Талант

      — Сегодня мы будем ломать ваши амплуа до основания, — сообщил Лютик.       — А зачем? — буркнула Ренфри. — У меня неплохое амплуа.       — Неплохое, но это не должно быть потолком. У вас нет предела и нельзя запирать себя в рамках. Я не говорю, что нужно меняться, — он уселся за рояль. — Но нужно учиться и иногда выходить из зоны комфорта. Зритель любит, когда артист вкладывает душу, но еще больше любит, когда артист рискует душой.       — И как рисковать? — заинтересовалась Ренфри.       — Знаешь эту песню? — Лютик наиграл первые ноты. Ренфри задумчиво наморщила нос.       — Немного Нервно — Разреши мне касаться. Знаю. Она красивая, но это же совсем не мое.       — Именно! — он щелкнул пальцами. — Об этом я и говорю. Это признание человека, который готов раствориться в другом, и твой панк-крик здесь не нужен. Нужна надтреснутая интонация, почти шепота, будто ты умоляешь о милости, но уже знаешь, что тебе откажут.       Ренфри с сомнением хмыкнула, но перестала спорить и встала к микрофону. Перед тем, как заиграть, Лютик бросил взгляд на Эсси — та сидела на подоконнике и смотрела не на них, а на раскинувшееся за окном море.       Он играл Ренфри, но на самом деле — ей.       — Так проходит ночь… — голос Ренфри сорвался на полуслове, и прозвучал неестественно — натянуто-тонко, почти фальшиво.       — Не получается, — буркнула она. — Не могу       — Не можешь или боишься? — спокойно спросил Лютик, не прекращая тихого аккомпанемента.       — Какая разница? Это не мое.       — Разница огромная. — он продолжал выводить мелодию. — Ты злишься, значит, тебя это задело, и ты боишься, что получится, потому что если получится — придется признать, что у тебя под шипами есть что-то нежное и печальное.       — Нет у меня ничего… Ладно, — сдалась она. — Давайте еще раз.       Эсси наконец посмотрела на Лютика, скользнула взглядом по его рукам на клавишах и по сосредоточенному лицу. Он вел Ренфри, подхватывал каждый слом в ее голосе, терпеливо вынимая из нее что-то скрытое даже от нее самой.       У Ренфри не выходило, она срывала ноты, выпевала привычные нотки агрессии, сердито сверкала глазами, но вдруг на словах «Разреши мне касаться», ее голос дрогнул и в нем послышалась хриплая, неподдельная боль. Всего на секунду. Ренфри тут же отшатнулась от микрофона, пряча глаза.       Лютик перестал играть.       — Вот, — сказал он. — Ты даже не спела. Ты показала. Поздравляю, ты только что расширила свои границы… Шани, теперь ты.       Сидящая на пуфе Шани тут же вскочила. Ренфри почти рухнула в кресло. Лютик провел ладонью по клавишам и заиграл аккорды вступления к Pink — Fucking Perfect.       — Я такое не могу, — пискнула Шани. — Это не мое.       — Конечно, не твое, вы все будете петь не свое. Это не твои лирические баллады, это крик того, кого годами унижали. Покажи мне не печаль, покажи гнев, рожденный из боли. Закричи так, чтобы с потолка осыпалась штукатурка. Покажи им, что внутри тихой Шани живет тигрица, которую довели до края, — Лютик прищурился. — Попробуй.       Шани встала к микрофону. Сначала ее голос звучал обычным чистым сопрано, но на словах «Pretty, pretty please» — сорвался, став тише, будто она не верила в то, что пела.       — Нет! — резко оборвал ее Лютик, но играть не перестал. — Не оправдывайся! Не умоляй! Ты не просишь. Ты требуешь. Снова!       Он почти со злостью ударил по клавишам. Шани вздрогнула и запела снова — хрипло, с оттенком ярости.       — Да, вот так! — крикнул Лютик поверх музыки. — Чувствуешь это? Это гнев! Выпусти его!       И она выпустила — на кульминационном «You're perfect to me» ее голос сорвался в крик, неидеальный, надорванный, но настолько живой и настоящий, что по спине у Эсси побежали мурашки.       — Видишь? — тихо сказал Лютик. — А ты говорила, не можешь. Можешь, просто раньше тебе не разрешали, а теперь ты сама себе разрешила.       Эсси ощутила покалывание в кончиках пальцев — не терпелось тоже пройти через это. Спеть что-то не свое. Вскрыть душу… а вдруг у нее бы не получилось?       — Эсси, — Лютик посмотрел на нее. — Теперь ты. Цой — Группа крови.       В отличие от Ренфри и Шани, Эсси не спорила, хотя это был действительно не ее стиль. Это было нечто сломанное и обреченное, грустное, безнадежное, а она даже грустные песни пела с надеждой… но тем было интереснее.       