Талант

      Лютик сидел в своем автомобиле, припаркованном на кромке набережной, куда не долетал шум финальной суеты павильона. Двигатель молчал, окна были опущены, и салон постепенно наполнялся запахом соли и остывающего асфальта. На заднем сиденье валялся винный бархатный пиджак — он остался в одной рубашке с расстегнутым воротом, и ночной бриз холодил липкую от грима кожу.       В темной воде вместо звезд он видел ее глаза.       Это было страшно. По-настоящему, до дрожи в коленях страшно. Лютик, съевший пуд соли в шоу-бизнесе, знавший все сценарии наперед, впервые в жизни почувствовал себя зрителем, у которого выбили почву из-под ног. Она вышла туда одна. Без его спасительных аранжировок, без его советов, без брони из звука. Она просто разделась перед миллионами — эмоционально, вокально — и… и победила.       Он узнал ее. Наверное, с самого начала узнал, просто осознавал все больше — он видел в ней себя. В этом упрямом взгляде, в этом ледяном спокойствии перед лицом катастрофы, в этом умении превращать собственную боль в чистейший бриллиант… Это был он, который когда-то давным-давно верил, что музыка может менять мир, пока не научился продавать ее по фунту за пучок.       Эсси была его вторым шансом. Его зеркалом. Только это зеркало было чище, звонче и, черт возьми, гораздо талантливее.       Лютик достал из бардачка помятую пачку сигарет, которую хранил на крайний случай, и щелкнул зажигалкой.       Он все решил еще там, в судейском кресле, когда Йеннифэр коснулась его руки, пытаясь вернуть в реальность. Реальность для него теперь была другой.       Он не позволит ей стать очередной выпускницей телешоу, которую забудут через три месяца после финала. Он не отдаст ее на растерзание лейблам, которые заставят ее петь бессмысленный поп-регги в розовых декорациях.       Он говорил Йен, что сделает ее самой счастливой, и теперь это не было пустой фразой. Это был бизнес-план, переплетенный с одержимостью. Он создаст под нее отдельный мир. Свой лейбл. Лучшие студии. Он выкупит ее контракт у канала, чего бы это ни стоило, и окружит её такой защитой, что ни один таблоид не посмеет пикнуть о «протеже».       А если она захочет — он наденет ей кольцо на палец, чтобы официально заявить свои права на это сокровище перед всем Континентом. Его репутация бабника? Плевать. С ней все будет иначе, потому что она — не очередная женщина в его списке. Она — его отражение. Его продолжение. Его музыка.       Она пела для него — он чувствовал это каждой порой. Она приняла вызов и победила его на его же поле.       И, конечно, она заберет его песню. У Лютика больше не оставалось ни тени сомнений. Внутри загорелось нечто забытое — предвкушение катастрофы, смешанное с эйфорией.       «Рубеж». Эта песня была его личным манифестом, дерзким ядовитым боевиком, который он привык выплевывать в микрофон с долей самолюбования и усталого блеска. Она была написана для стадионов, для его собственного голоса на грани хрипа и безупречного глянца, и когда Лютик отдавал эту песню — это было все равно что отдать кусок своей кожи.       Но он отдавал.       Лютик закрыл глаза, и воображение услужливо подсунуло картинку: Эсси у микрофона, пальцы на струнах гитары бьют рваный ритм, и вместо его привычного самоуверенного «я» в строках появляется ее «мы». Или… ее «ты».       Если она споет это так, как чувствует — с той самой отчаянной чистотой, в которой нет места шоуменству, — он действительно не сможет больше исполнять эту песню. Это будет звучать как святотатство. Как если бы она попыталась досказать его самую сокровенную исповедь, и у нее получилось бы лучше — а у нее получится. Эсси вынет из этой песни весь его пафос и оставит только оголенный нерв, и когда она закончит, он будет стоять в первом ряду и аплодировать собственному поражению. Репутация, хиты, гордость — все это сейчас казалось мелким по сравнению с возможностью увидеть, как его отражение (моложе, чище, смелее) справляется с его же демонами.       Эсси ставила условия, чтобы оттолкнуть его, ждала, что он пожадничает, что окажется обычным звездным эгоистом, для которого авторское право дороже искренности, но… не знала, что для Лютика высшая форма обладания — когда она спела бы его словами так, чтобы он сам начал верить, будто это написала она.       Прикрыв глаза, он представил себе заголовки. В ушах шорохом волн зазвучали шепотки в кулуарах. «Лютик отдал свой главный хит дебютантке? Она его приворожила? Она его разорила?».       Пусть говорят.       Он строил для нее пьедестал, на который сам уже не мог подняться, и если «Рубеж» станет ее триумфом, это будет значить, что его план сделать ее самой счастливой начал воплощаться самым странным и болезненным образом. Он будет завоевывать ее не кольцами (хотя и ими тоже, со временем), а вот этой готовностью отдавать все, что составляет его суть.       Облачко табачного дыма растаяло в соленом воздухе.       А придется ли ее вообще завоевывать? В привычном смысле этого слова — с охапками роз, серенадами под балконом и глянцевым блеском светских хроник?       Эсси — не те барышни, что коллекционировали его автографы на кружевном белье. Она не дурочка. Она услышит заветное слово «продюсировать» и либо вцепится в него мертвой хваткой, увидев в нем единственный социальный лифт из своего Голубого дома, либо…       …либо она могла сыграть в гордость и швырнуть это предложение ему в лицо только потому, что не хочет быть обязанной и становиться проектом, созданным по его лекалам. Она захочет остаться Эсси Давен, которая сделала себя сама.       Если сейчас он вывалит на нее все — контракт, студию, кольцо, — она сбежит. Она решит, что Лютик покупает ее талант, или, что еще хуже, ее саму.       Нет. Решено. Все это будет после шоу. Пусть сейчас она думает, что это игра, пусть верит в сценарий Йеннифэр, в этот их фальшивый роман для рейтингов, в его «минутное увлечение» — Лютику было нужно другое. Ему нужно было закрепиться у Эсси в голове. Стать тем самым голосом, который она слышит перед сном, и единственным человеком, чье мнение важнее, чем гул толпы. Стать для нее незаменимым, как часть ее творческого ДНК.       Щелчком Лютик отправил окурок в полет.       Когда Эсси споет его песню и заберет ее себе, она уже не сможет от него отмахнуться. Каждое слово, которое она будет выпевать, будет его меткой на ее душе. Она будет думать, что победила его в споре, но на самом деле… на самом деле она просто впустит его внутрь.       Он будет ждать, и, когда шоу закончится, софиты погаснут, контрактные обязательства превратятся в пыль и Эсси останется в тишине — Лютик придет и предложит ей жизнь, которую она уже не сможет представить себе без него.       В тот день, когда объявят победителя, он положит все к ее ногам.

