожали в радужке. Но вот их словно заволокло поволокой. Позов медленно поднялся с кровати, скрипнув пружинами, и направился к выходу. — Ты куда? — окликнул его Сережа. — Мне надо отлить, — бросил через плечо Дима. Он вышел в сени, прямо как был, босой, в одних носках, долго там чем-то гремел и вернулся, покачиваясь из стороны в стороны в сторону. Остановился возле кровати, обшарил карманы очевидно в поисках сигарет, не нашел их и сел на место. — Дай воды, — глухо сказал он. Сережа вышел из комнаты, оглядывая ее на предмет питья, заметил чайник и наполнил из него пустую чашку, принес. Дима залпом ее осушил, встал на ноги и принялся стягивать с себя свитер. — Ты что делаешь? — спохватился Сережа. — Тут холодно, замерзнешь! — Мне жарко, — отрезал Позов и вслед на свитером стянул с себя тонкий джемпер, а за ним и майку. — Дим, не надо… Сережа подошел к нему и попытался накинуть на плечи свитер, но Дима раздраженно сбросил его. — Ну что ты как маленький? — возмутился Матвиенко. Попытка применить силу не увенчалась успехом. Дима вцепился в его руки неожиданно крепкой хваткой, не позволяя себя одевать. — Душно мне, — не своим голосом пробормотал он и вдруг схватил Сережу за горло, притягивая его лицо к своему, и чтобы хоть как-то ужержать раановесие, пришлось выставить вреред руки, которые тут же оказались на Диминой голой груди. Дима заглянул ему в глаза поплывшим и в то же время каким-то отсутствующим взглядом и обжег его губы дыханием, точно таким же горячим, как и тело. Сережа попытался отстраниться от него, чтобы не растерять остатки разума. — Сейчас не самое лучшее время, Дим. Ты меня слышишь? Дима не слышал или не слушал. Он прижал его к груди, положив ладонь на затылок, тяжелую и раскаленную, как кирпич. Сережа с шумом втянул носом воздух. Сопротивляться было трудно. Его руки будто впечатались в обнаженную кожу и увлеченно гладили ее, заставляя голову дуреть от прикосновений. Их губы встретились. Печка давно прогорела, и в комнате стало совсем прохладно, но Сережа этого не чувствовал. Ему теперь тоже было безумно жарко. Дима повалил его на кровать, придавив своим весом. Хотелось касаться его всем телом, каждым участком кожи. Голова в этом уже давно не участвовала. Он не помнил, как скинул куртку, он даже не помнил, когда успел снять толстовку и теперь вжимался в Диму голым телом, плавясь в огне медленно разгорающегося возбуждения. Они никогда так раньше целовались — медленно, со вкусом — они вечно куда-то спешили. Дима всегда смущался, стеснялся, всегда ему что-то мешало — то носы, то очки. Обычно Сережа быстро перехватывал инициативу, ведя его в поцелуе, как в танце, но сегодня вел Дима: уверенные неторопливые ласки, такие тягучие, такие оплавляющие, сводящие с ума, столь непривычные, особенно для больного человека. — Тебе хуже не станет? — пробормотал Сережа между поцелуями. Дима только головой мотнул и снова на него навалился. Его руки уже добрались до брючного ремня, расправившись с ним так ловко и быстро, что позавидовала бы самая гулящая девица. Сережа потянулся к его лицу руками, но был перехвачен за запястья и вжат в кровать. Пружины с жалобным стоном прогнулись под весом двух тел. Дима навис над ним, весь взмокший, загнанно дышащий. С его лба стекал пот и капал прямо на подушку. Глаза лихорадочно блестели. — Я сожру его, — сказал вдруг он каким-то задушенным от ярости голосом, в котором сквозили нотки неуместного веселья. — Слопаю, как пирог. Ам — и все. Сережу от сказанного прошибло холодным потом. Эти слова Диме не принадлежат, это он отчетливо понимал. А больше не понимал ничего. — Я его сожру, — повторил Дима. — Или сожгу в огне лихорадки — все одно ему не жить. — О чем ты? — прохрипел Сережа, пытаясь выкрутить руки из крепкого захвата. — О том самом. О чем ты и помыслить боишься, потому как влюблен в него без памяти, не так ли? Сережа так резко сел, что Дима ослабил хватку и подался назад. — Дим, это ведь не ты говоришь, — произнес он, удивляясь собственным словам. Димины глаза, обычно такие теплые, живые, готовые рассмеяться или заплакать в любую секунду (у Поза все чувства настолько снаружи, будто вовсе нет никакой