Талант

      Когда золотая пыль улеглась, а камеры выключились, в коридорах павильона обсуждали только две вещи: невероятные семьдесят два процента Эсси и уход Ламберта. Он вылетел быстро и без спецэффектов, просто кивнул Трисс, игнорируя протянутую руку ведущего, и исчез в дверях черного входа, оставив наставницу растерянно смотреть ему вслед.

***

      Йеннифэр не была бы собой, если бы дала этой раскаленной медийной волне остыть хоть на градус, и уже на следующее утро она притащила Лютика и Эсси в заброшенный ангар старого порта, который декораторы за ночь превратили в арт-пространство для бэкстейджа.       Одну из стен заменяли огромные панорамные окна, изъеденные солью и временем. В центре пустого пространства стоял черный концертный рояль, отполированный до зеркального блеска — среди облупившихся стен и ржавых железных балок он выглядел чужеродно. Прожекторы били сверху, создавая резкие тени.       Море сегодня бесновалось по-настоящему — свинцовые волны с грохотом разбивались о сваи.       — Семьдесят два процента, — произнесла Йен, не оборачиваясь к ним. — У нас рекорд, который кормит заголовки всех таблоидов, и я не позволю этому успеху протухнуть в стерильной студии особняка.       Эсси посмотрела на Лютика — тот выглядел скверно. Не плохо, но очень устало, будто всю ночь мерил шагами берег. Растрепанный, во вчерашнем пиджаке галстука, воротник рубашки был смят и глаза блестели как-то болезненно.       Что об этом думать, Эсси не знала. Вчерашний триумф все еще полыхал внутри — всегда будет полыхать, такое не гаснет — но Лютик действительно казался выпотрошенным. До сих пор. Просто потому, что она хорошо спела? Или потому, что думал, что она пела ему? Или она настолько его превзошла? Но она же его не превзошла и он не мог этого не понимать — у них были совершенно разные весовые категории. И разные целевые аудитории. Все разное.       Или он просто не мог о ней забыть — это было логично. Он увлекся, загорелся, они почти переспали, успели вовремя остановиться, и… и прямо сейчас он был в нее влюблен.       Ну или просто ее хотел, заодно восхищаясь ее талантом.       Это было так же потрясающе, как первое место во втором эфире. Это было невозможно, но это происходило прямо сейчас, и у Эсси все время покалывало в кончиках пальцев от осознания: в нее правда влюбился Лютик. Пусть на неделю. Пусть на месяц. Но влюбился. Сначала она проверяла (и ломала) его границы, потом сама эти границы тщательно строила, а вчера… что-то будто действительно сгорело. В нем или в ней, или в них обоих.       Но они были на шоу и они были профессионалами, и продолжали играть в выдуманную любовь.       Йеннифэр наконец повернулась, обводя рукой обшарпанные стены и беснующееся за стеклом море.       — Никакого грима. Только вы двое, этот старый склеп и честность. План такой: Лютик, ты выходишь из тени к роялю. Ты должен выдать ей все. Весь восторг. Ты признаешь, что она переросла тебя. А ты, Эсси… ты гасишь этот пожар. Вежливо. Профессионально. Ты — голос, ты — труд, ты — семьдесят два процента тяжелой работы. На каждое его «ты богиня» ты отвечаешь «спасибо за урок, маэстро». Ты не теряешь голову от лести и ставишь его на место, не выходя из образа благодарной ученицы. Понятно?       Эсси кивнула, прикусив губу.       Лютик хрипло усмехнулся, глядя на свои руки.       — Понятно.       — Занимайте исходные, — отрезала Йен, отходя к камерам. — Световики, прибавьте холода на лица. Эсси, больше дистанции в осанке. Приготовились. Камеры! Мотор! Начали.       В ангаре воцарилась мертвая тишина — только волны продолжали глухо биться о берег. Лютик медленно отделился от тени колонны и сделал шаг к Эсси, стоящей в круге белого света.       