Встав к микрофону, она закрыла глаза, но вспомнила совет матери и открыла, встретившись взглядом с Лютиком. Он ударил по клавишам.       — Теплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног…       Спев это, Эсси сама поняла, что голос у нее прозвучал слишком мягко и нежно, неподходяще, с какой-то трепетной верой.       — Стоп, — как и с другими девочками, Лютик не прекратил играть. — Ты не сожалеешь. Ты не выбираешь. Ты уходишь.       — Звездная пыль на сапогах… — Эсси сжала кулаки. — Мягкое кресло, клетчатый плед, не нажатый вовремя курок…       — Давай, — Лютик не сводил с нее глаз. — Ты сожалеешь не о кресле и пледе, а о том, что вовремя не нажала курок… давай!       — Солнечный день в ослепительных снах… — глаза Эсси вспыхнули до сих пор незнакомым ему светом. Голос ее стал ниже, приобрел еле заметную хрипотцу. Она преображалась, она ловила настроение, она становилась злее.       — Давай, — одними губами прошептал Лютик, не слушая даже свою музыку — только ее голос.       — Группа крови на рукаве!       Голос зазвенел сталью. Лютик понял, что уже не аккомпанирует, а подхватывает эту сталь.       — Мой порядковый номер на рукаве!       Она верила в то, что пела. Она видела то, о чем пела. В ней кричала эта песня, эта война, это прощание перед боем.       — Пожелай мне удачи в бою!       Что она видела, когда пела это? Когда жила это? Лютик заметил, как Ренфри изумленно распахнула глаза и как у Шани приоткрылся рот.       — Пожелай мне не остаться в этой траве…       Это Эсси спела ниже, глуше, но не просяще; тот, кто уходил — не просил, он прощался, она это уловила. Она знала, что поющий не вернется, а останется в этой траве.       — Пожелай мне… удачи… — почти прошептала Эсси.       У Лютика по спине пробежала дрожь. Она была не просто талантливой, она была хамелеоном, она могла быть кем угодно… Он чувствовал благоговейный ужас и восторг астронома, открывшего новую планету.       Медленно поднявшись из-за рояля, Лютик подошел к ней. Эсси подняла на него глаза.       — Вот теперь, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она, — я тебя услышал. По-настоящему. Ты способна на такое, что им и не снилось, — едва заметно Лютик кивнул в сторону Ренфри с Шани. — Твои песни прекрасны, но ты можешь петь не только свои песни. Точнее… любая песня, которую ты захочешь сделать своей — будет твоей.       — Даже ваша? — так же тихо спросила Эсси.       Она не просила разрешения, скорее это был вызов.       — Особенно моя, — сказал Лютик. — Но пока с тебя хватит. Пей воду и запоминай это ощущение.

***

      Комнату озаряло яркое полуденное солнце. Ренфри сидела на подоконнике, поджав ноги, и вертела в пальцах сигарету. Шани расплетала и заплетала косу. Эсси молча сидела на своей кровати, держа гитару.       — Чувствую себя так, будто меня вскрыли, — первой заговорила Ренфри. — Как устрицу. Зачем ему это, не представляю.       — Он нас учит, — тихо сказала Шани.       — Ему просто интересно на нас посмотреть, — фыркнула Ренфри. — Может, забавно.       — Или необходимо, — подала голос Эсси. — Может, нам было это нужно.       — Да что ты? — Ренфри вскинула бровь. — Конечно, ты же его больше всех впечатлила. Из менестреля стала солдатом. Тем более, он же в тебя влюблен… якобы. Ты правда веришь, что влюблен?       Эсси вздрогнула. Нельзя было, чтобы догадались.       — Он говорил…       — Я его гуглила, — Ренфри спрыгнула с подоконника. — У него паттерн. Он находит девчонку, загорается, потом бросает и ищет следующую. И вообще, на сколько лет он тебя старше? Он навешал тебе кучу лапши, а ты и рада. Хотя, если проезжать в шоу-бизнес короткой дорогой, почему нет?       — Рен! — вдруг рявкнула на нее Шани. — Перестань! Это не твое дело! Ты сама говорила, что у тебя краш на Трисс, неужели ты не была бы рада, если бы тебя… заметила Трисс?       — Я не была бы рада, если бы меня использовали!       — Просто Трисс тебя не заметила! — бросила Шани. — И ты злишься, потому что… может, ты просто завидуешь!       — Завидую? — Ренфри посмотрела на Шани так, будто та ее ударила. — Ну знаешь… Да делайте вы обе, что хотите! — взорвалась она. — Спите, с кем хотите и ради чего угодно! — и вылетела из комнаты, не дожидаясь ответа.       Шани сердито фыркнула.

