Талант

      Вчерашняя сцена казалась Эсси просто сном, наваждением, вызванным жарой. Только вмятина на кожаном сиденье банкетки и чуть сдвинутый микрофон напоминали о том, что здесь творилось всего несколько часов назад, и этого не должно было случиться. Это было неправильно. Они могли все испортить.       Для нее это означало бы конец, не успев начаться. Столица не прощает дебютанткам грязных стартов; ее талант мгновенно обесценили бы, превратив в очередную протеже, проложившую путь через постель наставника. Она приехала сюда за голосом, за правом быть услышанной, а не за клеймом фаворитки, чьи высокие ноты обсуждают в контексте скандальной хроники, и ни за что не хотела стать трофеем в чужой коллекции.       А Лютику было бы еще хуже. Эсси искренне восхищалась им, и ни за что не стала бы разрушать его карьеру, подставляя под каток #MeToo — это было бы сродни преступлению против самой музыки. Если бы он приставал к ней без ее желания — она бы не колебалась, но она сама этого хотела. Она сама провоцировала.       Ренфри и Шани, конечно, ждали ее — хорошо, что не стали подслушивать или подглядывать, просто ждали. Эсси заявила им, что они с Лютиком ругались, и вроде бы они поверили — она не выглядела так, как будто целовалась с ним. Она была достаточно злой, чтобы девочки решили, что они просто кричали друг на друга, а губы у нее покраснели, потому что у нее привычка их кусать.       Дальше Эсси собиралась вести себя так же — изображать смертельную обиду; это было гораздо лучшей тактикой, чем делать вид, что вообще ничего не случилось. Если ничего не случилось — тогда зачем они устраивали шум?

***

      Эсси открыла дверь в студию ровно в восемь утра.       Цельностеклянная стена, выходящая на восток, ловила первые лучи солнца, превращая пятый этаж особняка в гигантский аквариум, наполненный золотистым светом. Блики от спокойного моря дрожали на белоснежном потолке, и казалось, что вся комната медленно качается на волнах. На закрытой крышке рояля лежала забытая кем-то распечатка нот.       Лютик уже был там — стоял у стены, прижавшись лбом к холодной поверхности, и смотрел на море. Ворот вчерашнего пестрого камзола был расстегнут, манжеты небрежно подвернуты, и Эсси показалось, что за ночь он совершенно не отдохнул.       Он не обернулся сразу, но услышал скрип двери — плечи тут же напряглись.       — Ты рано, Эсси, — голос прозвучал непривычно глухо.       — Пришла пораньше, чтобы настроиться, — холодно ответила Эсси, проходя к своему обычному месту у окна. — Раз уж вчера мы так и не закончили репетицию из-за… ваших придирок, — последнее слово она намеренно выделила.       Лютик медленно обернулся, и в его глазах на секунду промелькнуло понимание, смешанное с горьким восхищением: «Ах, вот какую игру ты выбрала…»       — Моих придирок? — он криво усмехнулся, принимая правила. — Твоя самоуверенность скоро начнет мешать акустике в этом зале. Если ты считаешь, что вчерашний… инцидент дает тебе право петь вполсилы, ты ошибаешься.       — Я пою так, как чувствую, — Эсси демонстративно достала гитару, не глядя на него. — Если вам не нравится это пение, может, стоит сменить подопечную?       — Не дождешься, — отрезал он, делая шаг к ней.       За дверью послышались голоса Ренфри и Шани, и Лютик тут же остановился. Эсси наклонила голову, делая вид, что увлечена настройкой четвертой струны, хотя та звенела идеально.       — Доброе утро… — неуверенно протянула вошедшая Шани, переводя взгляд с одного на другую.       — Доброе, — бросил Лютик, даже не повернув головы. — Ренфри, вставай к микрофону. У нас мало времени, а некоторые здесь, кажется, вообще забыли, зачем сюда приехали.       Ренфри присвистнула, выразительно посмотрев на Эсси. Та сжала губы, чувствуя, как внутри все дрожит от смеси адреналина и невыносимого желания рассмеяться. Или закричать что-то злое. Или треснуть его гитарой… хотя гитару было жалко. К гитаре Эсси привязалась, как к живому существу, и ни за что не хотела бы ее менять, пока она целая.       Выплюнув мятную жвачку в урну, Ренфри подошла к микрофону.       — Плоско! — оборвал ее Лютик на втором припеве, ударив ладонью по крышке рояля. — Ты звучишь так, будто зачитываешь список покупок. Где нерв? Где то самое «hope my boyfriend don't mind»? Ты должна петь это так, будто у тебя в кармане чека от гранаты, которую ты вот-вот бросишь в толпу!       Ренфри сузила глаза и мельком глянула на Трисс, которая как раз зашла в студию с планшетом в руках.       — Маэстро, если я спою это еще глубже, — процедила она, поправляя стойку микрофона, — цензура канала вырежет мой номер к чертям. Или вы хотите, чтобы я прямо здесь призналась в любви всему судейскому составу?       Взгляд Лютика невольно метнулся к Эсси, а затем — к Трисс.       — Я хочу, чтобы ты пела правду, — тише сказал он, возвращаясь к клавишам. — В этом шоу выживают только те, кто не боится своей… неудобной стороны.       — Чтобы петь правду, нужно иметь разрешение, — хмыкнула Ренфри. — Или хотя бы такие стальные… нервы, как у рыжих, — она кивнула в сторону Трисс. — Я слушала твой последний сингл, где ты в бридже уходишь в этот надрывный полушепот. Это же чистый яд, упакованный в красивую обертку. Если бы я умела так вплетать свою злость в мелодию, чтобы люди под нее танцевали и не замечали, как им перерезают глотку… я бы уже давно была на твоем месте.       — У тебя хорошая память на детали, — Трисс приподняла бровь. — Но этот яд работает только потому, что я улыбаюсь, когда его подаю, а ты сейчас пытаешься заколоть микрофонную стойку. Расслабься и спой это так, — вдруг она лукаво прищурилась, — будто… Трисс Меригольд и есть та самая девушка, которую ты хочешь поцеловать в песне. И пусть цензура идет к черту.       Внутри Лютика что-то глухо зарычало — Трисс была в своем репертуаре. Трисс всегда легко жонглировала чужими эмоциями, сколько он ее знал. Пришла, сделала изящный вброс про поцелуй, так же красиво уйдет, взметнув этими своими огненно-рыжими волосами, и — все. У нее все было легко. У нее был Фольтест, с которым она даже не ссорилась по-настоящему, у нее была Йеннифэр, с которой Трисс не поссорилась, даже когда однажды по дурости переспала с Геральтом… потому что с самой Йен у Трисс тоже был многолетний, тягучий и совершенно не поддающийся логике роман. Они могли не разговаривать месяцами, а потом запереться в гримерке на всю ночь, обсуждая партитуры и старых любовников, и выйти оттуда абсолютно сияющими.       Трисс знала правила игры в этом террариуме лучше всех, потому что сама помогала их писать, и просто забавлялась, оттачивая на подопечных свое мастерство манипуляции, зная, что сама выйдет из этой студии невредимой.       А у него под ребрами ворочался раскаленный свинец. Каждое слово в этой комнате теперь имело двойное дно, каждый взгляд Эсси обжигал, а необходимость притворяться перед камерами и прятаться в тени превращала всю жизнь в минное поле.       Ренфри застыла и медленно перевела взгляд с Трисс на Лютика.       — Ну, раз ты даешь добро на провокацию… — наконец она хищно улыбнулась и кивнула Лютику. — Играй, маэстро.       Лютик зло ударил по клавишам.       — This was never the way I planned, — начала Ренфри почти шепотом, низким грудным контральто, — Not my intention…       Это была песня о вспыхнувшей искре между двумя девушками, но это было… удивительно похоже на то, что случилось вчера на этом рояле между ним и Эсси. Он этого не планировал. Он еще ни разу не заводил романы с участницами шоу. Он просто…       — I got so brave, drink in hand… — выплюнула Ренфри так, словно слова были горьким лекарством. — Lost my discretion!       «Потерял благоразумие»…       Именно то, что случилось с ним вчера. Он потерял это чертово благоразумие.       Пальцы на клавишах двигались механически. В голове вспыхивали кадры: ее губы; вкус соли; его собственные руки, которые не должны были ее трогать…       — It’s not what I’m used to, just wanna try you on… — Ренфри перешла на дерзкий вызывающий фальцет, тут же срываясь в низкий грудной звук.       Лютик резко ударил по педали рояля, обрывая гул струн.       — Хватит! — прозвучало это резче, чем он планировал. — Ренфри, ты поешь так, будто завтра идешь на эшафот, а не на Первый канал. Убавь этот… трагический пафос. Нам нужен секс, а не криминальная хроника.       — Да, — бархатно протянула Трисс. — Нам определенно нужен секс. Зритель должен чувствовать его кожей через экран, иначе зачем мы вообще тратим столько грима?       Лютик напрягся — по лицу Трисс казалось, что она что-то знала. Могла ли знать? В студии были камеры… если их с Эсси успели записать?..       Нет, тогда Йеннифэр еще вчера откусила бы ему голову.       Но если Йен не видела и не знает?       Трисс плавно поднялась с дивана и медленно прошла мимо рояля, задев пальцами лакированную крышку рядом с его рукой.       — Знаешь, в чем твоя проблема? — она остановилась напротив него, игнорируя его попытку испепелить ее взглядом. — Ты требуешь от Ренфри секса, а сам играешь так, будто защищаешь диссертацию по математике. В твоих аккордах сейчас столько же страсти, сколько в налоговой декларации.       — Трисс, — предупреждающе сказал Лютик.       — Рен, детка, не слушай этого зануду, — подмигнула она Ренфри. — Твой фальцет на «try you on» — это именно то, что заставит домохозяек покраснеть, а их мужей — выключить звук. А ты, Эсси? — Трисс наклонила голову набок. — Тебе не кажется, что наш маэстро сегодня слишком уж… — она сделала паузу, подбирая слово, — целомудренно агрессивен? Может, тебе стоит помочь ему найти правильный ритм?       Воротник камзола вдруг стал ему мал.       — Трисс, — процедил он снова. — Иди попей кофе. Или позвони Фольтесту. Или Йеннифэр. Только перестань превращать мою репетицию в филиал исповедальни.       — О, я уже ухожу, — Трисс ничуть не обиделась, и, подхватив свой планшет, направилась к выходу. Ренфри смотрела на то, как покачиваются ее бедра.       Эсси смотрела на море — волны покачивались за окном, совершенно равнодушные к происходящему. Солнце играло на ее золотистых волосах, и вдруг Лютику показалось, что она где-то не здесь, что она даже не слышала ни пения Ренфри, ни подколок Трисс. Только шум волн, подходящих так близко к порогу ее Голубого дома.       — Шани, — почти умоляюще сказал Лютик. — Пожалуйста. Твоя очередь.       Шани вздрогнула, подошла к стойке, поправила край своего скромного кардигана и посмотрела на него с такой искренней тревогой, что он отвел глаза.       — «Je t’aime», — прошептала она, скорее себе, чем ему. — Лара Фабиан.       Лютик кивнул и коснулся клавиш — уже очень осторожно.       Шани закрыла глаза. Нежный и чистый голос поплыл по студии, заполняя пространство.       — D'accord, il existait…       Она пела о любви, которая не просит, не требует и не прячется, и в ее исполнении эта песня звучала как молитва человека, который стоит на коленях перед алтарем, зная, что ответа не будет. Лютик закрыл глаза — это было как холодный компресс на воспаленный мозг. Он играл, и впервые за утро его пальцы не дрожали, но даже в этой песне он слышал эхо своей катастрофы.       — Je t'aime, je t'aime…       Эсси все еще смотрела в окно на море. Внутренняя музыка заглушила внешнюю — океан забирал картины, поглощал мысли, почти баюкал голосом Шани, смывая с души вчерашние тревоги… Будто ничего правда не было. Сон в летний жаркий полдень — как в летнюю ночь у Шекспира, только под солнцем.       Она правда приехала сюда не ради этого. Она приехала петь; если не победить — то засветиться. Заводить романы было последним, что она планировала, и до сих пор это казалось… чем-то вроде приятного бонуса. Вишенка на торте. Теперь она заигралась, и чтобы не потерять все, пора было закругляться, но делать это красиво. Продолжать играть роль, поднимать рейтинги — то, что случилось, могло сыграть на руку, добавив нужную искру. Наконец, эта влюбленность невероятно вдохновляла — песни рождались внутри одна за другой, пока набросками, но так часто и легко, как никогда.       — Эсси, ты все еще здесь?       Собственное имя заставило ее вздрогнуть, и, словно просыпаясь от сна, Эсси обернулась к Лютику.       — Вставай к микрофону, если не уснула от созерцания горизонта, — он дернул подбородком, указывая направление. — Хотя, честно говоря, я сомневаюсь, что после вчерашнего… провала… ты вообще в голосе.       Ах, точно, они же друг на друга злятся.       Грациозно поднявшись и оставив гитару на подоконнике, Эсси подошла к микрофону.       — Я в голосе, — отрезала она, мгновенно включаясь в роль. — А вы, кажется, не в настроении.       — Прошлые успехи не гарантируют нынешних, — Лютик с шумом захлопнул крышку рояля, не собираясь аккомпанировать. — Вчера ты выдала сырой и несбалансированный звук. Ты не держишь опору, когда пытаешься изображать драму. Это выглядит дешево.       Ренфри за его спиной выпрямилась на пуфе.       — Если вам не хватает технических данных, посмотрите учебник, — ледяным тоном ответила Эсси. — В этой песне важен смысл, который вы, видимо, перестали улавливать за нагромождением собственных амбиций.       — Смысл? — Лютик вскочил, обходя рояль, и навис над ней, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Ты ставишь себя выше материала. Ты любуешься своим тембром вместо того, чтобы транслировать идею. Ты путаешь самовыражение с самолюбованием.       — А вы не видите прогресса, потому что ослеплены собственным эго, — она не отступила ни на сантиметр. — Вы требуете от меня правды, но когда я ее даю — называете это провалом. Может, проблема в том, что вы боитесь услышать в моем голосе то, чего не можете достичь сами?       В студии стало неестественно тихо. Даже кондиционер словно стал работать тише. Ренфри и Шани переглянулись; это уже не было похоже на обычное рабочее замечание.       — Смелое заявление для девчонки, которая еще не видела сцены больше этого зала, — Лютик сузил глаза. — Пой. Без музыки. Прямо сейчас. Докажи, что в твоих словах больше веса, чем в твоих капризах. Если сорвешься на середине — выйдешь вон и вернешься, когда научишься уважать профессию.       Вот как, да?       Эсси закрыла глаза, но тут же открыла, вспомнив совет матери — смотреть на сцену. Чтобы не отвлекаться на лица, уставилась в пространство между Ренфри и Шани. Внутри все еще колыхались морские волны.       Перед собственной песней было немного стыдно — она сочинила нежную композицию, светлую, а вчера намеренно… как будто испачкала. Ощущение было такое, словно сама сшила какую-то красивую вещь, и сама же извозила в красках — не в грязи, но все равно испортила, и теперь хотелось извиниться.       — Один говорит — здесь не время любить: прячься…       По студии прокатилась волна арктического холода, смешанного с кристальной чистотой.       Эсси пела идеально. Отстраненно-безупречно — каждая нота звучала, как падающая капли в пустой пещере. Никакой грязи или дешевой драмы — она взяла ноту с такой хирургической точностью, что Лютик, застыв у рояля, не мог найти ни одной зацепки, чтобы ее перебить.       Никакой хрипотцы, никакого вызова, никакой ночной тени… она выпевала каждый слог так бережно, будто это были лепестки роз, лаская губами звуки.       Шани замерла, перестав жевать колпачок ручки.       — …а другой говорит: здесь нет стен и дверей…       Если бы Лютик сейчас сказал «грязно» или «фальшиво», это прозвучало бы как бред сумасшедшего. Она была совершенна. Он искал, за что зацепиться — за неровный ритм, за плохую дикцию, за излишнюю манерность — но зацепиться было не за что… и он не выдержал, на второй строчке резко бросившись к роялю.       Сложная и намеренно ломаная импровизация в низком регистре — перетянуть внимание на себя, создать звуковой хаос и заставить Эсси сбиться.       Эсси напряглась всего на секунду. Расширила глаза — значит, теперь он перешел к грязным приемам?       Нет уж. Она сама сочинила эту музыку. Это была ее музыка и мелодия играла у нее внутри, и ей не нужно было чужое сопровождение.       — От земли до неба мы находились в храме…       Она не стала петь громче, пытаясь перекричать агрессивный аккомпанемент — пела вдоль его ударов, искусно проскальзывая между диссонансами, как морская пена обтекает острые скалы.       