кожи), теперь светились незнакомым зловещим блеском. Этот блеск прожигал Сережу насквозь. В нем ему виделась звериная злоба вперемешку с животной похотью, обнаженной и некрасивой, потому что в ней не было места ничему человеческому. Воспоминания, такие ненужные в эту самую минуту, хлынули в голову, заполняя сознание ядом постыдного былого, того, о чем Сережа предпочетал никогда не вспоминать. Они трахаются (другого слова не подберешь) на широкой двуспальной кровати в пафосном номере отеля. Очередной тур близится к концу, и они пытаются урвать ускользающие из рук мгновения, потому что не знают, будет ли еще возможность. Смогут ли они и дальше вот так встречаться? Переживут ли очередное вынужденное расставание, когда вернутся в Москву? Сережа вколачивается в податливое тело под ним, выбивая из него рваное дыхание вперемешку с жалобными стонами. Сегодня Дима провинился, а значит будет наказан. Сегодня он был слишком язвительным, слишком спесивым. Он вел себя с ним как с дешевкой, и Сережа ему этого не спустит. Хочется секса? Пожалуйста. Только по его правилам. О, он знает: Диме все это нравится, очень нравится, и от этого им обоим хорошо. Но хочется еще лучше. Поэтому Сережа разворачивает его к себе лицом, мягко но настойчиво вынуждая смотреть в глаза. Дима смущается. Почему он до сих пор смущается, ну почему? Сережа не привык отказывать себе в чем либо, поэтому он буквально заставляет его, фиксирует этот поплывший взгляд на себе и с удовольствием читает отражающуюся в нем беспомощность, с жадностью разглядывает алый румянец стыда на щеках. Он буквально упивается этой влюбленностью. Он кайфует от того, с каким обожанием смотрят на него карие глаза напротив. Сережа чувствует себя божеством, которому готовы отдать все, которому готовы поклоняться просто потому, что оно есть, и у него за спиной словно раскрываются громадные темные крылья… Воспоминания, словно злая пощечина, вырвали его из гипноза. Он обхватил Диму за шею и принялся шлепать по щекам. — Поз, Поз! Ты меня слышишь? Это я! Я настоящий, я приехал к тебе! Дима стряхнул его руки и беззастенчиво запустил обожженную ладонь к себе в штаны. На Сережу возбуждение больше не действовало. Ему было жутко. — Прекрати, пожалуйста, — взмолился он. — Перестань… — С каждым днем он станет медленно сходить с ума, — зловеще произнесли Димины губы, в то время как его рука двигалась вверх-вниз под джинсовой тканью. — Он не сможет ни пить, ни есть, он будет иссыхать день ото дня, пока не превратится в засохшую мумию, и тогда приду я, чтобы проглотить его сердце. — Зачем ты это говоришь? Сережа попытался остановить его, но свободная Димина рука так крепко схватила его за горло, что он начал задыхаться. — Затем, что если ты хочешь спасти его от безумия, то должен совершить обмен. — Какой… Еще… Обмен… — Приходи на кладбище к момему склепу, там ты обо всем догодаешься. Я буду ждать тебя. Буду ждать, чтобы съесть. Съесть! Съесть!!! На лице его играла злорадная улыбка, готовая вот-вот перейти в безумный хохот. У Сережи в глазах потемнело, он вцепился в сжимающие горло пальцы, пытаясь оторвать их от себя, но Дима вдруг задрожал в предоргазменном экстазе и сам ослабил хватку. Воспользовавшись этим, Сережа перехватил его за запястья и что было сил прижал к кровати, навалившись всем своим весом. Тот рвался, как взбешенный, лязгая зубами, брызгая слюной, стараясь укусить за сдерживающие его руки. В уголках губ вскипела желтоватая пена, от вида которой почему-то было страшнее всего. Сереже казалось, что стены вокруг них темнеют и сжимаются, готовые вот-вот раздавить их заживо. Что еще немного, и из незаконопаченных щелей полезет всякая нечисть как в Гоголевском «Вие». Дима рявкнул, рванулся и чуть не скинул его с себя. Он дотянулся зубами до Сережиного запястья и прокусил его до крови, заставив закричать от боли. Времени на раздумья не было. Эту одержимость нужно было остановить любой ценой, и, не придумав ничего лучше, Сережа стиснул зубы и со всей силы сдавил Димину ладонь, ту самую, что была обожжена. Дима громко вскрикнул. Его глаза закатились, он обмяк и рухнул мешком на кровать. — Прости, — горько