Сквозь пелену сожалений

      Автомобиль затормозил напротив немаленького дома. По одному внешнему виду сразу становилось ясно — здесь жил Китай. Традициями востока пропиталось всё на этой территории за плетёной калиткой: дом, выполненный в современном стиле, свойственном родине его хозяина. Россия такие только на картинках видел. Но это и не важно, не для любования апартаментами Китая он сюда прибыл. Были вопросы попервостепеннее. Алкоголь бил по голове почти с той же силой, что и полчаса назад, когда он садился в такси, ни намёка на мысль об отступлении не посетило его за это время. Россия был уверен в себе, своём решении и его правильности как никогда.       Без посторонней помощи он ловко выполз из салона и практически не хлопнул дверцей. Стоило ему сделать шаг, как водитель дал по газам и скрылся в темноте улицы. Шатаясь, Россия поплёлся к калитке и, цепляясь за тонкие металлические прутья, вполне удачно попал на частную территорию. Ему, разумеется, не приходило в голову того, что в разгар ночи Китай вряд ли ждёт гостей. Юноше было откровенно плевать на чьи бы то ни было удобства, тем более этого отдельно взятого мужчины. Конкретно данному человеку хотелось действовать назло. Сейчас именно этим Россия и занимался.       У двери он остановился, незаметно для себя плечом приваливаясь к стене рядом. Мысли, словно помехи в радиоприёмнике, шумели, раздражая. Думать не было сил, да и не хотелось. Зато росло другое желание. В трезвом виде он бы покрутил пальцем у виска на подобную выходку и, возможно, даже грязно выругался бы, однако совершенно точно не теперь, когда колени слегка подгибались и в глотке неприятно слипалось от подкрадывающегося сушняка. Это не важно абсолютно.       Россия в иссушенные лёгкие набирает воздуха и, разворачиваясь так, чтобы приложиться лопатками к стене и запрокинуть голову, при этом ощутимо ударившись, на выдохе выкрикивает в небо слова не так давно услышанной песни:       — Я растворюсь, в моей стране всё решено, — голос сипнет, но по мелодии, игравшей лишь в его голове, он просто обязан повторить строчку. Россия делает это шёпотом, почти про себя и с новой силой отпускает в пространство новую: — И каждый, кто был рядом, теперь далеко, — закашливается, хрипит повторно и с горечью выплёвывает следующую пару: — Моя Луна вышла на свой ночной дозор! — судорожный вдох, — Если ты решишь, что я спятил — это всё хуйня, если ты решишь, что я пьяный — не грузи меня, все мои друзья пытаются меня убить, — незамеченной по щеке скользит злая слеза, затянутый дурманом мозг в попытке достучаться подаёт отголоском мысль: это его поступок настоящая хуйня. Россия этому бреду усмехается.       — Все мои друзья, су…       — Да что ж такое-то!       Дверь с грохотом распахивается, больно задевая Россию за плечо, на что он отлипает от стены и, слегка поморщившись, разворачивается лицом к хозяину, наконец выглянувшему на его «зов». Юноша уставился на Китай туманным злым взглядом. В его глазах вот-вот и загорится огонь ненависти к человеку, что как ни в чём не бывало стоит, придерживая дверь, в своём халате. Слишком темно, чтобы разобрать цвет. Россия почему-то думает — он красный. Обязательно шёлковый. Гладкий и приятный на ощупь. Длинный. Это видно. И, наверняка, под этой тканью, плотно и плавно струящейся по стройному телу, совершенно ничего.       Россия неровно втянул воздух ртом. Его глаза слегка сузились то ли в попытке рассмотреть лучше, то ли от неперевариваемой бури накатывающего изнутри раздражения. Китай сонно моргнул, за секунду скрыв удивление под привычно спокойным выражением. Он открыл дверь чуть шире, прислонился плечом к косяку и просунул руки в широкие рукава своего халата.       — Ну и? Так и будешь молча смотреть до утра? — мужчина небрежно зевнул, всем собой показывая, насколько ему безразличны в данный момент чьи-либо проблемы.       