Талант

      Ренфри стояла в столбе лунного света. На ней было платье. Эсси никогда не видела ее в платье. Черный бархат, струящийся к полу, рукава-колокола, открывающие неестественно бледные запястья, и корсет, сжимающий талию так, что казалось — ребра вот-вот треснут. Распущенные волосы падали на плечи влажными прядями, словно она только что вышла из воды. Готик-дива. Темная мадонна, сошедшая с витража.       Первые ноты — тихие, фортепианные. Ренфри стояла неподвижно, опустив голову — а потом вступила гитара, и она подняла глаза. Огромные, черные, с размазанной тушью, стекающей к скулам дорожками слез. Или не слез? Это был грим, но выглядело так, будто Ренфри плакала чернилами целую вечность.       — How can you see into my eyes like open doors…       Оперный, мрачный, низкий тембр, контральто, пропитанное ладаном и кладбищенской землей. Эсси замерла, очарованная — Ренфри… так умела? Она слышала ее на репетициях, но… это было другое. Там все было по-другому. В сиянии сцены, когда голос звучал через портальные акустические системы, все менялось. Звукорежиссеры выстроили цепь эффектов так, что каждое слово обретало физический объем.       И с ней будет так же…       Эсси охватила дрожь.       — Wake me up inside!       Ренфри вскинула руки. Ее голос взорвался. Казалось, динамики не справляются. — индикаторы на пульте поползли в красную зону.       Внизу экрана мелькнуло лицо Лютика в судейском кресле — он сосредоточенно смотрел на сцену, сжимая губы.       В зеленой комнате кто-то из администраторов зашуршал пакетом с чипсами. Участницы группы «Czarodziejki» негромко пересмеивались, поправляя блестки на платьях.       — Save me from the dark!       Финальный крик Ренфри заглушил все звуки в комнате. Зал на экране взорвался ревом. Эсси прикрыла глаза, представляя, что шум превращается в гул морского прилива.       — Выглядит устрашающе, не так ли? Словно реквием по чьей-то невинности.       Бархатистый голос раздался совсем рядом, и Эсси невольно вздрогнула.       Агловаль стоял напротив, небрежно опираясь локтем на высокий стол. Его был китель темно-синего цвета с золотым шитьем на манжетах выглядел слишком дорогим для обычного телеэфира. В полумраке светлые волосы казались отлитыми из платины. Холодные глаза внимательно сканировали лицо Эсси, задерживаясь на пепельных тенях и серебряном каффе. От него пахло дорогим парфюмом с нотами сандала и морской соли, и мельком Эсси подумала, что он на самом деле симпатичный, но при этом совершенно не ее тип.       — Разве твое выступление не следующее? — спросила Эсси.       — Через одно, — улыбнулся он. — Но я решил, что созерцание суеты за кулисами гораздо полезнее для связок, чем повторение текста. Особенно, когда в тени прячется такая красота.       Она коротко усмехнулась, покачав головой. Агловаль сделал шаг ближе.       — Мои лилии, — он чуть склонил голову, понизив голос до интимного полушепота. — Мне сказали, их пришлось убрать.       — Аллергия, — ответила Эсси.       — Какая досадная деталь. Я надеялся, их аромат подчеркнет чистоту твоего образа, — Агловаль не сводил с нее глаз. — Впрочем, субботний вечер на «Альбе» исправит это впечатление. Морской воздух — лучшее средство от любых аллергий.       Какая-то часть Эсси хотела согласиться — развеяться, повеселиться, даже пофлиртовать, почему нет? Она была свободным человеком, и мир шоу-бизнеса, в который она стремилась, состоял не только из репетиций, но и из таких вечеринок, тусовок, ни к чему не обязывающих отношений. Если бы она действительно прочно стояла на ногах, даже раздумывать бы не стала, но… пока у нее ничего не было. Пока она не могла позволить себе скандалы, а если Лютик завелся всего-лишь из-за подарка — то если она пойдет на эту яхту… будет точно хуже. Выбор же между ним и Агловалем был очевиден, потому что Лютик ей еще и нравился.       — Прости, — Эсси улыбнулась краем губ, — я буду занята.       В глазах принца промелькнуло недоумение, но настаивать он, к его чести, не стал.       — Что ж. Понимаю. Искусство требует жертв, и время — самая дорогая из них, — почти официально кивнул он, еще раз окинув взглядом ее грим.       Дверь зеленой комнаты распахнулась от удара ногой, и внутрь буквально ввалилась Ренфри.       — Воды! Дайте мне кто-нибудь гребаной воды!       Вокруг нее тут же засуетились ассистенты с полотенцами и стаканчиками. Запах ладана, исходивший от ее платья, смешался с резким запахом пота и адреналина. Ренфри сорвала с себя одну из митенок и швырнула на диван, тяжело рухнув рядом.       Агловаль, последний раз взглянув на Эсси, молча развернулся и вышел из комнаты, направляясь к сцене.       Вместо холодного лунного столба экран залило агрессивным рыжим светом. Полыхнули сценические огнеметы.       — «Scoia'tael»! На сцену! — прокричал голос помрежа в коридоре.       Мимо пронеслись Иорвет и Эхель в камуфляже, рваных плащах и с боевым гримом на лицах. Исенгрим шел медленнее, и кивнул Эсси в знак приветствия.       — Что, ставки растут? — Ренфри откинулась на спинку дивана, вытянула длинные ноги в сапогах и прищурилась, глядя на закрывшуюся за Агловалем дверь. — Принц морской со шлейфом из лилий и наш маэстро?       Эсси молча поправила гитарный ремень, стараясь не смотреть на монитор.       — Смотри не заиграйся, — Ренфри криво усмехнулась, принимая из рук ассистента новое полотенце. — Лютик, конечно, влюблен в тебя по уши — вся страна обсуждает, как он на тебя «пялится» с первого кастинга, но я-то видела вас в той студии, когда он нас выставил. И видела тебя после, с этими кусаными губами. Ты тогда знатно сыграла в «мы просто ругались», но между вами искры такие, что павильон может взлететь на воздух без всякой пиротехники Исенгрима.       — Мы правда просто ругались, — отрезала Эсси. — Я же говорила.       — Ага, — фыркнула Ренфри. — А я тогда фея-крестная. Ты же его буквально препарировала. Каждый аккорд — как скальпель. По нему было видно, что ты вынимаешь из него душу по кускам, и он подставлялся под каждый твой удар, будто умирал и был при этом чертовски счастлив, что это делаешь именно ты.       — Ему просто нравятся мои песни, — Эсси пожала плечами. — От вас с Шани он тоже в восторге.       Ренфри расхохоталась.       — О да, он в восторге от Шани, потому что она милая и чистая, как первый снег. Он в восторге от меня, потому что я — это драйв, скандал и сорванные связки. Это его работа.       — Я тоже его работа, — напомнила Эсси. — Просто я сама сочиняю то, что пою, вот он и впечатлен. Ничего больше.       — Ну конечно, — Ренфри отбросила мокрое полотенце и в упор посмотрела на подругу. — Я посмотрю на вас в конце этого эфира, когда ты выйдешь туда, вся в этом серебре и пепле, и натянешь тетиву своей песни. Каждой нотой, Эсси. Каждой стрелой прямо в цель. Ты же сама это знаешь — ты снова его уничтожишь. Сделаешь это красиво, на глазах у миллионов, и он будет снова от этого счастлив.       — Агловаль на сцене! Дайте свет на палубу! — взревел голос режиссера из динамиков под потолком.       Дверь в зеленую комнату снова с грохотом распахнулась.       — Ренфри! Где тебя черти носят? На выход, быстро! — рявкнул помощник продюсера. — Твой блок интервью для соцсетей через две минуты в малой студии. Шевелись, грим поправят на ходу!       Ренфри закатила глаза, но послушно подхватила свою куртку, подмигнула Эсси и исчезла в коридоре.       На мониторе появилось изображение: синий свет стелился по полу туманом, подсвеченный снизу, так что казалось, что Агловаль стоит на палубе корабля, уходящего в ночное море. Он расстегнул китель, оставив только тонкую водолазку темно-серого цвета, облегающую широкие плечи. Светлые волосы были откинуты назад, открывая высокий лоб. Микрофонную стойку он держал так, словно это был штурвал.       Поплыли первые ноты — знакомая скрипка. Саундтрек из «Титаника». Классика. Попса. То, что жюри и зрители проглотят с восторгом, потому что это безопасно, красиво и гарантированно вызовет нужные эмоции.       Агловаль поднес микрофон к губам.       — Every night in my dreams, I see you, I feel you…       Голос у него был чистый. Слишком чистый. Оперная школа, идеальная дикция, каждое слово отточено до хрустальной прозрачности. Он пел так, будто сдавал экзамен в консерватории — технически безупречно, но абсолютно стерильно. Эсси слушала и чувствовала, как внутри нее нарастает странное разочарование.       Это было… правильно. Слишком правильно. Он даже руку поднимал к груди в кульминации припева с такой калиброванной эмоцией, что казалось — репетировал этот жест перед зеркалом сотни раз.       — Near, far, wherever you are…       — Как в сказке, да? — тихий голос Шани раздался прямо над ухом.       Эсси подняла голову.       Подруга стояла рядом, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела на монитор, где Агловаль, окутанный синим туманом, выпевал драматическое «once more you open the door». В ее взгляде читалась смесь искреннего восхищения и какой-то детской грусти.       — Как в «Титанике», — усмехнулась Эсси.       — Он такой… величественный, — прошептала Шани, поправляя выбившуюся рыжую прядь. — Словно настоящий принц из старой легенды. И голос… Ты слышишь? Ни одной фальшивой ноты. Как будто он поет не в микрофон, а прямо в небо.       Эсси вдруг захотелось увидеть его настоящим. Увидеть, как треснет эта маска, как сорвется голос, как он забудет о дикции и начнет просто чувствовать. Она представила, как сцена темнеет, как гаснет этот синий стерильный свет, как Агловаль отбрасывает микрофонную стойку и просто кричит в темноту эту песню — не о выдуманной любви на тонущем корабле, а о чем-то своем, настоящем, может быть, о той же самой боли, которую только что выплескивала Ренфри… но он не кричал. Он пел. Он был красивым, талантливым и абсолютно фальшивым, как трехдолларовая купюра.       — Он технически безупречен, — сказала Эсси.       — Это же хорошо, разве нет? — Шани робко улыбнулась, заглядывая ей в глаза. — Зрителю ведь это и нужно. И это выглядит так… романтично. Как будто он прощается с кем-то на берегу.       — Да, — тихо отозвалась Эсси, глядя на экран, где Лютик в судейском кресле машинально крутил в пальцах ручку. — И очень спокойно. Как в аквариуме.       — My heart will go on and on…       Последняя нота замерла, и Агловаль опустил голову, изображая глубокое волнение. Свет начал медленно гаснуть, оставляя его в одиноком луче. Драматичная пауза. Три секунды. Пять.       Зал взорвался аплодисментами.       Эсси видела лицо Агловаля крупным планом на мониторе — в глазах не было слез, не было даже намека на ту опустошенность, которая осталась у Ренфри после ее номера — только удовлетворение. Он поклонился ровно настолько, чтобы выглядеть скромным, но не подобострастным, поправил воротник водолазки, и, когда камеры отвернулись, коротко улыбнулся кому-то в первом ряду.       Тут же свет на сцене сменился с глубокого синего на ядовито-розовый и лимонный. Загрохотал синтетический агрессивный бит.       — «Czarodziejki»! На исходную! Девочки, пошли, пошли! — закричал помощник продюсера, пробегая мимо с планшетом.       Дверь гримерки распахнулась, и мимо Эсси и Шани пронеслось облако из лака для волос и сладких духов. Филиппа, Тетра и Францеска смеялись, поправляли микрофоны-гарнитуры и выглядели так, будто весь этот конкурс — одна большая вечеринка у бассейна.       На мониторе сцена превратилась в карусель. «Czarodziejki» появились на сцене, будто материализовались из другого измерения — того, где нет серости, сомнений и борьбы за место под солнцем. Филиппа вышла первой. Платиновая прядь в ее темных волосах сверкнула, как лезвие. Унизанные кольцами пальцы лежали на бедре небрежно и тяжело, как рука на эфесе меча.       — There's only two types of people in the world, the ones that entertain, and the ones that observe…       Это было словно кредо. Филиппа не просила внимания — она его брала. Низкий и чуть хрипловатый на нижних нотах голос вибрировал в такт биту, но не подчинялся ему — бит подчинялся ей.       — Well, baby, I'm a put on a show kinda girl…       Тетра вступила второй; ее голос был выше, острее, с металлическим блеском. Она стреляла словами, и каждое попадало точно в цель. Францеска подхватывала, закругляла, добавляла вокальную вязкость, превращая агрессивный бит в нечто гипнотическое.       Каждый взмах руки, каждый поворот головы, каждая синхронная смена позиций казались импровизацией, хотя Эсси знала, что за этим стояли недели репетиций. «Czarodziejki» двигались так, словно танцевали вместе с детства, словно были частями одного целого, которое просто невозможно разъединить.       — I'm like a ringleader, I call the shots…       Свет стал ярче, агрессивнее, розовые и лимонные лучи пересекались над головой Филиппы, создавая корону. Они превратили «Х-фактор» в свою вечеринку, и все остальные были просто приглашенными гостями.       — Let's go!       Францеска сделала жест рукой — властный, царственный, и на сцену из-за кулис выбежали танцовщики в цирковых костюмах, но даже они не затмили трио. Они стали декорацией. Реквизитом. Частью шоу, которое разворачивалось вокруг трех девушек, стоявших в центре этого великолепного безумия.       — I'm gonna be the center of attention, 'cause that's what I was born to be…       Песня закончилась так же внезапно, как началась. Филиппа щелкнула пальцами, и свет погас. На секунду зал остался в темноте и тишине — а потом взорвался.       Гул, рев, овация стоя, смешанная со свистом, криками «Браво!», топотом ног. Кто-то в первом ряду вскочил на кресло. Кто-то плакал от восторга. «Czarodziejki» стояли, взявшись за руки. Филиппа улыбалась, Тетра поправляла сбившуюся прядь, Францеска махала рукой кому-то в зале, лучисто улыбаясь.       И как ей переиграть такое? Эсси нервно постучала пальцами по кофру гитары. Она будет одна… у нее нет такой бешеной энергетики. У нее просто ее песня, костюм эльфа и пятое место в первом эфире.       — Весемир на позиции! — донеслось из коридора.       Весемир выходил на сцену без лишних спецэффектов — под софиты вынесли только высокий табурет и стойку. Весемир был в простой черной футболке под расстегнутой кожаной курткой, в джинсах и берцах. Волосы, собранные в низкий хвост, открывали лицо. Он сел на табурет, поставил ногу на перекладину, и зал начал затихать.       — И лампа не горит, и врут календари…       Он не брал высокие ноты, не демонстрировал диапазон, не пытался никого впечатлить. Он просто говорил под музыку.       — И если ты давно хотела что-то мне сказать, то говори…       Эсси смотрела на экран, на его лицо — обычное, некрасивое даже, с глубокими морщинами и тяжелыми веками. Он смотрел куда-то в темноту зала, и казалось, что он вообще не здесь — что он давно в другом месте, в другой жизни, и поет эту песню для кого-то, кто уже не услышит. Она не знала его истории, но казалось, что видит целиком: чьи-то руки, роняющие бокал, чей-то смех, оборвавшийся на полуслове, чью-то жизнь, которая могла быть другой, но не случилась.       Когда он закончил, аплодисменты начались не сразу. Сначала один человек в партере начал хлопать, потом второй, третий, и вот уже весь зал стоя аплодировал, и многие вытирали глаза.       — Ламберт, на исходную! — рявкнул голос в коридоре.       Мимо зеленой комнаты пронесся вихрь рыжих волос — Трисс что-то горячо шептала Ламберту на ходу. Тот шел размашисто, нервно похрустывая пальцами.       Гитара взвыла — грязно, с перегрузом, вырывая зрителей из задумчивости.       — I'm a self-destructive hurricane!       — Мне пора, — Шани встрепенулась, испуганно глядя на часы. — Мой выход через два номера, а я еще не проверила микрофон. Эсси, удачи! Увидимся в финале!       Эсси кивнула, сжав ее пальцы.       За Ламбертом пел Эскель — он вышел с акустической гитарой, присаживаясь на тот же табурет, который оставил Весемир, но если Весемир пел о прошлом, то Эскель пел о настоящем. Его баллада была тягучей, как хвойная смола, и очень честной.       Эсси слушала его, прислонившись лбом к прохладному стеклу монитора. За дверью слышался звонкий голос Шани, распевающейся перед выходом.       — Эсси… — Агловаль, дождавшись, пока суета в коридоре немного утихнет, наконец подошел к ней вплотную. — Ты видела? Это было… достойно?       — Технически безупречно, — рассеянно улыбнулась она, повторяя то же самое, что говорила Шани. — Ты идеален.       Агловаль просиял и выпятил грудь, поправляя облегающую водолазку.       — О, Эсси, слышать это от тебя дороже, чем все эти крики из зала. Ты понимаешь в этом толк.       Началось выступление Шани.       Никаких декораций. Никакого света, кроме одного узкого луча, падающего сверху, как лунная дорожка на темную воду. Шани стояла в центре этого луча, маленькая, хрупкая и почти невесомая в простом белом платье. Без микрофонной стойки. Без гитары. Без поддержки.       Поплыли первые звуки — клавиши, приглушенные до шепота, и где-то далеко, на самом донышке аранжировки, едва различимый смычок. Лютик оставил Шани одну.       — I'm standing on a bridge, I'm waiting in the dark, I thought that you'd be here by now…       Ее голос был чистым — ее стерильным, как у Агловаля, а по-настоящему чистым, как стекло: прозрачный, хрупкий, и каждое слово, каждое движение губ могло его разбить.       — There's nothing but the rain, no footsteps on the ground, I'm listening but there's no sound…       Эсси почти слышала дождь — голос Шани создавал эту иллюзию: холодные капли на лице, мокрый асфальт, фонари, расплывающиеся в темноте. Одиночество, которое становится физическим, осязаемым и почти сладким в своей безысходности.       В зале было тихо — даже Весемир не добился такой абсолютной вакуумной пустоты.       — Isn't anyone trying to find me? Won't someone come take me home?       И тут голос Шани дрогнул. Веки на секунду сжались, пальцы, сжатые в кулаки, напряглись, чтобы удержать равновесие. Шани не плакала, но была в одной секунде от этого, и эта секунда длилась вечность.       — I'm with you, I'm with you…       Припев не поднимался до крика — оставался таким же тихим, но в нем появилась другая нота. Не надежда — мольба. Просьба. Шани не требовала внимания, не брала его силой, не завоевывала — она просила. Тихо, почти неслышно, так, что если бы зал не замер, эти слова потерялись бы в шуме.       «Будь со мной. Пожалуйста. Будь со мной».       — Она… — Агловаль запнулся, подбирая слово, которое вписалось бы в его систему координат. — Она слишком рискует. Такая динамика… на грани шепота. Если кто-то в зале кашлянет, номер рассыплется.       Эсси не ответила, глядя на появившееся на экране лицо Лютика — тот сидел неподвижно, подавшись вперед, и в его глазах отражался этот единственный белый луч.       — I don't know who you are, but I… I'm with you…       Последняя нота замерла. Шани стояла неподвижно, опустив руки, и смотрела в зал. Луч света, падающий сверху, начал медленно гаснуть, оставляя ее в полумраке, и в этом полумраке она была похожа на призрака — девочку на мосту, которую никто не заметил.       Кто-то в зале начал хлопать. Один человек. Потом другой. Потом весь зал — аплодисменты росли, набирали силу, заполняли собой пустоту, которую Шани только что создала своей песней.       В коридоре раздался голос:       — Регис, на позицию! «Aen Seidhe», приготовиться!       Шани буквально ввалилась комнату с таким видом, будто только что вышла из эпицентра шторма: бледная, с лихорадочно блестящими глазами, она прижала ладони к щекам, словно пытаясь удостовериться, что она все еще здесь, в реальности, а не в том белом луче на сцене.       Эсси мгновенно отстранилась от Агловаля, игнорируя его попытку продолжить светскую беседу, и сделала шаг навстречу подруге, подхватывая ее под локоть.       — Там была такая тишина, я думала, что микрофон отключился. Я думала, что пою в пустоту, — прошептала Шани.       — Ты была великолепна, — Эсси погладила ее по плечу. — Ты заполнила эту пустоту.       — Я только сейчас поняла, — вдруг Шани посмотрела на нее с ужасом. — У меня были клавиши, был этот призрачный смычок… а ты? Ты ведь в прошлый раз была совсем одна. Совсем. Никакой подложки, ни единого звука, на который можно опереться. Только ты и эта деревянная коробка с гитарой. Если бы ты сбилась… Как Лютик мог позволить тебе так рискнуть?       