***

@marina_sea: «Это просто магия. Эсси, спасибо за честность!»

@real_truth_show: «Лютик просто тащит свою новую пассию. Вся эта показуха без музыки — стопроцентная постановка для охватов».

@drama_queen: «Йен выглядит так, будто хочет отравить Эсси прямо в эфире. Любовный треугольник года! Запасаемся попкорном».

@lute_and_pearl: «БОЖЕ МОЙ, ВЫ ВИДЕЛИ, КАК ОН ЕЕ ОБНЯЛ?! Я плачу. Это самая красивая пара в истории ТВ».

@aglovale_fan_club: «Да ну, там все куплено».

@bard_soul: «Наконец-то голос, а не автотюн. Девочка с гитарой вынесла весь этот пафосный цирк ногами вперед. 10/10».

@anti_daven: «Типичная "не такая как все". Через неделю выйдет в перьях и со стразами, когда Лютику надоест играть в глубокий смысл. Пустышка в красивой обертке».

@oxford_music_critic: «Рискованный ход с акапеллой. Технически — безупречно, эмоционально — на грани фола. Давен — главный претендент на финал».

@secret_romance: «Инсайд из особняка: говорят, они не расстаются даже на репетициях. Лютик ради нее бросил всех своих моделей. Эсси — та самая, единственная».