сказал Сережа, нависнув над бессознательным телом. В горле саднило и жгло. Почему он вечно делает Диме больно? Почему постоянно причиняет ему боль? Почему? — Что случилось? — раздался за спиной детский голос. Савина, растрепанная, босая, стояла в дверном проеме и смотрела на них огромными испуганными глазами. Сережа вскочил на ноги, на ходу застегивая штаны. Девочка с ужасом разглядывала его голые плечи, по которым разметались выбившиеся из прически волосы, голый живот, наспех застегнутые брюки, из которых торчала резинка трусов, и кровоточащую руку. И от этого перепуганного, не осуждающего, но какого-то слишком понимающего детского взгляда стало в разы страшнее, чем от того, что происходило в комнате пару минут назад. — Все в порядке. Иди спать, — произнес он непослушными губами. В тот же миг где-то вдалеке едва слышно пропел свою первую утреннюю песню петух, и Сережа обессиленно сполз на пол. *** Он проспал до обеда, скрючившись в кресле возле давно потухшей печи, а когда проснулся, все тело ныло от неудобной позы. Совершенно непривыкший к дискомфорту, в этот раз он даже внимания на него не обратил и первым делом проверил телефон. Мысль о том, что во время сна ему звонили из скорой, моментально взбодрила. Но экран был пуст — ни звонков, ни сообщений, а дополнительным бонусом еще и отсутствие сети. К своему немалому изумлению он обнаружил, что печь была растоплена, а на столе стояла тарелка с горячими оладьями. Чайник тоже был горячим и, судя по всему, только что вскипевшим — из его носика тонкой струйкой шел пар. На столе, помимо оладьев, обнаружилась записка на вырванном из альбома листке. На ней неровным почерком было выведено: «Дядя Сережа неволнуйтесь мы с Тео у баба Машы. Она сказала еште аладьи». — Ешьте оладьи, — повторил Сережа, запихивая себе в рот один из них. И как это он так крепко заснул, что ничего не слышал? Караульщик из него… Впрочем, он и без подобных потрясений умудрялся спать так, что из пушки не разбудишь. Арсений всегда завидовал этой его чудесной способности, наверно потому что у него самого были чудовищные проблемы со сном. Запив оладушек несладким чаем, Сережа заглянул в комнату к Позову. Тот смирно лежал с закрытыми глазами, внешне никак не выказывая признаков своего буйного ночного разгула. Повязка на его руке была свежая, но сквозь нее проступило бурое пятно. Сережа, глядя на него, поморщился, прекрасно понимая, кто в этом виноват. Но что ему еще оставалось делать? А может он сошел с ума? Или ему это все приснилось? Все-таки стресс, недосып — еще и не такое может с головой приключиться. Он накинул куртку, влез в кроссовки и вышел на улицу, чуть не ослепнув от белизны. В Москве такого не увидишь — снег, толком не успев выпасть, сразу становится серым. А тут — нетронутая чистота. Пожалуй, он в чем-то понимал Позова, решившего сменить шумную столицу на это тихое умиротворенное место. Дойдя до машины, он открыл багажник и вытащил оттуда большую лопату. Даже если не удастся дозвониться до скорой, нужно хотя бы попытаться вывезти отсюда Диму самостоятельно. А для этого все равно придется расчистить завалы. Вон, сколько снега, оказывается, за ночь навалило, пока они с Димкой… Сережа болезненно прикусил губу. Вспоминать ночные приключения было тяжело даже не столько из-за потусторонней жути, которая приключилась с Позовым, сколько из-за Савины. Как должна чувствовать себя маленькая семилетняя девочка, застукавшая своего отца с другим мужиком? Он попытался поставить себя на ее место и понял, что наверно убил бы обоих. Одного так точно. Нет, так и самому с ума сойти недолго. В попытке избавиться от тяжелых мыслей Сережа принялся остервенело расчищать снег, утрамбовывая широкую колею по направлению к старым полуразвалившимся воротам. День выдался пасмурный. Хмурое небо не по зимнему низко нависало над окрестным лесом и над деревенскими домами. Громко каркали вороны, воюя за кусок какой-то снеди. Вдалеке, на фоне серых туч, торчала черная колокольня небольшой деревянной церквушки. Мелькнула мысль сходить туда, впрочем, Сережа никогда не был верующим. Когда он вместе с лопатой добрался практически до ворот, то