Его чудесная выходная ночь теперь слегка подпорчена из-за этого налакавшегося в доски мальчишки, решившего погорланить на чужом пороге грустные песни на своём родном языке. По интонации и надрыву Китай понял, насколько погано должно быть сейчас у пришельца на душе. Но это не касалось его.       Россия запоздало нахмурился. На его лице на самом деле много чего отражалось в моменты искренней глубокой злости. А испытывал её он на постоянной основе, особенно рядом с Китаем. Чем была обоснована агрессия, мужчина мог с уверенностью предположить, выдвинуть несколько взаимосвязанных вариантов. Однако не сейчас. Не в безчетверти четыре, когда он сам, сонный и ещё не совсем отошедший от марафона дорам под несколько бокалов шаосина, плохо соображающий и быстро выходящий из себя. А ещё совершенно не понимающий, в чём дело.       — Россия, мой милый тов… кхм, коллега, мне кажется, ты выбрал немного неподходящее время для визита, — Китай вздохнул, едва удерживаясь, чтобы не закатить глаза. Про то, что ждал Россию этим вечером, но для абсолютно другого разговора, он не стал и упоминать. Это бессмысленно. Мальчишка безбожно пьян и зол. Его бы успокоить и в кроватку. Желательно, в комнату под замок, чтоб не учудил чего.       Но вот они, стоят друг напротив друга на пороге у Китая. И хозяин дома, честно говоря, не совсем понимает, что ему следует делать. Он признаёт, что слишком растерян и даже его многовековой опыт здесь не помощник.       — А я плевать хотел на время, — развязно заявил тем временем Россия, покачиваясь и от ветра, и от алкоголя одновременно. — И на тебя тоже. И на весь ваш карнавал в этом грёбаном офисе. Если бы вы все только… Только знали!       Его отчаянный полурык-полувсхлип мурашками прошёлся по спине Китая, заставляя едва заметно качнуть головой, будто в попытке стряхнуть непрошенную боль. Перед ним стоял всего-навсего ребёнок. Подросток, которого придавило внезапной ответственностью. Самоуверенный и гордый молодой человек, упрямый настолько, что следование принципам затмевает его взор. Россию было просто по-человечески жаль. Китай, признаться, чувствовал себя неловко, получая из раза в раз от ворот поворот от этого мальчишки. Он даже злился какое-то время… А потом пришёл домой и, лёжа в горячей ванне, раздумывал о всех событиях недели, дабы подытожить и выкинуть из головы. Незаметно мысли перетекли в, без сомнения, самое сильное русло на данный момент. У мужчины было слишком много вопросов, он предпринимал попытки анализа, утопал в раздражении и непонимании. И так до тех пор, пока не щёлкнуло — Россия сейчас в некой капсуле самозащиты. Он же молод, импульсивен, в нём скорбь и злость вьют верёвку, а гордыня крутит петлю, в которую юноша загонит себя собственноручно, взваливая чрезмерную ответственность. Однако, будь Китай на его месте, он бы тоже был растерян, дезориентирован. Россия, оказывается, держался молодцом.       После этих размышлений он больше не мог злиться на глупого подростка. Пусть тот действительно творил нечто необдуманное, когда, напившись, приехал в чужой район и распевал песни на пороге дома человека, который мог повести себя в ответ совершенно непредсказуемо.       Китай его жалел. И хотел помочь. Не только в память о безвозвратно ушедшем товарище. Всё-таки, как бы не упрямился Россия, это и горе Китая тоже.       Он сделал глубокий вдох, на мгновение прикрыл глаза. А когда открыл, не скрываясь взглянул прямо в тёмные бесконечно печальные глаза напротив. Россия умолк. И будто бы стал ещё меньше. Если бы не его шапка, то и вовсе можно было бы подумать — малыш.       — Что знали? — задал Китай провокационный вопрос спокойным ровным тоном. — Скажи, Россия, что мы все должны знать? Насколько глубоки твои боль и скорбь? Ты не поверишь, но, в таком случае, и ты должен знать: мне тоже больно. Я лишился не просто союзника.       