Талант

      За окнами расстилалось море — бесконечное, стальное, сливающееся на горизонте с белесым небом. В стеклянных поверхностях окон отражались темные матовые панели звукоизоляции, сплетения черных кабелей и хромированные стойки микрофонов.       На столе рядом с микшерным пультом стояла огромная плетеная корзина с белоснежными лилиями.       Лютик замер в дверях, уставившись на это странное и несанкционированное дополнение к интерьеру.       После того как вчера на берегу Эсси буквально ускользнула у него из-под носа, оставив наедине с гулким прибоем, он чувствовал себя выпотрошенным. Она раз за разом умудрялась пробираться ему в душу все глубже, но если до того срыва на рояле провоцировала и завлекала, то теперь словно возвела вокруг себя невидимую стену из профессионализма и вежливой отстраненности. Лютик ждал того самого взгляда из-под ресниц, случайного касания плечом у пульта, лукавой интонации в голосе, но Эсси приходила на репетиции вовремя, пела чисто, слушала замечания и уходила.       Это было правильно. Это было разумно. Йеннифэр была в восторге: их официальная легенда работала идеально — зрители видели безнадежно влюбленного мэтра и холодную неприступную дебютантку. Это давало рейтинги, это спасало их карьеры от скандала о харассменте, это держало шоу на плаву.       Но Лютика это убивало.       Его задевало до глубины души, что она действительно справляется. Что ей, судя по всему, не нужно было делать над собой усилие, чтобы не касаться его руки. Неужели то, что случилось на рояле, было для нее лишь удачным вокальным экспериментом? Неужели она могла так легко выключить это электричество, которое едва не испепелило их обоих?       Он смотрел на нее и злился на самого себя — он же сам ее остановил. Он сам взывал к разуму, а теперь ненавидел каждую секунду этой тишины. Хоть бы раз оступилась, хоть бы раз покраснела, когда он подходил поправить микрофон — но Эсси была безупречно профессиональна.       А теперь эти проклятые лилии.       Но с чего он, собственно, взял, что это ей?       Мир не вращался вокруг Эсси Давен, как бы его собственная орбита ни была привязана к ее гравитации. В этой студии пели и другие. Ренфри, чья агрессивная сексуальность и колючий драйв собирали не меньше восторженных воплей в сети. Или Шани — светлая, искренняя, с тем самым взглядом соседской девчонки, в которую влюбляются раз и навсегда.       Лютик тряхнул головой, отгоняя наваждение. Его самомнение сыграло с ним злую шутку: он так привык считать Эсси единственным сокровищем этого шоу, что автоматически приписал любое подношение на ее счет.       Шани. Это точно для Шани. Лилии — это в ее стиле. Чистота, невинность, вся эта цветочная чепуха… Или Ренфри? Может, какой-нибудь безумный фанат решил, что колючей розе нужны восковые сестры?       Ему жизненно необходимо было, чтобы это оказалось правдой. Если цветы предназначались не Эсси, значит, его крепость все еще стоит. Значит, она не принимает дары от других, пока он, как последний дурак, держит дистанцию.       Лютик осторожно, стараясь не помять лепестки (вдруг все-таки для Шани? обидно будет), потянул карточку на себя. Золотой вензель «А» на конверте насмешливо блеснул под лампами студии. Вскрыв конверт с быстротой карточного шулера, он лихорадочно пробежал глазами по строчкам.

«Девушке, которая не побоялась остаться одна под софитами. Твой манифест был прекрасен, Эсси. Яхта "Альба" ждет ту, кто рождена летать. В субботу после эфира. Агловаль».