С одной стороны, это было еще хуже, чем раньше, но с другой — он чувствовал странное облегчение. Благодаря этому шоу у него было легальное право выпотрошить себя на глазах у всех, выдавая свою одержимость за наставнический восторг.       — Семьдесят два процента, — произнес он. — И теперь ты стоишь здесь такая спокойная, такая правильная… Но я вижу, о чем ты думаешь.       Невольно Эсси вскинула бровь. Лютик подался вперед, нарушая выверенную Йеннифэр мизансцену и заставляя оператора судорожно ловить фокус.       — Ты думаешь, что ты — очередная. Еще одна жемчужина в моей коллекции, которую я выловил, почистил и выставил на витрину. Ты смотришь на меня и видишь за моей спиной тени всех тех женщин, которых я когда-то называл своими музами. Ты ждешь, когда я остыну, когда этот огонь погаснет и я переключусь на новый проект, — он горько усмехнулся. — Ты защищаешься этой своей вежливостью, потому что боишься стать строчкой в моем списке бывших.       Эсси замерла. Это было по сценарию — или?..       Конечно, по сценарию. Или… он так думал прямо сейчас и верил, что не остынет.       Если бы она была не начинающей, ей было бы плевать. Она бы просто махнула рукой и упала в этот омут, и если бы не получилось — значит, не получилось бы. Значит, начала бы заново. Но она была начинающей и потому должна была тщательно фильтровать.       — Но ты не очередная, — продолжил Лютик. — Вчера, когда ты пела, я понял, что никогда раньше не видел настоящего света. Все, что было до тебя — это были свечи, которые гасли от первого сквозняка. А ты… ты — пожар. Ты выжгла во мне все фальшивое, всю эту мишуру, которую я копил годами. Ты — мое зеркало, в котором я наконец-то увидел себя настоящего. Того, кем я был до того, как стал этим клоуном в пиджаке. Ты — не этап. Ты — финал.       В его зрачках отражались холодные прожекторы.       Эсси опустила глаза. Сценарий или нет… и как ей отвечать? На «ты не очередная» — «спасибо, работаем дальше»? Это было нелогично. Это было некрасиво. А что ей говорить? Тут были камеры и Йеннифэр… а она и без камер и Йеннифэр не знала бы, что ответить.       Но так как тут были камеры и Йеннифэр, Эсси решила, что потом просто вырежут лишнее и смонтируют, как положено.       — Я польщена тем, что вы так высоко оцениваете мой потенциал, но семьдесят два процента — это прежде всего результат вашей стратегии, — ответила она. — Давайте… просто работать дальше?       — Стоп! Режь! — вдруг повысила голос Йен. — Лютик, это что сейчас было? Я просила тебя говорить про ее успех, а ты что несешь? Ты зачем морочишь девочке голову? Она даже не знает, что тебе отвечать, потому что твой поток сознания не имеет никакого отношения к делу!       Эсси внутренне сжалась — звучало это… жестоко. Профессионально, но жестоко. Но профессионально.       Йеннифэр резко развернулась к операторам, махнув рукой.       — Это в корзину. Мы не можем это использовать. Переснимаем с самого начала. Меньше о себе, больше о рейтингах. Давай, выдай ей то, что положено: «Ты была лучшей, Эсси, это твой день».       Лютик молчал и стоял неподвижно, глядя на Йеннифэр так, будто видел ее впервые. Море за стеклом с утроенной силой обрушилось на сваи.       — Еще раз, Юлиан, — уже тише, но с угрозой в голосе повторила Йен. — Камеры готовы. Эсси готова. Твой выход.       Лютик медленно опустил взгляд на свои руки, сжимающие край рояля.       — Еще раз? — спокойно переспросил он. — Ты хочешь, чтобы моя гибель выглядела чуть более фотогенично для твоего формата?       Гибель? Он уже так говорил… Эсси пробрала дрожь.       — Ты ведь все знаешь, — Лютик сделал шаг из-за рояля, выходя из тени под безжалостный свет софитов. — Ты знаешь каждое слово, которое я ей сейчас сказал. Ты знаешь, что я вчера сдох в том кресле, когда она пела. И ты используешь это?       Эсси захотелось провалиться под землю.       — Ты издеваешься, — выплюнул Лютик. — Тебе мало просто рейтингов. Тебе нужно, чтобы я потрошил себя дубль за дублем, пока у меня не закончатся силы чувствовать хоть что-то. Ты превратила мою правду в реквизит!       Стойка с микрофоном, отлетела от его удара и с грохотом рухнула на бетон, выбив искру.       — Да пошла ты к черту, Йен! — рявкнул Лютик так, что оператор на кране инстинктивно дернул рычаг вверх. — Ты хочешь картинку? Ты хочешь драму? Снимай пустоту! Снимай этот проклятый бетон! Потому что я больше не собираюсь играть для тебя свою жизнь!       Эсси зажмурилась. Он рванул петличку с воротника — ткань рубашки с треском поддалась, — и швырнул маленький черный пластик к ногам Йеннифэр.       — Ты знала, что мне больно, и ты решила выставить эту боль на торги. Ты знала, что я не лгу! Репетиция окончена. Ищи себе других марионеток для своего вивария!       Развернувшись, Лютик пошел к выходу. Железная дверь ангара распахнулась с протяжным стоном и захлопнулась за ним так, что задрожали панорамные окна.       Йеннифэр медленно перевела взгляд на монитор.       — Гениально, — тихо произнесла она, поправляя локон. — Это пойдет в финал серии. Без монтажа.

***

      Искать Лютика Эсси не стала.       Мысль побежать следом мелькнула и погасла — какой смысл? Что она ему скажет? Что она ему верит?       Частично она верила. И он себе верил — сейчас. А потом? Через месяц? Полгода? Год?       Даже если нацепить розовые очки и погрузиться в романтику, все равно они оставались на шоу. Нарушение субординации ударит по обоим. Лютик мог выплыть, мог даже стать популярнее — черный пиар тоже пиар — а Эсси теряла все.       Наконец, было холодно, утро выдалось штормовое, и она не могла позволить себе простудиться, так что просто уселась с Йен в машину и вернулась в особняк. Йен листала что-то в телефоне, а Эсси смотрела в окно и чувствовала себя сбитой с толку и почему-то виноватой.       Но в чем она виновата? В том, что хорошо пела? В том, что держалась на расстоянии? А она могла иначе? Ей что, намеренно петь хуже, чтобы его не уничтожать и не потрошить, как он говорит?       Да ни за что.       В особняке было слишком тепло и слишком тихо после грохота портовых волн. Эсси сидела в малой репетиционной студии, прижав ладони к чашке с липовым чаем. Ренфри и Шани оккупировали широкий кожаный диван: Рен лениво перебирала струны старой акустики, а Шани что-то сосредоточенно черкала в блокноте, поджав под себя ноги.       — Ну и как там на натуре? — протянула Ренфри. — Йен заставила вас прыгать с пирса в ледяную воду ради эффектного кадра?       — Нормально. Ветер в порту сумасшедший. — коротко ответила Эсси, делая глоток чая.       — А где Лютик? — Шани оторвалась от записей, оглядывая пустой дверной проем. — Мы ждем его уже полчаса. Он обещал разобрать мои переходы во втором куплете. Сказал, что приедет сразу после ваших съемок.       — Он… задержался, — Эсси постаралась, чтобы голос звучал ровно. — У Йен возникли какие-то технические вопросы к материалу и они остались обсуждать монтаж. Наверное.       Ренфри издала короткий смешок.       — А чего ты тогда такая мрачная? Вы там поссорились, что ли?       — Просто замерзла, — отрезала Эсси. — Если его нет, мы можем прогнать бэк-вокал сами.       Дверь студии распахнулась. Девочки одновременно обернулись — в дверях стоял ассистент с охапкой свеженапечатанных графиков.       — Маэстро Лютик просил передать, что у него возникли неотложные дела в городе, — отрапортовал он, не глядя никому в глаза. — Сегодняшняя репетиция переносится на вечер.       