Лютик увеличил темп, вплетая в левую руку сложный рваный рисунок, который должен был сбить ее с толку.       Эсси смотрела сквозь него.       — Тебе говорят: ты рожденная ползать — не верь…       На словах «не верь» ее голос зазвенел с такой силой, что струны рояля отозвались сочувственным гулом.       Ренфри подалась вперед, сжимая кулаки.       Импровизация Лютика начала звучать суетливо и жалко на фоне этого ледяного абсолютного спокойствия. Он словно пытался создать шторм, когда Эсси сама была океаном.       — И когда прилечу к тебе, наконец-то, утренним… — она взяла паузу ровно там, где он ожидал продолжения, заставив аккорд провалиться в пустоту.       Грязный прием обернулся против него самого. Он не сбивал ее — он лишь создавал темный фон, на котором ее голос сиял еще невыносимее.       — …мне здесь не место…       С такой обезоруживающей детской искренностью… она не играет, подумал Лютик. Она чувствует это прямо сейчас. И что он делает? Он, великий продюсер, пытается уничтожить то, что должен был боготворить — чистый неразбавленный талант.       Вся злость рассыпалась в прах и он резко убрал руки от клавиш — последний диссонирующий аккорд так и остался нерожденным. Гул струн медленно затихал, оставляя Эсси в звенящем одиночестве.       — И всегда наши грустные песни… — начала она припев. Голос окреп, наполняясь той самой молочной густотой, о которой пелось в строках.       Лютик снова не выдержал и медленно опустил пальцы на клавиши, но на этот раз касаясь так нежно, будто это были ее запястья. Вместо хаоса и низких регистров из-под его рук потекла невероятно светлая мелодия — он словно выстраивал вокруг ее голоса хрустальный купол, подсвечивая каждую ноту и бережно подхватывая там, где она шла на взлет.       Это больше не была дуэль. Это была молитва.       — Я говорю, как я сильно скучаю…       Мягко, тепло, заполняя всю студию чувством подлинной тоски. Эсси могла в этот момент посмотреть на Лютика, но взгляд лучистых звездных глаз был устремлен в пространство. Она ни на кого не смотрела. Она никого не видела — или видела того, кого представляла в своих мыслях. Или просто море.       Будто не она вчера почти целовала этот микрофон, когда пела Kuchizuke — настолько чисто теперь звучало каждое слово. Ласкающе-звонко, тихо, нежно…       — Иначе тебя сломают — и не их вина…       На субтоне, со спокойным принятием неизбежного, будто она шептала это предупреждение самой себе, забыв о микрофоне и слушателях: мир устроен так, что красоту ломают, и это просто закон природы, а не чей-то злой умысел…       Лютик едва касался струн, создавая лишь призрачное эхо ее слов. Шани и Ренфри сидели неподвижно, как оглушенные.       — Отчаянные мы и дерзкие: какие мы — такие и демоны…       С легким и почти неуловимым акцентом на согласных, с вибрирующей глубиной — и все еще невыносимо ласково: она признавалась в наличии демонов так нежно, будто это лучшее, что у нее есть. Что у них есть.       На секунду Лютик сбился с ритма — пальцы замерли над клавишами, прежде чем снова коснуться в тихом дрожащем созвучии. Часть его хотела перестать играть, остановить ее, но другая часть — гораздо большая — хотела слушать. Слышать. Играть и становиться частью этой песни.       — Это не регги… это не я…       С легким недоумением, почти с улыбкой — не на лице, в голосе. Голос звучал настолько чисто, будто исходил не из гортани, а из самой тишины. Каждая нота — как капля, падающая в идеальный штиль.       — Это не…       Как поцелуй в пространство — последняя нота растаяла в воздухе, в студии воцарилась такая тишина, что стал слышен шелест прибоя за окном.       Лютик не убирал рук с клавиш, глядя на ее отражение в лакированной крышке инструмента — размытый силуэт в свете софитов.       — Эсси… — прозвучало это почти испуганно. Он осекся, прочистил горло, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие профессиональной дистанции, но маска не натягивалась. Маска треснула окончательно.       Эсси наконец посмотрела на него — казалось, впервые за это утро.       — Если ты… — он сделал паузу, подбирая слова, которые не звучали бы как капитуляция, но в итоге просто сдался. — Если ты споешь это завтра именно так… без попыток понравиться, без этого чертового шоу… Ты уничтожишь их всех. И меня в первую очередь.       Ренфри вдруг резко встала, бросила быстрый колючий взгляд на Лютика, затем на Эсси, и, ничего не сказав, направилась к выходу. Шани шмыгнула носом, поспешно вытирая глаза рукавом кардигана, и тоже начала собирать вещи.       Эсси тонко улыбнулась. На секунду ей захотелось извиниться — после песни внутри стало так тихо и спокойно, что не осталось даже раздражения — но она все-таки передумала. Она приехала сюда не для этого — это утверждение становилось почти мантрой.       — Кажется, минуту назад вы говорили о дешевой драме, — тихо сказала она. — Значит, это уже звучит… не дешево?       Лютик медленно обернулся. Ренфри уже была у двери, задерживаясь лишь на долю секунды, чтобы уловить финал этой стычки; Шани, застыв с сумкой на плече, испуганно переводила взгляд с него на Эсси. Нельзя было позволить девчонкам увидеть, как глубоко его задели.       — Именно, — сухо ответил Лютик. — Минуту назад это была дешевая драма. А сейчас… сейчас ты просто научилась пользоваться реквизитом. Хороший артист знает, когда нужно включить искренность, чтобы зритель потянулся за платком. Поздравляю, ты нашла нужную кнопку, но не обольщайся — завтра в свете софитов это может прозвучать как обычная пустота, если ты не добавишь техники.       — Значит, я добавлю техники, — Эсси пожала плечами, и вдруг сузила глаза. — Добавлю так… что само море запоет мне в унисон.       На его лице промелькнула тень почти восхищенной усмешки.       — Море — коварный напарник. Оно не прощает фальши и забирает тех, кто не умеет плавать в глубокой воде.       — Я умею плавать, — в тон ему усмехнулась Эсси. — Если вы увидите во мне фальшь…       — Тогда я не буду тебя спасать, — перебил Лютик, шагнув к ней и останавливаясь так близко, что Эсси почувствовала запах его дорогого табака и едва уловимый аромат парфюма. — Я оставлю тебя одну. Я велю звукорежиссеру убрать все, кроме твоего микрофона — ни бэк-вокала, ни подложки, ни моего рояля. Ты останешься один на один с многомиллионной аудиторией в тишине, и это будет твой триумф или твоя публичная казнь.       Вместо испуга Эсси охватил азарт. Одна в тишине? С аудиторией? Это правда могло все сломать, но если бы у нее получилось…       — Сделайте это, — сказала она. — Оставьте мне только один микрофон.       Она серьезно?..       Лютик замер, глядя в эти огромные голубые глаза. Он ждал возмущения, страха, попытки сторговаться или хотя бы тени сомнения, а она… она с готовностью шагала к краю пропасти. Он-то знал, что такое прямой эфир — это живое чудовище, которое сжирает опытных артистов, стоит им на секунду потерять концентрацию, а эта девчонка, которая еще вчера пряталась за гитарой, сейчас сама выбивала из-под себя последнюю опору.       — Ты понимаешь, что просишь? — его голос стал тихим и неестественно спокойным. — В этой тишине будет слышно все. Если у тебя дрогнет голос на полтона — это будет звучать как скрежет металла по стеклу. Зритель не прощает такой наготы. Они приходят за шоу, а ты хочешь оставить их в вакууме.       — Но если голос не дрогнет и я буду петь идеально…       Лютик на мгновение зажмурился, будто от резкой вспышки света, представляя это: темная сцена, один тонкий луч прожектора и этот голос — без костылей, без спецэффектов, без его спасительного рояля. Нагая правда в прямом эфире.       — Тогда ты станешь легендой этого шоу еще до финала, — тихо закончил он за нее. — Но если ты сорвешься…       — Я не сорвусь, — уверенно сказала Эсси.       — Я не смогу нажать «стоп», — предупредил ее Лютик.       — Если бы вы это сделали, я бы не простила ни вам, ни себе, — отрезала она. — Я или облажаюсь и уеду домой, или спою так, что все будут плакать от восторга. Можете считать это самолюбованием.       Не сказав «до завтра» или что-то вроде того, она подхватила гитару, легкой походкой покидая студию.