На мониторе снова сменилась картинка. Регис уже занял свое место — полумрак, стойка микрофона под углом, никакой суеты. Интеллектуальный джаз-рок с элементами нуара.       — Это психологический садизм, — вмешался Агловаль. — Оставить неопытную артистку в абсолютной тишине прямого эфира… Это все равно что выбросить человека за борт в шторм, чтобы посмотреть, умеет ли он плавать. Если бы ты пошла ко дну, он бы просто списал это на неудачный эксперимент и нашел новую музу к следующему сезону.       — Но я не пошла ко дну, — отрезала Эсси.       — А если бы пошла? — Агловаль сделал шаг вперед. Свет от монитора хищно блеснул на его золотых пуговицах. — И посмотри на себя сейчас. Он нарядил тебя в эльфийку и бросает туда последней. После того как зал выпотрошили Ренфри и Весемир, после того как их оглушили — обязательно сейчас оглушат! — «Aen Seidhe» и ослепили «Чародейки». После моего номера, в конце концов! Для него это эффектный финальный кадр, который должен добить рейтинг, и ему плевать, что ты будешь чувствовать, когда огни погаснут, и ты останешься наедине с этой пустотой.       — Возможно, — решила не спорить Эсси. — Но мне тоже плевать. Я либо останусь в пустоте, либо выпотрошу этот зал — включая Лютика — до костей.       После Региса сразу, без пауз, ударили барабаны «Aen Seidhe». На мониторе сцена превратилась в ритуальный костер. Ритм был рваным, тяжелым, первобытным. и зрители в зале раскачивались в такт гипнотическому гулу, поддаваясь магии Йеннифэр, которая выжала из этники все агрессивное и темное.       — Что ж, — Агловаль криво усмехнулся. — Если у тебя получится и ты пройдешь дальше, больше не будет никаких белых лилий. Я пришлю тебе черные розы с самыми длинными шипами, какие только найдутся в этом городе. Чтобы ты помнила: за каждый триумф приходится платить кровью. Своей или чужой — Лютику все равно, но мне… мне бы хотелось, чтобы ты знала цену.       — Договорились, — бросила Эсси, поправляя гитару на плече.       — Эсси Давен! — рявкнул голос диктора, усиленный тысячью ватт аудиосистемы.       Шани прижала ладони к груди.       Эсси шагнула в темный зев тоннеля, ведущего к сцене.       Свет мгновенно схлопнулся в одну точку. Все софиты, все экраны, все прожектора погасли, погружая павильон в абсолютную темноту. Тысячи людей ахнули в едином порыве, дезориентированные этой внезапной слепотой.       А потом свет родился.       Первый ствол проступил справа — Эсси видела, как он формируется из света, как лазерные проекторы вычерчивают каждую трещинку коры и каждый изгиб ветки. Это было похоже на проявление фотографии в старом растворе: медленно, слой за слоем, из пустоты возникает форма. Сначала контур, потом объем, тени, блики, потом цвет — серебристо-серый, переходящий в голубоватый у основания и в теплый золотистый там, куда должен был падать невидимый свет.       Она знала, что это иллюзия, что за кулисами стоят люди с пультами, что голографические проекторы работают на полную мощность, что в этом лесу нет ни одного живого дерева, но когда второй ствол проступил слева, а третий — прямо перед ней, она забыла об этом. Деревья росли, вытягивались вверх, расправляли ветви, и листья, сотканные из звездной пыли, раскрывались навстречу звездам. Каждый лист жил своей жизнью, переливаясь от серебряного к золотому и обратно, и Эсси готова была поклясться, что слышит, как шумят листья на ветру.       Ветви сплетались над ее головой, создавая купол, и сквозь этот купол падало сияние — не золотое и не серебряное, а какое-то третье, невозможное, которого нет в природе.       Эсси подняла голову, и звезды отразились в ее глазах.       — Так блестит вода, когда лунный луч превращает ее в сталь…       Низко, почти на шепоте, но благодаря идеальной настройке микрофонов ее голос окутывал каждого зрителя холодным туманом.       Словно повинуясь движению ее ресниц, из зенита павильона прорезался узкий столб молочно-белого света и ударил точно в центр подиума, где стояла Эсси.       Серебристая пыль в воздухе вспыхнула, превращаясь в мириады ледяных искр. Стволы деревьев за ее спиной, только что теплые и золотистые, мгновенно остыли, наливаясь свинцовым блеском. По коре побежали блики, как отражения от клинков, и показалось, что деревья — не деревья вовсе, а тысячи мечей, вонзенных в землю в ожидании битвы.       Лютик замер.       — Так поет стрела, когда тисовый лук выпускает ее в цель…       Голос Эсси обрел силу, ударил ему в грудь — чем-то физическим, острым, как наконечник из черного зазубренного железа. По спине пробежал неестественный холод.       — Так звучит война — как тысячи ртов, распахнутых в новый гимн…       Лес за ее спиной стал прозрачным, и сквозь него проступили тени знамен и отблески пожаров, затихающие, не успев разгореться — или же это были ее воспоминания.       Лютик чувствовал, как под ребрами медленно проворачивается нож.       — Так не видать ни зги, когда тень любви принимает тебя в плен…       Голос стал обволакивающим, тихим и чувственным полушепотом, звучащим так, будто она произносила эти слова каждому зрителю прямо в затылок. Осязаемо. Почти физически. Лютику захотелось закрыть лицо руками, прячась от камер.       — Так поднимает волну последнее слово и капля для всех чаш…       Уже не шепот — гул приближающегося прилива. С легким крещендо; голос стал чистым, как отполированное серебро, достигая хрустальной чистоты.       Голографические деревья-мечи начали медленно наливаться ослепительным белым светом.       — Так пропускает удар тот, кто любит тебя после всех бед…       На фразе «пропускает удар» голос Эсси действительно споткнулся — ювелирная, намеренная вокальная ломаность, но с такой обезоруживающей прямотой, что по щеке Трисс скатилась слеза.       — Так встает на твой след охотник с глазами, горящими, как свеча…       Звук начал наливаться опасной и хищной силой. Голографический лес за ее спиной пришел в движение: лунный свет больше не падал мирно — метался между деревьями-мечами, высекая из темноты серебряные искры.       — Так идет караван сквозь любое ушко, не занятое в игле…       Эсси вскинула голову.       Голос взлетел к самой высокой точке купола. В ее глазах, отражающих свет, вспыхнуло серебряное пламя.       Лютик понял: сейчас она его убьет. Она уничтожит в нем саму возможность воспринимать что-то иное. После этого совершенства — этой нагой правды, этого пепельного эльфийского сияния — весь остальной мир станет дешевой пластмассой и он больше не сможет видеть других. Для него навсегда останется только этот серебряный силуэт в центре Х-образного подиума.       — Все, что не убивает меня… делает меня светлей!       Сначала доверительно и почти шепотом, а теперь — открыто и сильно. Чисто, звонко и пронзительно, создавая ощущение того самого света; каждое слово с четким акцентированным ритмом — как клятва. Голос заполнял собой все пространство, не оставляя места для тишины или сомнений.       — Все, что не убивает тебя — делает тебя светлей!       Ее голос взлетел еще выше, обретая почти нечеловеческую чистоту. Она больше не пела о себе — она пела ему прямо в лицо. Каждое «тебя» впечатывалось в сознание Лютика, как клеймо, выжигая все, что он знал о ней раньше.       Что он вообще знал о ней?..       — Все, что не убивает меня… Все, что не убивает тебя…       С каждым новым кругом плотность звука росла, заполняя павильон до самых стропил. Лавина света катилась по залу, стирая границы между сценой и реальностью.       Лютик чувствовал, как его мир рушится. Он видел на экране ее лицо — пепельное, с горящими серебром глазами — и понимал, что это его приговор. Она повторяла эти строки как заклинание, и с каждым разом ее голос становился все звонче и пронзительнее, превращаясь в чистую энергию.       Голографические мечи за ее спиной слились в единое белое марево, и в этом сиянии Эсси казалась единственной точкой опоры во вселенной.       В эту секунду Лютик окончательно перестал принадлежать самому себе. Его воля, его профессиональный цинизм, его планы на контракты и свадьбы — все рассыпалось под прямым и безжалостным обстрелом ее голоса. Он был лишь оболочкой, пустой чашей, которую Эсси наполняла этим невыносимым звенящим светом.       — Все, что не убивает тебя — делает тебя светлей!       Эсси вскинула руку с медиатором. Серебряные нити на ее рукаве полыхнули в такт лазерным вспышкам.       Он больше не судил ее. Он не продюсировал ее. Он тонул в ней. Каждое слово припева вбивало его глубже в кресло, заставляя чувствовать себя ничтожным и одновременно причастным к чему-то божественному.       Музыка нарастала. Барабанный ритм, теперь уже четкий и неумолимый, гнал песню к финалу. Голографический лес вокруг Эсси начал вибрировать, распадаясь на чистые фотоны.       — Светлей!       Она вытолкнула это слово на самой высокой ноте, которую когда-либо брала — это был звук разрываемой материи, хрустальный купол, рухнувший на голову.       Лютик осознал, что вообще больше не сможет смотреть на мир прежними глазами. Она выжгла в нем все старое, оставив только этот пепел и это сияние, и он принадлежал этой минуте, этому голосу и этой девочке…       На последнем аккорде Эсси резко прижала струны ладонью.       Звук оборвался мгновенно, оставив лишь гулкое эхо в огромном павильоне и звенящую тишину. Ее глаза медленно гасли в наступившей темноте, но Лютик продолжал видеть их отпечаток на своей сетчатке.       Тишина длилась пять бесконечных секунд.       Потом лавина аплодисментов обрушилась на сцену с такой силой, что Эсси качнуло назад. В реве котором смешались крики, топот и грохот, сотрясающий стальные перекрытия. Зал встал как один человек.       Трисс плакала — открыто, навзрыд, не заботясь о том, что дорогая косметика плывет под безжалостным светом софитов. Йеннифэр застыла в немом потрясении. Даже Геральт выглядел по-настоящему удивленным.       Эсси стояла в постепенно гаснущем луче, и пепел на ее щеках казался настоящим.       — Я не мастер красивых речей, — заговорил Геральт. — И я мало что смыслю в вокальных техниках или лазерных лесах… но я знаю, как звучит правда, когда ее приставляют к горлу. Сегодня здесь было много шума. Были барабаны, были крики, был огонь. А потом вышла ты — и стало слышно, как падает пепел. Это было самое честное, что я видел на этой сцене. У меня нет вопросов. Только «да».       Йеннифэр медленно выпрямилась.       — Эсси… Лютик обещал мне эффектный финальный кадр, но ты сделала кое-что похуже. Ты сделала так, что после тебя здесь нечего больше ловить. Ты выжала из этой песни все серебро, которое в ней было, и если мой коллега справа сейчас молчит, — она кивнула в сторону оцепеневшего Лютика, — это потому, что он, кажется, только что осознал, что сотворил монстра, который его перерос. С точки зрения шоу — это безупречно. С точки зрения музыки — это страшно. Мое «да».       Трисс, вытирая глаза, просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и нажала на кнопку — над сценой вспыхнул третий огромный зеленый свет.       Камеры крупным планом взяли лицо Лютика.       Он открыл рот. Его губы дрогнули, и Эсси приготовилась что-то услышать, но он просто замер, глядя ей прямо в глаза, и его ладонь тяжело легла на кнопку.       Четвертый зеленый свет ударил в потолок, сливаясь с общим сиянием.       — Это была… Эсси Давен, леди и джентльмены! — выкрикнул ведущий, и павильон снова взорвался криками. — Четыре «да» от жюри! Четыре безоговорочных оглушительных «да»!       Эсси стояла, опустив гитару. Операторы переводили краны камер на зрительские ряды, ловя лица людей, которые все еще вытирали слезы.       — Голосование открыто прямо сейчас! — голос ведущего окреп, возвращая шоу в привычное русло цифр и рейтингов. — Вы видите номер на своих экранах. Если этот свет коснулся и вас — голосуйте за номер восемь! У вас есть ровно десять минут, чтобы решить судьбу Эсси в этом проекте!       На огромных экранах за спиной Эсси вместо лазерного леса появилось ее лицо в образе пепельной эльфийки и номер для СМС. Цифры на счетчике в углу экрана начали стремительно вращаться.       — Эсси, — ведущий подошел к ней ближе, протягивая микрофон, — жюри сегодня лишилось дара речи. Даже великий Лютик не нашел слов. Что ты чувствуешь сейчас, стоя в этом океане света?       Эсси взяла микрофон. Руки еще немного дрожали, но не так, как в прошлый раз. В прошлый раз она чувствовала триумф, но и страх — как будто прошла по канату над бездной и сумела выжить. Сейчас бездны не было. Она не боялась, она просто пела, и страх затухал, становясь только радостью.       — Я чувствую… легкость, — сказала Эсси. — Помните, в прошлый раз… то, что я пела, было о надежде. И это тоже о надежде, потому что все, буквально все, что не убивает вас, делает вас… действительно светлей. Потому что вы это пережили. Потому что вы справились. Потому что вы узнали этому цену. Ищите свет, — она наконец широко улыбнулась, — и голосуйте за меня!

***

      — Мелкая! — как только Эсси шагнула в тень за софитами, Ренфри сгребла ее в охапку так, что кафф на ухе опасно звякнул. — Ты что творишь, а? Ты видела их морды? Ты видела Лютика? Он же там чуть не разложился на атомы! Если ты после этого не займешь первое место, я лично сожгу этот павильон!       Шани шмыгнула носом, пытаясь улыбнуться, но губы не слушались.       — Я слушала и думала… про все то, что не убило меня. Про все те ночи, когда хотелось просто исчезнуть… а потом ты запела про этот свет…       Ренфри шагнула назад и Шани взяла Эсси за руки. Ладони у нее были холодные и немного дрожали.       — Это было… — она замялась, подбирая слово, которое не звучало бы как телевизионный штамп. — Это было милосердно. Ты была как хирург, который вскрывает нарыв, чтобы стало легче.       — Спасибо, — искренне сказала Эсси им обеим, крепче сжимая пальцы Шани.       Вдруг Ренфри обернулась на звук тяжелых шагов в конце коридора. Охрана и техники расступались, давая дорогу. Обе девушки, словно по негласному уговору, растворились в лабиринте кофров и кабелей.       Лютик замер в пяти шагах от Эсси — пиджак расстегнут, галстук сбит набок, он выглядел так, будто только что видел крушение собственного мира и каким-то чудом уцелел в эпицентре.       — Ты… — его голос сорвался, он откашлялся и попробовал снова, тише. — Я выстраивал декорации. Я придумывал свет. Я… я хотел сделать из тебя совершенную картинку, а ты вышла и просто сожгла все это к чертям. Ты не оставила мне ни единого шанса на контроль. Ни одного.       — Вы сами говорили, что я сожгу этот зал, — напомнила Эсси.       — К черту зал! — Лютик рванулся вперед, сокращая разделявшие их шаги. — Плевать на этих идиотов с их телефонами и рейтингами! Ты меня сожгла! Ты меня на куски разрезала этой своей серебряной нотой. Ты же видела… Ты ведь специально смотрела прямо в камеру на этом проклятом «тебя»!       — Я держала контакт…       — Не смей прикрываться этими терминами из учебников для первокурсников! — перебил ее Лютик. — Ты меня вскрыла! Прилюдно. Под софитами. Под прицелом двенадцати камер!       