***

      Вечер наступал медленно — летнее солнце не спешило уходить за горизонт, зависло над морем, оставляя на волнах золотые блики. На деревянный пол веранды ложились тени от перил и вазонов с олеандрами. На подоконнике стоял забытый кем-то стакан с мятным лимонадом.       Эсси сидела за столиком рядом с увитой плющом колонной и выводила ноты в своей тетради. Пока что просто набросок песни, рождающийся под шум моря.       Шагов Лютика она не услышала, и, когда он сел рядом, еле заметно вздрогнула, подняв глаза.       — Здесь же свободно? — спросил он. — Не помешаю?       Пустых столиков вокруг было множество. Вся веранда была пустой, те, кто обедал здесь, а не на кухне, уже разошлись. Эсси покачала головой.       — Не помешаете.       Он кивнул и откинулся на спинку стула, повернувшись лицом к морю. Снова непривычно домашний в простой футболке. Совсем недавно он говорил ей о любви и это звучало так искренне… но он многим такое говорил. Не только Ренфри гуглила его биографию, и зря Ренфри думала, что Эсси наивно во все верит. Целый день после этого они не разговаривали, и сегодня тоже только поздоровались.       — Ты на меня сердишься? — вдруг спросил Лютик.       — За что?       — За то, на что Ренфри дуется до сих пор.       — Нет, — Эсси пожала плечами. — Это же обучение, правда? Мой дядя — врач. Когда он учился в университете, то изучал общую программу, базовые дисциплины, и только потом выбрал травматологию. Но он должен был знать и все остальное. Как все студенты-медики. Мне, наоборот, было интересно. Кажется, Шани тоже понравилось.       — Ты уловила суть, — весело улыбнулся Лютик.       — Почему вы дали мне Цоя? — спросила Эсси. — То есть… я понимаю, вы считаете меня светлой и хотели увидеть противоположность. Но почему именно такую? Почему не что-то, где… не знаю, где героиня умирает от неразделенной любви? Или плачет по погибшему возлюбленному? Или что-то вроде Unreal — Эстетика агонии?       Лютик на миг задумался.       — Про Unreal я не подумал, а про неразделенную любовь и тоску не дал, потому что был уверен, что с этим ты справишься. Даже если это будет не светлая боль, как у твоей Фриды. Ты умеешь чувствовать, и я хотел…       — Проверить, насколько?       — Ну, — он коротко усмехнулся. — Да.       Эсси подперла щеку рукой.       — И правда можно будет спеть вашу песню? Попробовать. Не могу сказать, что не пробовала… но это было дома. Не в студии.       — Почему нельзя? — Лютик лукаво сощурился. — Можно и нужно, если ты готова к самой честной критике в своей жизни, потому что я буду судить не только как тренер, но и как автор.       — А если я спою хорошо? — Эсси чуть склонила голову, внимательно на него глядя.       — Я не сомневаюсь, что ты споешь хорошо, — Лютик ответил тем же внимательным взглядом. — Попробуй спеть… иначе. Чтобы я услышал в своих словах что-то новое. Что-то твое. Чтобы я навсегда забыл, как эта песня звучала в моем исполнении.       — Повышаете ставки? — хмыкнула она.       — Почему-то уверен, что не зря.       В голове у Эсси прозвучал его же голос «Я считал себя старым циником, неспособным любить — пока не увидел тебя»… Это звучало так по-настоящему. Может, Ренфри была права и он нашел в ее лице очередную «яркую безделушку»? С чего бы ей думать, что нет?       — Почему вы так уверены? Почему считаете, что я превосхожу Ренфри и Шани? Нет, я знаю, что оригинальна, — добавила Эсси, едва Лютик открыл рот для ответа. — Йеннифэр тоже так говорила и я сама понимаю, что я выделяюсь тем, что пою свои песни. Но вы даете мне петь и другие. Даже ваши собственные. Почему вы так во мне уверены? — повторила она.       Веселые искорки в его глазах погасли. Эсси показалось, что Лютик смотрит куда-то ей в душу. В небе над морем кричали чайки.       — Потому что ты музыка, — сказал Лютик. — Воплощенное искусство. Ты не создаешь его, ты и есть искусство, понимаешь?       