Его слова хлёстко отпечатывались на подкорке мозга пьяного подростка. В этот момент его голову заполоняли мысли о братьях, отце, коллегах, собственной жизни и во главе всего стоял почему-то Китай. А Россия сейчас наотрез отказывался думать. Он для себя решил твёрдо: будь что будет, а ему плевать на последствия. Он сделает. И не пожалеет (конечно, конечно, не пожалеет).       — Ничего тебе не понять, Китай, — хмыкнул Россия. Он выглядел необычайно собранным как для человека, который недавно был не в состоянии стоять. — И шёл бы ты к чёрту со своим пониманием!       Эту секунду, в которую Россия сделал резкий выпад в его сторону и, схватив за грудки, впихнул в дом, сам без приглашения вваливаясь и притискивая в темноте к стене, Китай каким-то образом упустил из внимания. Опомнился он, уже будучи зажатым тощим, но, на удивление, сильным телом. Россия, вскинув голову, смотрел пристально в его лицо, что-то ища в нём так внимательно… И стоило мужчине разомкнуть губы, чтобы, нервно отсмеявшись, осадить пыл ребёнка, как его настигло второе потрясение за последнюю минуту: наглая пьянь, встав на цыпочки и невольно вжавшись в его тело ещё сильнее, вцепляется в губы своими тонкими, холодными, по вкусу напоминающими дешёвый горький коньяк. По чувствительной коже скользит влажный кончик языка. Это не противно, не мерзко. Не то чтобы удивительные ощущения, однако… Китай не ожидал. Ни подобного порыва, ни собственных закрывающихся век. Сердце предательски сорвалось в дикий танец. Безумие какое-то.       Шокированный мужчина реагирует не так хорошо, как пьяный мальчишка, и потому Россия отстраняется быстрее, чем Китай успевает его оттолкнуть. Тонкие пальцы всё также крепко вцеплены в грудки халата. Наощупь и правда шелковистый, мягкий, нежный… Прямо как в его недавней фантазии. И пояс у халата затянут слишком слабо, от напора России он распускается, едва напоминая узел и повисая у паха. Юноша отслеживает эту маленькую случайность очень внимательно. И хмыкает, медленно поднимая глубокий льдистый взгляд. Скользкий шёлк расходится, струясь по коже, обнажая её. И пусть в прихожей рассеянный тусклый отсвет телевизора из гостиной. Но и его хватает, чтобы рассмотреть загорелую карамельную кожу, крепкую грудь и острые лучи ключиц над ней, расходящиеся к мощным плечам. Издалека спина Китая кажется узкой, но на деле…       Россия без зазрения совести кладёт ладони на широкие плечи, пальцами не без удовольствия сминает кожу, ошупывая суставы и мышцы, не останавливается на этом, дальше наглые руки запускает, на заднюю часть шеи давит, позвонки пересчитывая, лопатки очерчивает. А халат всё ниже, ниже… к сгибам локтей спадает. Если бы Китай вовремя не вцепился в предплечья России, его единственный элемент одежды сейчас уже устелил пол у ног.       — Что. Ты. Делаешь.       Китай слова прошипел с трудом, не понимая, злится ли он или пребывает в непонимании. И что в большей степени в нём бьётся — здравомыслие или заразное опьянение? Недавно выпитое вино не добавляет трезвости мыслям.       Но даже так он осознаёт. Отлично, чёрт возьми, понимает, что на него прямо здесь, сейчас, в собственной прихожей, вешается, ай, нет — откровенно домогается — сын погибшего друга, некогда горячо любимого не только платонически, новый коллега и, в первую очередь, ребёнок. Пьяный не умеющий контролировать себя ребёнок. Грёбаный подросток, который, проспавшись, возненавидит и его, и себя за всё уже произошедшее.       Однако Россия к чертям сносит его здравые рассуждения очередным наглым порывом. Он игнорирует вопрос. Не воспринимает очевидный отказ и лезет снова. В его глазах Китай видит почти полное осознание происходящего. Внезапный сюрприз, губы сами собой дёргаются, кривясь в нервной усмешке.       