В его глазах плескалась почти физическая боль, и Эсси охватил восторг — если ее песня подействовала так… если ее голос подействовал настолько сильно… хотя он был профессионалом… это же значило, что ее потенциал на самом деле… огромный.       — Похоже, — усмехнулась она краем губ, — вам это понравилось?       Лютик коротко и нервно рассмеялся.       — О да! Я чувствовал, как каждое твое слово вырывает из меня куски мяса — и я хотел еще. Я сидел в этом кресле и молил бога, чтобы ты не замолчала, даже если это будет стоить мне карьеры, репутации и рассудка!       От него веяло лихорадочным жаром. Восторг внутри Эсси полыхнул пожарами кораблей.       Лютик сделал еще полшага, почти прижимая ее к стене технического коридора.       — Ты ведь это знала, да? — прошептал он ей прямо в губы. — Ты знала, что я мазохист в том, что касается таланта? Что я продам душу за одну такую честную ноту. Ты дала мне этот свет — и теперь я ослеп, — пальцы, испачканные в пепельном гриме, осторожно обвели контур ее губ. — Ты меня уничтожила, но я никогда не чувствовал себя более живым, чем в ту секунду, когда ты пела мне это проклятое «тебя».       Вообще-то это было не ему, а просто залу, всем, без личностей, но Эсси не решилась бы сказать это вслух; если всем — то и ему тоже. Она просто зависла, глядя ему в глаза и видя в расширенных зрачках свое отражение. Отражение этой серебряной эльфийки, которая была ею и не ею.       Если бы они были не здесь — где угодно, но не здесь — Эсси бы его поцеловала, но вокруг шумели голоса, реклама заканчивалась, и техники возвращались на посты.       — Скоро голосование, — тихо сказала она. — И девочки… Рен и Шани… они вас ждут.       — Девочки… — эхом повторил он, будто вспоминая, о ком вообще идет речь. — Ах, да. Шани. Ренфри… Конечно. Весь мир ждет. Шоу продолжается. Голосование… цифры… проценты. Машина должна работать, даже если водитель ослеп.       Отстранившись, Лютик поправил галстук, развернулся и пошел прочь по коридору, не оборачиваясь и пытаясь на ходу застегнуть пиджак дрожащими руками.

***

      Сцена преобразилась; теперь это был парад сил, выстроенный в четкие каре. Наставники покинули судейские кресла и заняли места за спинами своих подопечных.       Лютик застыл неподвижно, положив руки на плечи Ренфри и Шани. Эсси застыла между подругами. Йеннифэр выпрямилась идеально прямо за спинами своих групп. Весемир заложил руки за спину. Регис вежливо и отстраненно улыбался объективам. Лицо Геральта не выражало ничего, кроме сосредоточенного ожидания. Ламберт и Эскель хмурились. Агловаль выставил подбородок, стараясь перетянуть внимание на себя. Рыжие волосы Трисс полыхали в свете прожекторов.       Ведущий медленно вытащил из кармана черный глянцевый конверт. Пауза затянулась до звона в ушах.       — Голосование официально завершено. Одиннадцать участников. Десять мест в следующем эфире.       Эсси закрыла глаза. Первыми должны были быть… наверное, кто-то из групп. Скоя’таэли. Или Агловаль — это ей он казался фальшивым, но пел действительно идеально и выглядел потрясающе. Девчонки должны были голосовать, им неважно, какая у него техника, они видели красивую картинку принца на «Титанике».       Ведущий вскрыл конверт.       — Мы никогда не видели таких цифр во втором эфире, — с неким удивлением сказал он. — С огромным отрывом, набрав невероятные семьдесят два процента голосов всей страны…       Пауза затянулась.       Агловаль. Исенгрим. Лучше бы Исенгрим и его парни, они действительно заслужили, у них была и внешность, и техника, и искренность…       Вдруг Ренфри толкнула ее в бок. Открыв глаза, Эсси увидела на мониторах свое лицо.       …что?       — Эсси Давен! — выкрикнул ведущий. — Вы — безусловный лидер сегодняшнего вечера! Проходите дальше!       Зал взорвался мгновенно — топот, крики и свист слились в единый рев. Сверху на команду Лютика обрушился золотой ливень конфетти. Блестящие чешуйки фольги путались в ее волосах, ложились на пепельный грим…       …она?       Первая?       Агловаль побледнел так, что стал белее собственной рубашки.       Внутри Эсси что-то порвалось; она радостно вскрикнула, подпрыгнув на месте, бросилась к Шани — та со слезами на глазах крепко прижала ее к себе. Ренфри сгребла Эсси в охапку с такой силой, что ноги оторвались от пола.       А потом Эсси обернулась.       Лютик стоял прямо перед ней. Золотое конфетти оседало на его плечах и путалось в растрепанных волосах.       Не задумываясь, Эсси сделала шаг и нырнула в его объятия, уткнулась лицом в его плечо, пачкая дорогой лацкан пиджака серым гримом и блестками. Лютик оцепенел, словно пораженный током, а потом почти судорожно сомкнул руки на ее спине, прижимая к себе так крепко, будто пытался защитить от ревущего зала.       — Семьдесят два процента… — прошептал он ей на ухо как-то восторженно-обреченно. — Ты сделала это. Ты их всех сожгла.       Камера взяла их средним планом, создавая идеальный кадр для финала эфира: наставник и его триумфальная звезда в золотом сиянии.