      Мир Лютика, едва успевший обрести равновесие, с грохотом рухнул обратно в бездну.       Все-таки ей.       Рождена летать. Какая дешевая предсказуемая метафора.       То есть, пока Лютик мучился, держа дистанцию после рояля, пока дрожал за каждую ее ноту в эфире, пока думал, как после шоу выстроит ей все возможное — этот павлин просто наблюдал, а теперь присылает лилии?       — Доброе утро, — раздался за спиной мелодичный голос Эсси. — Вам прислали цветы?       Лютик вздрогнул, едва не выронив смятый конверт, и обернулся к ней. Эсси стояла в дверях, щурясь от яркого утреннего света. В простой майке и свободных брюках, без грима, она выглядела слишком… настоящей.       Первой мыслью было — соврать. Сказать, что это цветы для Шани или подарок от тайной поклонницы ему самому — в конце концов, он Лютик, ему присылают и не такое. Спрятать карточку, усмехнуться своей фирменной маской ловеласа и перевести тему на партитуру «Светлей». Это было бы профессионально. Это сохранило бы остатки его достоинства.       Но ложь застыла на языке, горькая и сухая, как пыльца этих проклятых лилий.       После того, что было между ними, после того, как он вчера прилюдно, перед миллионами, признался, что ненавидит ее за ее правоту… Любая ложь сейчас прозвучала бы как капитуляция.       — Нет, — он сделал шаг в сторону, открывая ей вид на корзину. — Не мне.       Белоснежные бутоны на фоне черного пластика казались чем-то средним между триумфальным венком и издевательством.       — Твои поклонники перешли к активным действиям, — Лютик протянул ей карточку, удерживая двумя пальцами, словно ядовитую змею. — Поздравляю. Ты ведь этого хотела, когда выходила на сцену без моей защиты? Чтобы тебя заметили и оценили по достоинству.       Эсси уставилась на корзину. Потом перевела взгляд на него. Потом на карточку, но брать не спешила. Лютик готов был поклясться, что видел, как в ее глазах отражается стальное море.       — Лилии, — произнесла она без восторга. — Тяжелый запах. От него кружится голова.       — Агловаль считает иначе, — Лютик все-таки вложил конверт ей в руку почти насильно. — Он считает, что ты рождена летать. И приглашает тебя на свою яхту. В субботу. Сразу после того, как ты споешь «Светлей» и, вероятно, снова заставишь всех плакать.       Эсси перечитала написанное, приподняв брови. Лютик отступил на шаг, упираясь поясницей в холодное стекло окна.       — Скажи мне, — прищурился он. — Ты поэтому так легко приняла мой «стоп» неделю назад? Знала, что свято место пусто не бывает? Что пока твой наставник мучается этическими кодексами, кто-то просто пришлет курьера?       Это было несправедливо. Это было мелочно. Но Лютик сейчас не был великим артистом — он был мужчиной, он неделю держал себя в ежовых рукавицах, боясь разрушить ее карьеру одним лишним касанием, и теперь видел, как плоды его воздержания пожинает другой.       Медленно до еще сонной Эсси доходило, что вообще произошло, и это казалось каким-то абсурдом. Агловаль решил за ней ухаживать? Меньше всего она ожидала этого от него. Она не считала, что останется без внимания — на шоу было много ярких девушек, но она была одной из самых заметных. Филиппа, Тетра и Францеска своей красотой скорее отталкивали, как ядовитые цветы: смотреть можно, трогать нельзя. Такими были и участницы «Aen Seidhe». Эсси на их фоне не меркла, но выглядела проще и тем самым привлекала, а после того выступления — тем более… но она думала, это будет кто-то вроде Эскеля. И вдруг — Агловаль. Лилии. Яхта.       