Россия мажет губами по уголку губ и щеке, его прохладные пальцы вверх плавно ведут линию, стоит Китаю сделать попытку увернуться — и тут же, мгновенно, молниеносно волосы жёстко сжимают, назад оттягивая с той самой силой, которая таится в этом подростке, абсолютно не видная другим. Мужчина будто бы вошёл в малый круг привилегированных.       Контакт глазами устанавливается без труда. Куда там, когда тебя прижали, как нашкодившего котёнка. Россия всматривается недолго и вдруг приближается, пригвождая к стене своей грудью. Китай его худобу сквозь всю одежду чужую своей голой грудью чувствует. И кое-что ещё тоже. Вжимается в живот, отчётливо уже выделяющееся. Что же за мысли в этой светловолосой голове?       Россия к уху чужому приближается, сухость во рту сглатывает и шепчет. Голос на первом слоге лёгкой дрожью мажет, как недавний не случившийся поцелуй, но крепнет сразу.       — Трахните меня. Сделайте это жёстко. Со всей злостью. Выместите на мне всё, что чувствуете сейчас, господин Китай.       Чертовка отстраняется в мгновение ока. Сумасшествием сияют его глаза, когда подросток убирает руки с плеч, отходит на шаг и смотрит выжидающе. Китай цепляется за его лицо ошарашенно. Находит на нём улыбку. Безмятежную. Так и говорящую, мол, не шутка, действительно готов на всё.       — Сделайте это, господин Китай, — почти одними губами, а как оглушает мужчину!       Он сглатывает и хмурится. Россия слишком твёрд в своём решении, слишком уверенно и ясно смотрит, слишком трезво. Зачем ему это?       — Ты спятил, — качает головой Китай. Где? Куда делась стена ненависти?       — Просто сделайте то, о чём я прошу. Вы же терпеть меня не можете. А я — вас. Ненавижу. Понимаете?       Прыжки России с «ты» на «вы» остались на заднем плане. Столько сложных эмоций Китай не видел ещё ни в чьём лице никогда. И внезапно он порадовался тому, что вечером Тайвань, выказывая свой характер, хлопнул дверью и сбежал ночевать к своим друзьям. А ведь они с Россией считай ровесники…       — Нет, — говорит, кажется, достаточно твёрдо.       — В таком случае… — наглец хмыкает, играясь с чужым самообладанием вполне профессионально. — Секс с вами, сейчас, этой ночью, — это условие обсуждения вопроса о границах. Сделаете это, и я соглашусь на половину ваших условий. Ровно. Половину.       Льдом режет этот спокойный взгляд. В нём внезапно вспыхивает та мощь, которую Китай видел однажды в глазах совершенно другого человека… Старые смятенные чувства затапливают душу неожиданно сильно. И то самое хвалёное восточное самообладание, выдержка, словно у тибетского монаха, всё рассыпается под ноги вместе с халатом — руки опускаются, позволяя тому упасть и смешаться с осколками разума.       Они делают это осознанно.       Это как война. Странная. Китай не вёл такой ни разу за свою чрезвычайно длинную жизнь.       Россия под его руками холодный. Нервозность скрывает отлично, демонстрирует уверенность, прижимая чужую голову к своим соскам, дёргая за волосы. Ноги без колебаний разводит, весь словно бы готов к любому сценарию. Это как отработанная до автоматизма игра. Но Китай абсолютно точно уверен — для России всё сегодня впервые. И это всё ещё странно. Зачем они делают это?       Китай вспоминает не к месту недавнюю их ссору. Свои глупые попытки найти общий язык. Поступок ребёнка, надравшегося в дрова, двадцатиминутной давности. Притупленная здравым рассудком злость высвобождается. Трахнуть? Ладно.       Он кусает без зазрения совести нежную кожу бледной груди, оттягивает зубами сосок, царапает клыками и слышит первые болезненные стоны. Россия не просит пощады. Он терпит или даже наслаждается? Что за мазохист малолетний!       Китаю не сложно стиснуть худые бока сильнее, кожу мять до красных отпечатков. Всё равно сейчас они не видят этого безобразия. А завтра вылезут синяки. Мужчина делает это без сожалений.       