вдруг заметил возле низенького соседского домика желтый трактор. В доме, не смотря на светлое время суток, горел свет, и на фоне окна отчетливо прорисовывалась стариковская голова с характерной лысиной, сразу выдававшей ее обладателя — того самого дедка, который слишком много болтает. — Вот же старый пиздабол! — плюнул в сердцах Сережа. — Мог бы хотя бы предложить расчистить дорогу трактором. Козел, — продолжал злиться он. — У самого и свет, и спутниковая антенна, а Позовы сидят при лампаде и ходят в ведро. И снег приходится расчищать вручную. Сережа так рассердился, что отбросил лопату в сторону, раздосадованно пнув ее ногой. Настрой окончательно пропал. Хотелось пойти к старику, вытащить его из дома за грудки и заставить разгребать снег, хоть руками, хоть на своей перделке. Он было уже собрался именно так и поступить, когда из леса за спиной послышался отдаленный вой. — Только волков тут еще не хватало, — буркнул Сережа. Он внимательно вгляделся в просвет между деревьями. Там, в прогалинах между черными стволами и колючими ветками елей, виднелись торчащие из земли кресты. «То самое кладбище», — догадался он. Так вот откуда приползла ночная тварь — та, что ходила вокруг дома! И, видимо, та самая, которая явилась охмурять Поза, напугала его до чертиков и в результате свела с ума. Похоже, он и сам сошел с ума, раз во все это поверил. Но тут на ум ему пришли детали ночного разговора, если конечно, его можно было назвать таковым: «Приходи на кладбище к момему склепу, там ты обо всем догодаешься. Я буду ждать тебя». Конечно, это сказал Дима, но как будто бы и не он. Во всяком случае, стоило проверить, о чем шла речь. — Я скоро окончательно рехнусь, — скрипнул зубами Сережа, подхватил лопату и побрел в сторону кладбища. Расстояние, казавшееся на первый взгляд незначительным, оказалось куда больше, возможно, из-за того, что идти приходилось по бездорожью. Ноги проваливались в снег по колено, причем, сверху, он был мягким и пушистым, а в глубине успел превратиться в прочный наст, за края которого цеплялись кроссовки, готовые того и гляди слететь со ступней да так и остаться на дне проделанных ногами лунок. Деревья тоже значительно затрудняли проход. Они словно сговорились, обступив Сережу и не давая ему пройти. Приходилось пролезать прямо под колючими ветками, с которых постоянно что-то сыпалось — то прошлогодняя хвоя, то мокрый снег, и все это великолепие так и норовило попасть зашиворот. Для Сережи, отвыкшего не то что от снега, а вообще от холода, это испытание казалось невыносимым, и он от всей души крыл трехэтажным матом деревья, снежные завалы и в особенности суровую российскую зиму. Когда он, наконец, выбрался на открытое место, то увидел перед собой ряды покосившихся деревянных крестов, почерневших от времени. Некоторые из них были чугунными, но ничем особенным друг от друга не отличались, торча из-под снега зловещими пиками, особенно те, у которых отвалились поперечные перекладины. Одна-единственная конструкция, выделявшаяся на их фоне и формой и размером, находилась на противоположном конце кладбища. Был это большой каменный склеп, чем-то напоминавший усадебную беседку, какие строили в позапрошлом веке. Только выглядела эта «беседка» мрачнее, чем в фильмах ужасов. Сережа покрепче перехватил лопату и направился к прямо к ней, стараясь игнорировать набившийся в кроссовки снег. Вблизи склеп выглядел еще страшнее. Каменная кладка основательно растрескалась, из щелей торчал мох и какие-то засохшие растения, похожие на свалявшиеся седые волосы. Крыша склепа была металлической, сделанной в виде полукупола. На самой ее вершине стояла скульптура, в которой едва просматривались женские черты. Руки у фигуры давно отвалились, как у знаменитой Венеры Милосской, лицо раскрошилось и превратилось в каменное месиво, в котором нельзя было угадать ни глаз, ни носа. И вместе с тем скульптура, находясь даже в таком плачевном состоянии, смотрелась очень изящно. Видно было, что выполнена она талантливо и с душой. Впрочем, Сережа в искусстве не разбирался, а потому мог оценивать ее красоту исключительно на интуитивном уровне. На ум зачем-то пришел