Ренфри прищурилась.       — Кажется, наш соловей сорвал голос или просто улетел в теплые края. Эсси, ты точно уверена, что в порту все прошло по сценарию?       Эсси отставила чашку в сторону, хотя хотелось швырнуть ее в стенку. Может, он теперь вообще не вернется? Откажется с ними работать? Он не имеет права, судей не меняют… но незаменимых нет. Судьи и наставники в этом шоу — прежде всего люди. Судья может заболеть, попасть в аварию, в тюрьму, даже умереть, и это должно быть предусмотрено, потому что show must go on. И все же…       Какого черта они вообще все это начали? Эти съемки, эти игры, эти сцены… чтобы что? Чтобы в итоге переругаться и все испортить?       — Эсси? — растерянно спросила Шани.       Эсси вскочила на ноги.       — Я пойду распеваться, а вы как хотите, — отрезала она, и, развернувшись, почти выбежала за дверь.       И что делать? И нужно ли что-то делать?       Он взрослый человек. У нее нет его телефона. Может, у него правда дела. Может, он просто не хочет ее видеть — и ее, и Йен. Может, он пошел в бар. Или к какой-то женщине; последняя мысль была неприятной, но глупо было бы думать, что она действительно единственная и неповторимая. Может, он вообще не придет и тогда они просто потеряют время — целый день из семи перед третьим эфиром.       Нет уж, она может репетировать сама. В отличие от Ренфри и Шани, она пела собственные песни, выбирала их самостоятельно и могла не зависеть от наставника. Лютик оформил ее «Светлей», но не он это создал.       Эсси хлопнула дверью студии.       За стеклами все еще бушевало стальное море. Волны, гонимые колючим северным ветром, разбивались о волнорезы, выбрасывая клочья белой пены. Осеннее солнце то и дело прорывалось сквозь рваные тучи, озаряя все холодным светом.       Студийный свет Эсси не включила — хватало того серого сияния, что шло от моря. Вынула гитару, пробежала пальцами по струнам. Что в этот раз? В первый раз она была нежной и лирической. Во второй — более резкой и неземной. А в третий?       Нужно же еще и остаться в своем стиле. Зажечь зал. Удержать внимание, что на фоне других ярких участников очень сложно. Выдержать планку, которую сама себе поставила в прошлый раз.       Если ее главная фишка — это искренность…       Эсси озарило. Вот оно. У нее есть такая песня. Три года назад она прочитала «Бойцовский клуб» Чака Паланика, влюбилась в этого автора, перечитала почти все его книги и вдохновилась, и эта песня должна была быть услышанной.       Нежно и ласково она тронула струны, и по студии поплыла нежная светлая мелодия.       — Мне достаточно девять минут в закрытом пространстве, чтобы разобраться со стаффом…       Не зло и отрывисто, как в «Светлей». Не чеканя слова. Мягко, светло, с улыбкой — даже если на губах ее не было, улыбка жила в песне, в каждой ноте. Это была грустная песня. Это была светлая песня.       — Молчи и танцуй. Заткнись и танцуй!       Чисто, растягивая гласные, почти игриво. Даже это — не сердито. Как констатация факта, как освобождение, как ласковый шепот безумца, который наконец-то счастлив на обломках, потому что только потеряв все, можно обрести свободу.       — Он и я — мы не виноваты в обоюдном безумии…       С облегчением, в такт приливу, почти с детской чистотой. Ноты плыли из-под пальцев, аккомпанируя голосу и будто обнимая, и Эсси забыла обо всем — о съемке, о Лютике, даже о шоу. Она пела и ничего больше не существовало.       — Стоп, — чужой голос лезвием прорезал светлую тишину.       Эсси вздрогнула. Последняя нота, сорвавшись со струн, испуганно задрожала.       