Чужие тонкие ноги сгибаются. Эти коленки точно продырявят его футон. Простыни под ними смятые, подушки отброшены и лишь кусок одеяла помогает России заглушить вскрик неожиданности. Колкая лёгкая боль растекается по ягодице. Подобная поза унизительна для него — так бы подумал он в здравом уме. Однако стоит на коленях, опираясь на локти, находясь под Китаем. Тот и не думает щадить, наминая ягодицы. Маленькие и хорошо вмещающиеся в его узкие ладони, те, которые в манхве Южной Кореи большие грозные альфы нежно целуют. А Китай дарит новый шлепок. На секунду сердце приостанавливает свой грохот — пронзительный крик оглушает всю его комнату.       А затем Россия закусывает край пододеяльника, жмурясь до бликов под веками — плохо смазанные остатками лубриканта худые пальцы в презервативе без прилюдий проникают в него по фаланги. Не слишком резко, однако тянущая боль распространяется по чувствительным мыщцам, парализуя их. Он дышит чаще, почти срываясь на хрип. Несдержанный стон при дальнейшем проникновении. Неприятное давление не заставляет его передумать и остановить всё. А Китай бы действительно сдался. Но нет.       Процесс идёт медленно. Россия не сдаётся, не опускается до позорных слёз. Сам просил. Сам поставил глупое условие. Терпи теперь.       Китай бесшумно натягивает на член защиту и последние капли смазки выдавливает, распределяя поровну по распухшему замученному входу и собственному органу. Пристраиваясь, сквозь зубы вдыхает и не сдерживается для себя и партнёра внезапно — наклоняется, укрывая того всем собой, целует в линию позвоночника предельно нежно. От его дыхания на замёрзшей коже и ласкового касания мурашки разбегаются по всему телу. Россия дрожит, когда в него проникают.       Сам хотел…       Сам доигрался…       Принимай отдачу, глупец…       Прозрачная соль впитывается в пододеяльник вместе со слюной и стонами. Брови хмурятся болезненно, но ни единого ясного звука.       И лишь робко протянутая назад рука, распластанная на простыне. Китай инстинктивно перехватывает запястье, краем сознания понимая — настолько тонкое, что он легко обхватывает его всеми пальцами и сжимает предельно аккуратно. Вразрез со своими действиями. Член распирает неприятно, растягивает анус сильнее. Остаётся только зажмуриться и принимать.       России внезапно становится смешно. Оба в один момент ловят мысль — это клиника. А потом, спустя… не столь это и важно, главное — становится лучше. Странное болезненное удовольствие охватывает слившиеся воедино тела. Поглаживания по внутренней стороне запястья кажутся не просто формальностью, а лаской. И стоны — не показателем некомфортности, а наоборот.       Свой первый оргазм Россия упускает, погружаясь в хаотичную дрожь и слишком сильный водоворот эмоций. Что это и как произошло? Он не ответит себе на эти вопросы ни сейчас, ни потом. Поверх него спустя пару фрикций падает Китай, его единственный хриплый стон ласкает ухо, а волосы из растрепавшегося хвоста неприятно липнут к обнажённому телу.       — Дай мне минуту, и я найду салфетки, — отдышавшись, бормочет Китай. Он словно не в себе.       Россия хохочет в голос, немного шевелясь под ним и отплёвываясь от своих волос.       — Что? — возмущённо пыхтит мужчина, поднимаясь.       — Ничего, — хмыкает Россия, переворачиваясь и растекаясь по футону. От движений непроизвольно морщится, руки раскидывает в стороны, закрывая глаза. Веселье пропадает.       Китай минуты три копошится в низкой тумбочке у постели, а когда с победной улыбкой оборачивается с найденными салфетками, замечает сразу — Россия отрубился.       Улыбка сходит на нет. Произошедшее медленно наполняет голову. Но он всё равно обтирает подростка и укрывает одеялом. А сам уходит закрывать дверь и в душ. Такое он с себя уже не смоет.