      Эсси усмехнулась, прокручивая ленту комментариев. До сих пор почти не заглядывала — руки не доходили, после репетиций просматривала в телефоне только новости, и то мельком, но после первого эфира было бы преступлением не поинтересоваться, и все увиденное ей безумно понравилось.       Подумать только, у нее были хейтеры. Настоящие хейтеры! Кто-то настолько проникся, что даже зарегистрировал ник «anti_daven»! Это ни капли ее не расстроило — наоборот, это значило, что ее заметили. Что ей уделили время. Что она зацепила кого-то настолько, чтобы ее ненавидеть… хотя истинной ненавистью от комментариев пока не веяло. Так, стихийным раздражением.       И у нее были шипперы. У них с Лютиком. Это восхищало Эсси не меньше, хотя… если бы она была среди зрителей, а не участников, тоже непременно бы купилась на такую историю. В этом плане задеть было гораздо проще: они смотрелись чертовски красиво, у Лютика уже был огромный фан-клуб, так что Эсси рядом с ним не могли не заметить. Кто-то считал ее очередной фавориткой, кто-то явно завидовал, а кто-то искренне (или почти искренне) восхищался романтической историей, но вряд ли среди фанаток Лютика остались равнодушные.       — О, боги, ты все-таки залезла в это болото? — Ренфри бесцеремонно заглянула через плечо Эсси, щурясь на яркий экран. — «Пустышка в красивой обертке»… Хм. Если у тебя появились те, кто желает тебе сдохнуть в стразах и перьях — ты официально стала звездой. Добро пожаловать в высшую лигу, детка. Меня вчера назвали «вульгарной подделкой под рок-диву», и я собираюсь распечатать этот коммент и наклеить на зеркало.       — Неплохо, — хмыкнула Эсси. — А мой фаворит пока вот этот: «Акапелла? Она что, думает, мы в лесу у костра? Это музыкальное шоу, а не кружок самодеятельности для депрессивных подростков. Дайте ей бубен и отправьте обратно в деревню».       Ренфри хихикнула.       — Как вы можете так спокойно на это смотреть? — тихо спросила Шани. — Меня бы это… просто уничтожило. Прочитать о себе, что все куплено, или что ты чья-то пассия… Мне кто-то написал, что я «плакса без харизмы», и я проплакала полночи. А про тебя и Лютика… — она покачала головой. — Эсси, это же такое личное. Как они смеют превращать это в «инсайды из особняка»?       — Пусть, — уверенно кивнула Эсси. — Они смотрят это, как сериал. Когда ты смотришь сериалы, ты же не думаешь, что персонажи на самом деле все чувствуют? Вот и к нам такое же отношение, и это значит успех. Если тебе кто-то не нравится, ты просто проходишь мимо, но если ты строчишь комменты, это уже… не пустота.       Решение закруглить разрастающиеся чувства к Лютику только окрепло — пора было гасить это в зародыше. Ей повезло: изображать влюбленность было не нужно, изначально все было завязано на том, что она его отвергает, вот она и будет отвергать. Не слишком явно — иначе ее возненавидят, но играть влюбленность — дать очевидный повод сплетням, что она пробирается вверх через постель. Йеннифэр дала ей удивительный шанс продвинуться по грани, не вешаясь на Лютика, но и не показательно раня, и было бы преступлением этот шанс профукать.       Следующее выступление тоже было шансом — закрепиться. «Прячься» звучало нежно и лирически, и если она споет такую же песню — станет предсказуемой и скучной. Нужно что-то в ее стиле, но более… жесткое? И на этот раз с музыкой. Со спецэффектами.       Эсси уже знала, что это будет. Лютик мог возражать, но она была почти уверена, что он услышит — и сразу же сдастся.