И ревнующий Лютик.       И… он что… ее обвинял?       — Вы вообще нормальный? — вырвалось у Эсси прежде, чем она успела вспомнить о субординации. — Вы себя слышите?       Лютик замер, осекшись на полуслове.       — Нормальный? Я неделю хожу по струнке! Я превратил свою жизнь в добровольную пытку, чтобы не дай бог не скомпрометировать тебя перед Йен или камерами. Я… я чуть с ума не сошел, пока ты пела в тишине! А теперь я прихожу в свою студию и вижу, что пока я строил баррикады, Агловаль просто припарковал здесь свою оранжерею! — он ткнул пальцем в сторону лилий. На рукаве остался отчетливый оранжевый след от пыльцы.       — Меня? — Эсси швырнула карточку на рояль, быстро оглянулась и понизила голос. — То есть, за свою репутацию вам ни капли не страшно? Вы самоубийца?       …черт.       Лютик посмотрел на закрытую дверь студии, затем на камеры, притаившиеся под потолком (пусть сейчас и выключенные, но все равно зловещие), и только потом — снова на Эсси.       Она была права. Он вел себя как мальчишка, устраивающий сцену ревности на глазах у всего штаба шоу талантов.       — Возможно, — признал Лютик. — В этой индустрии выживают либо роботы, либо те, кому плевать на высоту падения. Я, кажется, застрял где-то посередине.       — Зато мне не плевать, — прошипела она. — Я еще даже нормально не поднялась, так что давайте работать. И кстати, я терпеть не могу лилии, у меня на них аллергия. Хорошо, что окно открыто, а то я бы уже чихала. Может, это и не ухаживание никакое, а покушение.       Не глядя на Лютика, Эсси отошла к микрофону.       Весь пафос Агловаля разбился о сухую медицинскую реальность.       — В духе нашего шоу, — усмехнулся Лютик. — Убрать конкурентку цветочной пыльцой — это тонко. Йен бы оценила масштаб интриги.       Решительно поднявшись, он подхватил корзину и, стараясь не задеть лепестки, потащил к двери. Эсси глянула в его сторону с искренней благодарностью — сама подходить к цветам она бы побоялась.       — Эй, Марк! — крикнул Лютик в коридор какому-то пробегавшему мимо стажеру. — Забери это. Поставь в столовой или отдай охране на КПП. У Давен на них аллергия, а нам нужен чистый голос, а не красные глаза в кадре. Живо!       Вернувшись, он с грохотом захлопнул дверь и подошел к пульту, но не сел, а оперся о него спиной, глядя на Эсси. Она стояла у микрофона, проверяя стойку.       — Значит, лилии — это орудие убийства, — негромко сказал Лютик, крутя в руках карандаш. — Буду иметь в виду. А то я уже почти поверил, что ты оценишь этот жест широкой души.       Эсси так красноречиво хмыкнула, что ему окончательно полегчало. Он помолчал, делая вид, что изучает настройки эквалайзера, а потом как бы между прочим добавил:       — И что же тогда… не покушение? Если не лилии, то что? Просто хочу знать на будущее, чтобы случайно не отравить главную надежду этого сезона чем-нибудь… неуместным.       Эсси зависла. С одной стороны, было необходимо держать дистанцию. С другой… он очень мило ревновал. Абсурдно, нечестно, но мило, и то, как спрашивал, что ей нравится — тоже звучало мило… подумать только, год назад она просто восхищалась им на экране, а сейчас он упрекал ее за то, что ей дарили цветы, и пытался узнать, что мог бы подарить ей сам.       Кто бы на ее месте сдержался?       — Тюльпаны, — помолчав, сказала Эсси. — Розовые. Звучит банально, но они нежные и приятно пахнут.       