***

      Утром головная боль не беспокоит Россию так сильно, как сухость и неприятный привкус во рту. Ему будто насыпали песка и заставили прожевать. Отвратительно.       Он смотрит в плохо зашторенное окно, сквозь которое пробивается свет, и понимает, что уже не сможет осуществить свой самый гениальный план — сбежать, пока хозяин дома не проснулся. За закрытой дверью слышалось копошение. Кажется, работал телевизор или играла тихая музыка.       Сделав дыхательную гимнастику для большей уверенности, Россия откинул одеяло. Взгляд упал на расплывчатый след на собственном бедре. Вот это… Ладно, это было ожидаемо. Напросился же. Корить себя он решил позже, когда выберется из этого дома с минимальными потерями в отношение своей нервной системы. Тупые поступки свойственны гениям, так ведь?       Свою одежду он находит рядом с футоном, аккуратно сложенную, с разглаженными складками. Приятно…       Дверь не скрипит, когда он выходит, и юноша начинает думать, что ему удастстя выскользнуть. Однако именно в момент, когда Россия на цыпочках миновал одну из комнат, её дверь распахнулась. Он застыл, как заяц, застигнутый охотничьими псами.       — Р-россия?! — на фальцете взвизгивают из-за спины.       Необдуманно обернувшись, названный вперивает взгляд в шокированное лицо Тайваня. Тот цепляется за дверь ванной и огромными глазами рассматривает внезапного гостя.       — Что… Что вы тут… Я…       — О, доброе утро, — из кухни невовремя выглядывает Китай, в фартук поверх всё того же халата, чей ворот свисает, обнажая ключицу с фиолетовым следом, с палочками и шипением масла позади.       Как же всё это… Ах!       — Д-доброе, — бубнит Россия, растерянно, смущённо, неловко, да всё вместе и сразу.       Китай выказывает крошечную улыбку. Будто бы извиняющуюся. Лучше бы накричал и выгнал. Ну почему он такой?!       Затем мужчина переводит взгляд на Тайвань.       — Россия, проходи на кухню, присаживайся, чай на столе, я сейчас подойду. Мы поговорить хотели. Завтрак почти готов, — выдаёт он чётко и предельно дружелюбно, при этом не глядя на Россию совершенно.       Тайвань рядом сглатывает и пытается ретироваться в свою комнату, однако Китай резво опережает его.       — И где же ты был, радость моя, всю ночь?       Россия, не имея ни малейшего желания ввязываться и в этот конфликт, ретируется на кухню. Здесь светло и вкусно пахнет. На сковороде начинает подгорать забытое блюдо, и юноша выключает плиту во избежание проблем. Он встаёт около стола, смотря на три приготовленных набора для завтрака, на кружки с дымящимся чаем и идеально чистую поверхность столешницы. Этот момент… Более подходящего уже не будет…       …покидая чужой дом, он аккуратно прикрывает дверь, но не давит, чтобы та не выдала его щелчком. Обувается уже за калиткой и быстрым шагом ковыляет в сторону, противоположную той, откуда его привезли. Сейчас бы найти магазин или кафе, чтобы зарядить телефон, а там уж как-нибудь до дома.       На сегодня ошибок хватит.