Эсси усмехнулась краем губ.       — Как поэтично, маэстро.       — Поэзия — единственный язык, на котором я умею говорить правду.       Эсси показалось, что это прозвучало немного грустно.       — Тогда какую вашу песню мне спеть? Что свое вы готовы отдать мне? Если говорите, что можете забыть, как пели это сами?       Лютик оценивающе окинул ее взглядом.       — «Рубеж».       Эта песня точно не походила на ее обычный стиль. На «Группу крови» тоже не походила — быстрая, резкая, с ноткой обрывистого веселья. Эсси медленно кивнула, принимая вызов, и подумала — что, если поднять ставки еще выше? Если он откажется, ей станет легче. Откажется — и будет ясно, что все его признания или игра, или увлечение. Точно откажется: она собиралась перейти границу. Если бы она прямо здесь его поцеловала или даже принялась раздевать, это и то было бы меньшей наглостью и переходом личных границ. Сама Эсси точно на такое бы не согласилась.       — Если я спою так, что вы забудете, что это ваша песня, так, что вы захотите это забыть, — она закусила губу. — то вы отдадите ее мне и больше никогда ее не исполните.       Лютик с удивлением вскинул бровь. Эсси была уверена, что сейчас он или резко ответит что-то вроде «ты зарываешься», или засмеется и скажет «милая, это слишком, давай я просто куплю тебе шоколадку», а он вдруг посерьезнел и сказал:       — Хорошо. По рукам. Это будет честно.       Согласился?..       Лютик протянул ей руку. Нет, подумала Эсси, он не серьезно. Он или скажет, что она не справилась, или похвалит, но потом найдет способ съехать со сделки на тормозах. Кто она такая, чтобы известный артист дарил ей свою песню за красивые глаза?       Она вложила свою ладонь в его. У Лютика были теплые руки и чуткие пальцы, и Эсси первой разжала рукопожатие.       — Вы рискуете, — заметила она.       — Жизнь скучна без риска, — Лютик широко улыбнулся. — И кто тебе сказал, что ты справишься?       — Вы же сами и сказали, — фыркнула Эсси. — Совсем недавно.       — Вот и докажи, — сузил глаза он, — что я был прав.

***

      После семи вечера студия пустела и становилась совсем другой. Дежурные огни на пульте отбрасывали на стены призрачные синие блики. Море в окне казалось черным.       Эсси скучала по своему морю, которому пела, уезжая. Оно было видно с балкона их квартиры, и оно всегда было таким бескрайним… но мама рассказывала, каким жутким было другое море в Шаэрраведде, когда его начали перекрывать патрульные катера береговой охраны.       Эмгыр вар Эмрейс пришел к власти, когда Эсси еще не родилась, и его правление называли Железным процветанием. Экономика росла — строились гигантские мосты, небоскребы, скоростные магистрали, но все это контролировалось имперскими конгломератами, тесно связанными с правящей партией «Новый Порядок». Местный бизнес либо поглощался, либо его разоряли неподъемные налоги. Отец Эсси, владевший небольшим, но успешным IT-стартапом, был вынужден продать его за бесценок одному из конгломератов под угрозой тюрьмы.       Улицы стали безопасными, потому что на каждом углу висели камеры с системой распознавания лиц. Исчезла уличная преступность, потому что любой проступок карался несоразмерно жестоко. Исчезла коррупция, потому что вся коррупция стала монополией государства. Пресса говорила только о успехах, искусство было должно прославлять «величие нации», а социальные сети контролировались и цензурировались в режиме реального времени.       Инакомыслящих убирали — журналистам устраивали несчастные случаи, с активистами проводили профилактические беседы, после чего они публично каялись или бесследно исчезали. Сосед мог донести на соседа, дети в школах учились доносить на родителей за непатриотичные разговоры.       Наконец терпение лопнуло, и поднялось восстание.       