Дима и случайный эпизод, случившийся во время одного давнишнего тура. Они гуляют по старой части города, периодически соприкасаясь плечами. Это большее, что они могут себе позволить, хотя обоим невыносимо хочется взяться за руки. Дима пытается разглядывать историческую архитектуру, останавливаясь возле каждого дома с мало-мальски заковыристым вензелем. Он толком не разбирается ни в архитектуре, ни в вензелях, но делает такой умный вид, что Сережа потихоньку посмеивается над ним, неизменно получая за это тычки в бок крепким локтем. «Ну че ты, че ты? А че ты?». Сереже откровенно скучно рассматривать дома, поэтому он пялится по сторонам, высматривая симпатичных девушек. Это не мешает ему кайфовать от того, что Дима рядом. Он каким-то непостижимым образом умудряется совмещать эти два удовольствия. Он не слушает рассуждения Димы до тех пор, пока тот не упоминает в разговоре свою жену. — Вот Катя в отличие от меня разбирается. Она бы сейчас рассказала, что это за стиль, как звали архитектора и в каком году это здание было построено. Они невольно останавливаются. При упоминании жены Димины глаза светятся немым обожанием, и Сережа чувствует где-то в области сердца острый укол ревности. Иногда его мучают мысли, что Позову скучно с ним, что на самом деле у них, кроме секса, нет ничего общего. Стоит им остаться наедине, как темы для разговора себя мгновенно исчерпывают, заканчиваясь где-то между едой и работой. Быть может, думает Сережа, если бы он больше читал или смотрел фильмы, то был бы Диме интереснее. Он честно пытался несколько раз, но, как правило, засыпал на первых десяти страницах. Конечно, он был уверен, что Димины глаза никогда не будут светиться так ярко при его упоминании, как они светятся, когда он говорит о своей жене. В Сережином сердце словно застрял острый кинжал невысказанной обиды, который только и ждет своего часа, чтобы однажды отомстить… Вынырнув из своих воспоминаний, он решительно шагнул к склепу. Его черная чугунная дверь, украшенная евангельскими сюжетами, оказалась распахнутой. Над дверью виднелась полустертая надпись на старорусском языке, из которой следовало, что покоится здесь раб Божий Николай Анкудинов, рожденный в июле 1817-го года и умерший в январе 1852-го. Переборов суеверный ужас, таившийся где-то глубоко внутри, Сережа решительно шагнул внутрь. В склепе было темно, пахло подвальной сыростью, но ничего жуткого он не почувствовал. Вытащив из кармана телефон, он подсветил фонариком помещение и обнаружил прямо перед собой еще одну дверь, очевидно, ведущую к покойнику. Была ли она открыта, Сережа проверять не стал. Его заинтересовали росписи, которые покрывали округлые стены. Рисунки, как и скульптура, были сильно повреждены. Краска местами стерлась, местами облупилась, но цвета сохранили первозданную яркость. Изображения казались хаотичными лишь на первый взгляд. При внимательном рассмотрении они увязывались в единый сюжет, в центре которого всегда была одна и та же девушка. На первой фреске она стояла одна, с пышным венком из живых цветов на голове. На следующих она была окружена людьми и животными, с которыми разговаривала, лечила их, касалась руками. На центральных изображениях рядом с девушкой неизменно присутствовал молодой мужчина, высокий и статный, богато одетый и с виду явно не из крестьян. Над входом возвышалось крупное изображение этого мужчины и девушки. Сережа невольно остановил свой взгляд именно на нем. Лицо мужчины выглядело несколько надменным и холодным в отличии от лица его спутницы, глаза которой светились теплом и добротой. Эти глаза казались очень знакомыми, и, если бы не Сережин скепсис, он мог бы запросто поверить в переселение душ. Сюжет последних фресок был довольно жутким. В нем легко угадывался страшный пожар, очевидно, тот самый, что разгорелся в помещичьем доме. В огне метались чьи-то фигуры, лица которых были искривлены предсмертными криками. Над огнем в залитом красным заревом небе возвышалось мрачное крестное знамение. Сережа сместил фонарик немного вправо и вздрогнул от неожиданности: между двумя рисунками, изображающими бушующее пламя, он внезапно увидел самого себя.