Лютик стоял в нескольких шагах от нее. Взъерошенный, с темными тенями под глазами, в пальто, пропахшем холодным городским дождем и дешевым кофе — и смотрел на нее так, будто она только что совершила преступление и чудо одновременно.       Эсси опустила гитару.       — Ты не можешь, — он качнул фортепианной скамьей, подходя ближе. — Ты не можешь петь это с такой улыбкой.       — Почему? — она склонила голову набок.       — Это песня о катастрофе! — почти выкрикнул Лютик. — Там птицы падают замертво! Там здания взрываются!       — Да, — Эсси посмотрела ему в глаза. — Но почему бы не петь это с улыбкой?       Лютик сделал шаг назад, запуская пальцы в свои и без того растрепанные волосы, и начал мерить шагами узкое пространство между роялем и зеркальным окном.       — Потому что это противоречит всем законам сцены! Зритель хочет видеть, как тебе больно. Они хотят крови, слез и поломанных крыльев. Если ты поешь о падающих замертво птицах с улыбкой, они решат, что ты либо сошла с ума, либо тебе плевать!       — Или они решат, что я знаю нечто большее, чем то, о чем пою, — парировала Эсси. — И я хочу петь это. На третьем эфире. В белом платье. Представьте, на фоне рушатся здания, и я стою будто посреди разрушенного города… и пою это. Разве это не оригинально?       — Это… — его кадык нервно дернулся. — Это будет либо триумф, после которого тебя назовут новой святой от поп-музыки, либо нас обоих распнут в соцсетях за глумление над чувствами верующих в драму.       — Думаете, это будет не больно? — Эсси тронула струну, вызывая тонкий звук. — Это будет больно. Светло, нежно, с улыбкой и — больно. Даже тем, кто не понимает. Даже тем, кто никогда не читал Паланика и не смотрел экранизацию «Бойцовского Клуба».       — Больно… — эхом повторил Лютик. — Ты хочешь сказать, что твоя улыбка — это не отсутствие боли? Это ее высшая точка?       — В этой песне, — уточнила Эсси. — Здесь… это так. Это поет человек, который потерял все, но чувствует себя освободившимся. У него больше ничего нет. Небоскребы падают, птицы внутри умирают, а он улыбается, потому что… плакать уже не может. Или не видит смысла. Он не знает даже того, кто он. Или она. Она просто хочет танцевать, и пусть этот чертов мир горит. Понимаете?       Лютик поднял на нее лихорадочный взгляд.       — Да, но ты поешь это сейчас. С этим лицом. После того, как я… — он запнулся, подбирая слово, — …после того, как я в который раз выпотрошил себя перед тобой. Ты нашла идеальную форму для того, чтобы сказать мне «прощай», не уходя из комнаты?       Эсси нервно закусила губу.       — Лютик… насчет этого. Я не хотела вас как-то задеть. Мне жаль, что утром все так вышло… но вы же сами понимаете…       Лютик резко вскинул руку, обрывая ее на полуслове.       — Не смей. Не извиняйся за искусство. Это единственное, что в нас еще осталось чистым.       Эсси сомкнула губы, коротко кивнув.       Он развернулся к роялю и почти рухнул на банкетку. Пальцы зависли над клавишами, прежде чем извлечь первый аккорд.       — Мне не нужны твои объяснения про утро, — бросил он, не оборачиваясь и глядя только на черно-белый строй клавиш. — И про Йен не нужно. И про то, что ты не хотела задеть. Пой, Эсси. Девять минут. И пусть этот чертов мир горит, раз ты так решила.       Звук рояля заполнил студию гулким объемным эхо. Шум прилива за окном стал частью аранжировки.       Лютик выдал вступление — чистое, капельное, но с подспудной тревогой. Эсси прикрыла глаза, поймала этот мерцающий звук и начала, растягивая гласные, почти шепотом:       — Мне достаточно девять минут… в закрытом пространстве…       Голос поплыл по студии — невесомый, светлый, пронзительно чистый. Лютик вздрогнул, но не сбился.       — Молчи и танцуй…       Ласковое и почти гипнотическое приглашение. Взгляд Эсси стал расфокусированным и сияющим, будто она видела не стены студии, а то самое пепелище, о котором они говорили, и, поймав этот взгляд в отражении панорамного зеркального окна, Лютик внезапно изменил фактуру аккомпанемента, вместо капельных мерцающих созвучий выдавая мощный грув. Левой рукой — низкие рокочущие октавы, имитируя те самые взрывы зданий, правой — каскад звонких диссонирующих пассажей.       Эсси не прибавила громкости — запела еще мягче, еще светлее, почти игриво, паря над тем хаосом, который он создавал за роялем. Ее «Заткнись!» прозвучало как самый нежный поцелуй в жизни. Лютик буквально вколачивал себя в клавиши, пытался докричаться до нее через рояль, заставить сорваться на крик вместе с ним, разделить его боль — но она не сдавалась. Она оставалась Марлой, которая улыбается Тайлеру, пока мир за окном оседает в пыль.       — Всему кали-юга виной…       В студии стало физически жарко.       Лютик резко сбросил динамику до едва слышного шепота клавиш. Наступила интимная тишина.       — Марла свернулась в клубок, а он меня гладит по голове…       Эсси пропела это, почти касаясь губами сетки микрофона, и это прозвучало так, будто она действительно сидит у его ног, а он — тот самый разрушитель, который дарит ей последнее утешение.       Последний аккорд медленно таял, смешиваясь с шумом волн за окном.       Лютик не поднимал головы — сидел, ссутулившись, глядя на свои пальцы.       — Ты сделала это, — шепотом сказал он в пустоту. — Ты действительно улыбалась.       Эсси опустила гитару.       — И я буду это петь на третьем эфире?       Лютик медленно поднял голову. В темном зеркале окна их отражения казались призраками, застывшими на фоне штормового моря.       — Да. Ты будешь это петь. А я буду надеяться, что здания не начнут взрываться по-настоящему.       Это казалось каким-то тонким издевательством самой судьбы.       Она улыбалась.       Она пела о девяти минутах, а он сдох за четыре секунды, пока смотрел на ее отражение в этом гребаном окне.       Он ведь пытался ее сломать, хотел, чтобы она закричала, чтобы ее голос треснул, чтобы она сбилась, заплакала — сделала хоть что-то, что вернуло бы ее в его мир, где боль — это грязь, пот и слезы. Где он — мастер, знающий цену страданию.       Но она не вернулась. Она осталась там, на своем сияющем острове среди руин, и просто… позволила ему бесноваться рядом.       Она не просто переросла его. Она его похоронила. Ласково, с этой своей чертовой детской чистотой, под аккомпанемент прилива. Она была Марлой, которая выжила, а он — Тайлером, который выстрелил себе в рот, но почему-то все еще вынужден подбирать аккорды.       И ему было страшно. В который раз уже страшно перед эфиром. Не за рейтинги и не за то, что скажет Йеннифэр — после ангара она для него превратилась в шум помех на старом радио. Он боялся того, что произойдет с ним самим, когда на сцене зажгутся прожекторы, Эсси выйдет в белом платье и улыбнется миллионам людей.       Если она сделает это на глазах у всей страны… если она заставит их всех почувствовать эту свободу через потерю… от него ничего не останется. Он станет просто тенью у рояля. Приложением к ее сиянию. Семьдесят два процента? Да вы издеваетесь. Там сто. Там сто один процент абсолютной дистиллированной правды, к которой он не имел никакого отношения.       Он влюбился в привидение, в девочку, которая нашла способ быть счастливой на его обломках. И самое смешное… самое проклятое во всем этом… что он сам построит ей эти декорации и сделает этот ад самым красивым местом на земле. Просто чтобы она еще раз посмотрела на него так — через стекло.       Йен была права. Это будет чертовски фотогенично.