С детства Эсси слышала рассказы матери про глухие взрывы где-то за три улицы, от чего дрожали стекла в квартире, рассказы отца про то, как он фотографировал черные дыры выбитых окон, как они вместе, уже когда начали встречаться, по ночам слушали запрещенные передачи «Голоса Сопротивления», среди которых громче всех звучал голос Аэлирэнн, и мать плакала от гордости и страха.       До войны Аэлирэнн была студенткой факультета лингвистики. Когда начались протесты, ее арестовывали за чтение ее собственных и чужих стихов на площадях, а потом — за организацию студенческих маршей, но она не прекращала. Ее символом стала белая роза, и называли ее именно Белой Розой. Эсси восхищалась ее стихами, ее силой, тем, что она никогда не сдавалась…       Противостояние длилось год, а через год Эмгыра казнили. Без суда — просто, штурмуя дворец, поймали в бункере, вывели на площадь перед его дворцом, и перед камерами, которые транслировали это на весь мир, пустили ему пулю в лоб. Аэлирэнн погибла при штурме.       Спустя год родилась Эсси.       Когда сегодня она пела про войну, то думала о том, что чувствовали те, кто шел за Аэлирэнн. Что чувствовала сама Аэлирэнн — менестрель, взявший в руки оружие.       У нее получилось спеть не светлую песню, и что, если…       Эсси тронула струны. Вместо того, чтобы репетировать песню для прямого эфира или для пари с Лютиком, вдруг захотелось создать новую. Слова рождались сами собой — непривычно резкие и злые, четкие, как выстрелы.       — Так блестит вода, когда лунный луч превращает ее в сталь…       Лютик замер в дверном проеме диспетчерской, выходящей в основное помещение студии — пришел за забытой папкой с аранжировками, но услышал и не смог ни уйти, ни показаться ей на глаза и прервать песню. Так и стоял в тени за стеной с игровым оборудованием, не смея пошевелиться.       — Так поет стрела, когда тисовый лук выпускает ее в цель…       Коротко, отрывисто, точно. Нетипично для нее. Не светло. Неужели потому, что он заставлял ее петь ту песню про прощание солдата? Или это всегда было в ней?       — Так поет война — как тысячи ртов, распахнутых в новый гимн…       По спине Лютика пробежали мурашки — что он открыл в ней? И он ли это открыл?..       — Так не видать ни зги, когда тень любви принимает тебя в плен, — почти выплюнула Эсси и замолчала, перебирая струны. Лютик прикрыл глаза. Тень любви… это о ней? Об их игре? О ее прошлом? Почему она поет о любви, если песня про войну?       — Так поднимает волну последнее слово и капля для всех чаш… Так пропускает удар тот, кто любит тебя после всех бед…       О любви, о войне, сухо, резко, грустно. Лютику стало стыдно — если он правда открыл в ней эту сторону, ему не следовало этого делать. Ренфри можно было показывать ее слабость, Шани нужно было показывать ее силу, а зачем он попытался заменить свет Эсси на тьму? Он мог дать ей другую нетипичную для нее песню — что-то металлическое, или панковское, или эротически-заигрывающее, а он…       — Так встает на твой след охотник с глазами, горящими, как свеча…       В ее золотых волосах отражались блики синего свечения пульта. Лютик не видел ее глаз — только то, как тень от ресниц падает на щеку.              — Так идет караван сквозь любое ушко, не занятое в игле…       Что было в ее глазах сейчас? Ярость? Горе? Слезы? И никакого света. Песня заканчивалась, и никакого света в ней не было, ни в одной ноте — только сожаление, печаль и четкая злость. Тихая злость. Не громкая, как в «Fucking Perfect». Даже не злость… ненависть. Застывшая, кристаллизованная, непроходящая.       Музыка почти затихла и вдруг Эсси ударила по струнам.       — Все, что не убивает меня, делает меня светлей!       Лютик закусил щеку. Вот он, ее свет, наконец-то, но… Не тот нежный свет, другой, злой, жгущий глаза.       — Все, что не убивает тебя, делает тебя светлей… — голос Эсси стал ниже и на тон нежнее. Аккорды медленно гасли.       Лютик развернулся и почти побежал по коридору.       В такт шагам в голове рефреном звучало «светлей… светлей… светлей…»