***

      Холодное утреннее солнце озаряло стеклянную террасу особняка, дробилось в панорамных окнах и превращало море на горизонте в полосу расплавленного серебра. Эсси стояла у края, прижимая ладони к теплой керамической чашке. Ренфри и Шани, допив свой сок, уже направились к выходу, махнув ей на прощание, а она намеренно задержалась — побыть наедине с мыслями. Еще раз все взвесить. Внутри до сих пор все переворачивалось от вчерашнего триумфа, от победы, от того, что у нее были фанаты…       За спиной раздался тихий шелест автоматических дверей. Лютик остановился в паре шагов, облокотившись на перила и глядя туда же, куда и она — на искрящуюся воду. В простом черном худи и потертых джинсах он снова казался удивительно домашним, от него пахло свежим ветром и кофе, и Эсси отвела глаза.       — Читала утреннюю прессу? — пачка газет в эпоху цифровых технологий выглядели в его руках как изысканный анахронизм.       — Предпочитаю комментарии в соцсетях, — Эсси сделала глоток кофе. — Там интереснее. Узнаю о себе много нового. И о вас тоже.       Лютик коротко усмехнулся, и она поймала его взгляд в отражении панорамного стекла.       — Они могут писать что угодно. Это их работа — потреблять то, что мы им скармливаем, — он бросил газеты на столик рядом. — Но ты ведь понимаешь, что вчера ты всех напугала? Ты вчера победила меня, Эсси. На глазах у всей страны. Ты доказала, что тебе не нужны мои рояли и аранжировки — но ты понимаешь, что теперь ты абсолютно одна?       — Собираетесь забрать у меня музыкальное сопровождение на протяжении всего шоу? — Эсси вскинула бровь. — Бросьте, это станет скучно на втором же эфире.       Лютик на секунду опешил, а потом искренне расхохотался.       — Я тут пытаюсь спасти твою мятежную душу от одиночества на вершине Олимпа, а ты переживаешь о качестве плейбека? Нет, музыка у тебя будет. И свет будет, и чертова пиротехника, если ты того захочешь. Я не собираюсь тебя обескровливать. Наоборот. Я собираюсь дать тебе столько ресурсов, сколько ты сможешь переварить. Но ответь мне на один вопрос, раз уж ты у нас такая прагматичная…       Эсси вскинула бровь. Он подошел на полшага ближе, так что край его худи почти коснулся ее локтя.       — Почему ты так боишься признать, что вчера на сцене между нами произошло что-то, что не прописано в контракте? Ты ведь видела мое лицо на мониторах. Ты видела, как я на тебя смотрел. Это тоже часть шоу?       Ого, подумала Эсси. Даже так? Он серьезно? Он самоубийца? Он же ее не знает. Точнее… знает, но совсем недолго. У него нет гарантий, что она не начнет жаловаться на харрасмент, значит… он настолько в себе уверен? Или настолько ею увлекся?       Или недалеко камеры?       В любом случае, нельзя было позволять себе продолжать.       — Конечно, видела, — криво усмехнулась Эсси. — Вы были в ужасе. Или в шоке. А потом заявили, что меня ненавидите, потому что я вас уделала.       Лютик замер, будто переваривая услышанное, а потом медленно подался вперед, и его лицо оказалось совсем рядом с ее — так близко, что Эсси увидела золотистые искры в его зрачках и тонкую сеточку морщинок у глаз.       — Ты действительно думаешь, что я настолько мелок, чтобы ненавидеть тебя за талант? — его взгляд на секунду опустился на ее губы. — Да, я был в шоке, потому что впервые увидел кого-то, кто не боится стоять на краю бездны без страховки, и если ты называешь это частью шоу… что ж. Тогда ты — чертовски плохая актриса, потому что твои руки дрожали, когда ты опускала гитару. Я видел это на мониторе сверхвысокого разрешения.       — Знаете, — сказала Эсси, — у меня не то что руки дрожали, я после всего в своей комнате рыдала чуть ли не до истерики. Прямой эфир, зал в две тысячи человек, одна ошибка и мне конец… кто бы на моем месте был спокоен?       Лютик моргнул.       — Ты… Ты серьезно? Ты рыдала?       — Вы серьезно думаете, что нет? — Эсси приподняла бровь. — Это почти лестно.       — Черт, — Лютик опустил голову. — Прости. Я… я старый дурак. Я так привык к спецэффектам, что забыл, каково это — выходить туда в первый раз. Ладно. Ты победила. Снова. Давай свою идею для второго эфира.       — Спою на репетиции, — Эсси допила остатки кофе. — Рен с Шани уже ждут. Идемте?