На лице промелькнуло странное выражение — смесь облегчения и грусти. Тюльпаны. Розовые. Это было так… по-человечески. Просто цветы, которые покупают в переходе у вокзала или приносят на первое свидание.       Морской бриз из окна окончательно выветрил Агловаля из комнаты.       Лютик нажал кнопку внутренней связи, и его голос зазвучал в ее наушниках — близко, интимно, прямо в голове.       — Я ведь действительно о тебе почти ничего не знаю. Пока Ренфри и Шани допивают свой утренний смузи, у нас есть десять минут честности. Расскажи мне еще что-нибудь банальное. Например, какую музыку ты включаешь в наушниках, чтобы просто… не думать? И не пытайся отделаться цитатами из Керуака.       — Музыку… — задумчиво повторила Эсси. — Я всегда думаю, если слышу музыку. А если про банальное… мне нравится клубничный шоколад. Он тоже розовый. Как тюльпаны. И очень сладкий.       Лютик невольно улыбнулся.       — Тюльпаны, шоколад… Ты сейчас разрушаешь мой тщательно выстроенный образ рок-дивы с побережья. Я-то думал, ты питаешься исключительно соленым ветром и разбитыми надеждами, а ты, оказывается, любишь розовое и сладкое.       В его голове уже щелкал невидимый счетчик: сентябрь на побережье — не самое время для тюльпанов в открытом грунте, но с его связями и бюджетом шоу это была задача на пять минут. Парники, экспресс-доставка из столицы… Он добудет ей эти тюльпаны. И шоколад. Такой, в котором клубники будет больше, чем сахара.       — Сейчас я скажу, что люблю диснеевских принцесс и вы во мне разочаруетесь, — хихикнула Эсси. — Но некоторых я правда люблю.       Лютик негромко рассмеялся, подавшись вперед и опираясь подбородком на сплетенные пальцы.       — Ну и каких же? Дай угадаю. Ариэль? Потому что море и склонность менять голос на сомнительные сделки с морскими ведьмами вроде Йеннифэр? Или, может быть, Белль? Которая влюбилась в Чудовище с огромной библиотекой и ужасным характером?       — Белль, — кивнула Эсси. — Она не раздражала. И у Чудовища был не такой уж плохой характер. У него была харизма и сюжетная линия. Это интереснее, чем просто прийти в конце и поцеловать или надеть туфельку.       На губах Лютика заиграла почти мечтательная полуулыбка, и он медленно отвел взгляд от ее лица, рассматривая свои кольца.       — Белль, — повторил он тише, чем собирался. — Значит, тебе нравятся сложные случаи. Книги, заброшенные замки и мужчины, которые рычат чаще, чем говорят «спасибо».       — Сейчас я разрушу зефирный образ, — уверенно сказала Эсси. — Кроме всего этого, мне нравятся книги Толкина. Все эти эльфы, Сильмариллы… я даже пыталась выучить квенья.       Карандаш в пальцах Лютика переломился с сухим щелчком, и он резко встал, отбрасывая обломки карандаша в сторону.       — Ты серьезно? Я-то ломал голову, как заставить тебя прочувствовать горечь народа, уходящего за Море, а ты, оказывается, сама искала дорогу в Валинор между парами в университете?       — Да ладно? — глаза Эсси засияли звездным блеском. — Вам тоже это нравится?       Лютик схватил со стола планшет с эскизами и нетерпеливо махнул рукой в сторону гримерного цеха.       — Идем. Живо. На втором эфире ты будешь проклинать и благословлять на языке, который старше этих павильонов. Мы сделаем тебе тонкую серебряную вязь по контуру раковины. Кожу — бледную, как свет Эарендиля, а на скулах… на скулах мы оставим пепел сожженных кораблей!       Эсси восторженно ахнула, оставив микрофон и чуть ли не бегом сорвавшись следом за ним.