***

      Сегодня море было беспокойным: свинцовые волны с белыми гребнями разбивались о волнорезы далеко внизу. Ренфри сидела на высоком барном стуле у окна, лениво перебирая струны бас-гитары. Шани, свернувшись калачиком в кресле-мешке, что-то сосредоточенно писала в блокноте.       Лютик прошел мимо них к пульту, бросил газеты на столик, сел в кресло звукорежиссера и рывком придвинул к себе микрофон обратной связи.       — Начинаем. Эсси, на исходную. Покажи мне, ради чего мы сегодня пропустили нормальный завтрак.       Эсси подошла к микрофону. Перед ней за стеклом бушевало море, и словно в тон ему она резко ударила по струнам. Ренфри тут же подхватила ритм на басу — низкие звуки заставили панорамное стекло студии мелко вибрировать.       — Так блестит вода, когда лунный луч превращает ее в сталь… — на низких грудных тонах, почти шепотом, подчеркивая согласные.       Шани отложила блокнот, завороженно глядя на подругу. Лютик резко выпрямился в кресле.       Та самая песня? Он уже слышал это, слышал эту четкую ненависть в каждом слове, от чего по коже бежали мурашки — и сейчас ненависть была той же. Четкой, острой, отточенной…       Он резко подался к микрофону обратной связи — прервать ее, остановить эту вивисекцию, которую она проводила над собой (и над ним), но музыка держала оковами.       Голос Эсси в мониторах становился плотнее, обрастая обертонами. Лютик не сводил с нее глаз, но видел не залитую солнцем террасу, а тени ночной диспетчерской.       — Так звучит война, как тысячи ртов, распахнутых в новый гимн…       Фейдеры под его пальцами дрожали — или дрожали его руки? Он знал каждое следующее слово и ждал их, как удара плетью.       — Тень любви принимает тебя в плен… — Эсси почти выплюнула это, и Лютик невольно отшатнулся от пульта. Она уделала его вчера и препарировала его сегодня.       — Так встает на твой след охотник с глазами, горящими, как свеча…       Охотник. Он ведь именно так себя и чувствовал все это утро — все это время! — выслеживающим, просчитывающим, ждущим момента, когда она оступится и упадет в его объятия (или в его контракт). Эсси будто видела его насквозь.       И сейчас…       Лютик напрягся той самой тетивой тисового лука, о котором она пела. Сейчас будет финал. Тот самый удар по струнам — и ярость станет…       — Все, что не убивает меня, делает меня светлей!       Шани беззвучно ахнула.       Лютик наконец нажал на кнопку связи, но рука бессильно соскользнула — он не мог ее прервать, и лишь когда последние аккорды начали гаснуть, заговорил в микрофон.       — Хватит, Эсси. Достаточно. Ты хочешь, чтобы во втором эфире они увидели это? Хочешь показать им свою ненависть? — он медленно встал из-за пульта. — Ты понимаешь, что после этой песни… пути назад к «милой девочке с гитарой» уже не будет? Ты сожжешь этот образ дотла.       — Разве это плохо? — Эсси встряхнула волосами. — Я могу быть разной.       — Нет, — Лютик горько усмехнулся, засунув руки в карманы худи. — Это не плохо. Это чертовски опасно. Для рейтингов это — золото, для Йеннифэр это — красная тряпка, а для тебя это значит, что ты только что подписала приговор своему спокойствию. Если ты споешь «Светлей» с тем драйвом, который я сейчас слышал, они вцепятся в тебя зубами. Ты станешь их главной мишенью. Тебе не простят такую искренность.       — Отлично, — оскалилась она. — Тогда я точно это спою.       Лютик лишь молча кивнул, признавая ее право на это самоубийственное величие, и резко переключился на остальных.       Ренфри досталась песня «Bring Me To Life», и когда она взяла первые ноты, вульгарность, о которой писали хейтеры, мгновенно превратилась в готическую мощь. Лютик заставил ее убрать лишний пафос, оставив только сырой первобытный драйв.       Для Шани выбор пал на «I'm with You», но в пронзительной, почти лишенной инструментов версии. Лютик отобрал у нее все: барабаны, гитарный шум, оставив только голос и пустоту. Шани пела о мосте, о дожде и о поиске кого-то родного так, что у Эсси на глаза даже набежали слезы.       Подруги становились конкурентками. Достойными, опасными конкурентками — они и раньше ими были, но до сих пор Эсси не осознавала этого в полной мере. Теперь — осознала, но… если бы она проиграла кому-то из них, это было бы не обидно. Обидно проиграть тому, кто хуже, а они были равными.       Наконец Лютик выключил пульт. В наступившей тишине шум моря за стеклом показался оглушительным.       — Три разных способа выжить, — негромко произнес он, не глядя на девочек. — Ярость, Одиночество и… — он на секунду замолчал, поймав в отражении стекла взгляд Эсси, — и Свет, который выжигает глаза. Идите.       Подхватив свои газеты, он первым вышел из студии.

***

      Расплавленное тяжелое солнце медленно опускалось в воду, окрашивая горизонт в цвета перезрелого персика и жженого сахара. В воздухе еще дрожало дневное тепло, но с берега уже тянуло первой предвечерней прохладой, пахнущей солью, сухой травой и йодом.       Эсси стояла на краю каменистого выступа. Волны внизу лениво лизали валуны, оставляя тут же тающее кружево белой пены. Как всегда, она пришла к морю — на этот раз, чтобы поделиться триумфом, и думала, что будет одна, но за спиной раздались шаги.       Частично Эсси ощутила дежавю.       Лютик остановился в паре шагов. Все еще домашний, только худи сменил на тонкий черный джемпер. Рукава были закатаны до локтей, и Эсси невольно отвела глаза, хотя хотелось смотреть.       — Сентябрь всегда лжет, — произнес он. — Кажется, что лето никогда не кончится, а через пять минут налетает шторм, и все… холод, серость и голые камни.       — Пока что тепло, — осторожно сказала Эсси.       Лютик кивнул.       — Я слушал твою запись еще трижды после репетиции, — тихо сказал он, глядя, как солнце касается кромки воды. — И я понял, почему ты так оскалилась. Ты не боишься, что они вцепятся тебе в зубы. Ты боишься, что если они этого не сделают… ты сама не будешь знать, что делать с этой свободой.       — О чем вы? — спросила Эсси.       — О том, что ты строишь свою личность на сопротивлении, — он сделал полшага к ней, сокращая дистанцию до предела. — Пока Йеннифэр давит на тебя своими сценариями, пока я лезу к тебе с аранжировками и советами, пока хейтеры в сети плюют ядом — ты чувствуешь себя живой. У тебя есть враг. У тебя есть стена, которую нужно пробить. А теперь представь: ты выходишь, поешь «Светлей», и они… замолкают. Тебя больше никто не тянет за ниточки. Сценарий сожжен, я повержен и отодвинут в сторону. Ты стоишь на сцене — абсолютно свободная — и вот тогда наступит тишина. И ты боишься, что эта свобода окажется пустотой. Что если у тебя забрать эту борьбу со мной, с системой, с образом «милой девочки» — ты сама не будешь знать, кто ты такая на самом деле.       Эсси коротко фыркнула.       — Простите, но вы что, умеете читать мысли?       Лютик замер, так и не донеся руку до парапета, и отвел взгляд на воду.       — Туше, — качнул он головой. — Кажется, я снова заигрался в великого ментора. Привычка. Издержки профессии — везде искать двойное дно, даже там, где человек просто хочет спеть хорошую песню. Значит, никаких экзистенциальных кризисов? Просто песня, просто сцена и просто желание уделать нас всех?       — Не просто песня, — на губах Эсси расцвела мечтательная улыбка. — Это… о том, чего я не видела, но это живет во мне. В моей крови. Эта война.       В тишине было слышно лишь то, как волны бьются о камни.       — Шаэрраведд, — наконец тихо, почти одними губами произнес Лютик. — Конечно. Белая Роза.       Эсси еле заметно кивнула.       — Я помню, как дрожали руки у отца, когда он смотрел те кадры с площади перед дворцом. И я помню, как по всем каналам крутили стихи Аэлирэнн, когда ее уже не было в живых, — он горько покачал головой. — Теперь я понимаю, почему ты так поешь.       — Да, — Эсси наконец посмотрела на него. — Потому что я ненавижу их. Тех, кто… был там. Хотя меня там не было и я этого не видела, но родители… бабушка… это всегда было со мной. И будет. И я буду это петь, даже если вы выключите мне звук и свет.       — Что ты, — Лютик облокотился на парапет рядом с ней. — Напротив. Я сделаю так, чтобы тебя услышал каждый, кто захочет слушать.       Он был так близко, что Эсси ощущала исходящее от него тепло. В голову полезли совершенно неуместные воспоминания о том поцелуе на берегу, и она снова отвела глаза. Да, это было хорошо. Да, ей хотелось еще. Да, больше этого не должно было быть.       — Я пойду, — сказала Эсси. — Холодает. Не хочу простудиться.       Не дожидаясь ответа, она развернулась и зашагала прочь.