***

      Гримерная была заставлена зеркалами в тяжелых рамах. По периметру горели слепящие белые лампы, и в их свете каждая тень усталости под глазами Эсси была как на ладони. Лютик бесцеремонно отодвинул в сторону штатного визажиста, который уже тянулся к палетке с привычным персиковым нюдом.       — Нет, Марта, сегодня мы не рисуем куклу для рекламы йогурта, — отрезал он, усаживая Эсси в глубокое кожаное кресло. — Сегодня мы вызываем духа.       Кресло развернулось к зеркалу так резко, что Эсси зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела в отражении Лютика — он стоял сзади, положив руки ей на плечи. Длинные пальцы в перстнях на фоне ее простой майки выглядели почти хищно.       — Если ты знаешь, что такое свет Древ, то ты понимаешь: эльфы — это не про изящество. Это про звенящую тоску существ, которые помнят начало мира и знают его финал.       — Финал знают только айнур, — не удержалась Эсси.       Лютик взял широкую кисть и открыл баночку с рассыпчатой пудрой цвета лунного камня.       — Не занудствуй. Закрой глаза.       Эсси послушно прикрыла веки. Прохладная кисть касалась ее лба, скул, шеи, превращая теплую кожу в холодный мрамор.       — Твое лицо должно стать маской, — шептал он, как заклинание. — Никакого румянца. Только свет, который отражается от льдов Хэлкараксэ.       Кисть сменилась на тонкий аппликатор — Эсси почувствовала, как он осторожно ведет линию по ее нижнему веку, а затем резким движением — к вискам.       — Когда ты выйдешь на сцену, ты должна петь так, будто за твоей спиной сгорают последние корабли.       Лютик отстранился, оценивая результат. Эсси открыла глаза и не узнала себя — из зеркала на нее смотрело существо с огромными и лихорадочно блестящими глазами на фарфоровом лице. Она выглядела надломленной и в то же время смертельно опасной.       — А теперь — последнее, — Лютик выудил из кейса тонкую серебряную проволоку, сплетенную в изящный кафф. — Твои ушки. Никакого латекса, мы не в дешевом фэнтези. Только этот металл, подчеркивающий остроту.       Он наклонился, чтобы закрепить украшение, замер, удерживая кафф, и его взгляд соскользнул к ее губам. Эсси замерла — по спине пробежали мурашки. В отражении была она и не она, Лютик внимательно на нее смотрел, и если бы вокруг была не светлая гримерная, а звездные сумерки — она бы правда решила, что видит эльфийку, которую встретил человек.       За дверью послышались громкие шаги и смех Ренфри.       — Готово, — Лютик резко выпрямился, возвращая себе маску наставника. — Посмотри на себя. Ты — Белая Роза, которая выросла на пепелище. Если ты сейчас скажешь что-нибудь на квенья, я, пожалуй, окончательно поверю, что ты из другого мира.       Эсси лукаво прищурилась, вспоминая.       — Laurië lantar lassi súrinen, — четко произнесла она. — yéni únótimë ve rámar aldaron.       Высокая эльфийская речь в исполнении девушки, только что просившей розовый шоколад, прозвучала как приговор его рассудку.       — Золотом падают листья на ветру… бесчисленные годы, как крылья деревьев… — неосознанно проговорил Лютик перевод.       В ярком свете ламп серебряный кафф на ее ухе блеснул, как холодная слеза. Белая кожа, пепельные тени и эти слова, слетевшие с ее губ так естественно, будто она действительно веками жила в Лориэне — все это сложилось в идеальный болезненный пазл. Его хваленая выдержка, его маска циничного наставника и даже его дурацкая ревность к Агловалю — все это испарилось. Осталось только почти религиозное преклонение перед красотой момента.       — Ты только что превратила наше шоу в пепел, — прошептал он, глядя на нее так, будто видел перед собой чудо. — После этого «Светлей» должен быть реквиемом по всему, что мы потеряли. Если ты споешь это с таким же чувством, с каким только что произнесла Laurië lantar… Эсси, нам не нужно будет судейство. Нам не нужны будут рейтинги. Ты просто… ты просто сожжешь этот зал.       Внутри Эсси от гордости и предвкушения вспыхнул одновременно свет Древ и пожар в Лосгаре, и она хотела ответить, но Лютик ее перебил, кончиками пальцев проводя по скуле и смазывая частичку серого грима.       — Не говори больше ничего. Сохрани это внутри. До самого выхода. Если ты расплескаешь это сейчас на болтовню с Ренфри, я себе этого не прощу.       Эсси послушно промолчала, все еще глядя на свое отражение. Или не свое. Или это была Галадриэль — точнее, тогда ее звали Артанис. Совсем юная, еще не прошедшая льды Хэлкараксэ… или нет, прошедшая. Уже прошедшая. Валинор остался позади, Альквалондэ сгорел, сгорели корабли, погиб Феанор, золото Тириона сменилось лесами Дориата… Ее не убивало это. Все это делало ее светлей. Мудрей. Старше — и все равно она оставалась юной девой, менялись только глаза.       Она будет петь не судьям, не зрителям, не Лютику и не морю — она будет петь богам.       И боги ее услышат.