Талант

      Зеленая комната напоминала зал ожидания перед трибуналом. На огромных плазменных мониторах бушевал глянец — эфир открывали «Чародейки».       Всю эту неделю Эсси избегала Лютика так мастерски, как только могла. Что ему говорить — она не знала. Что хочет услышать — тоже не знала. Она приходила на репетиции и уходила сразу же, не задерживаясь; в кафетерий ходила только с Ренфри или Шани, или с обеими, и если там был Лютик — сразу же начинала болтать что-то, отводя глаза. К морю не выходила — и чтобы случайно не встретиться с ним наедине, и потому, что погода стала холоднее.       Может, за эту неделю у него все прошло. Мысль об этом не приносила облегчения, но и рвущего душу горя — тоже; если прошло, значит, прошло. И у Эсси пройдет. Может, у нее ничего и не начиналось. Может, и у него на самом деле не начиналось.       Эсси принялась старательно себя накручивать: она действительно влюбилась в маэстро, позволила себе поверить в этот шанс, растаяла в его сладких речах, и… и все рассыпалось. Все здания. В щепку. И ей хочется плакать, но она не может заплакать, и потому будет держать лицо, будет улыбаться… и все это останется внутри.       Она споет, она будет предельно искренна, она будет улыбаться сквозь слезы… потому что у нее не осталось ничего. Потому что она осталась в пустоте и поэтому — свободна.       Следом за Чародейками пел Эскель.       Он стоял в центре сцены — один, без декораций, без реквизита, только микрофонная стойка и гитара, висящая на плече, как заряженное ружье.       Свет погас — а потом грянул удар.       Эсси не поняла сначала, что это было. Звук обрушился на нее, как стена — и зажегся свет. Алый свет цвета раскаленного металла и запекшейся крови. Он ударил со всех сторон, и на секунду Эсси показалось, что она стоит не за кулисами, а внутри доменной печи.       Эскель стоял в центре этого ада. Темные волосы, обычно зачесанные назад, падали на лицо, он сжимал микрофонную стойку обеими руками, и в этой позе было что-то древнее, языческое и почти жертвенное.       — Eins, zwei, drei, vier…       Он считал, и каждый счет был как удар молота по наковальне. Эсси чувствовала эти удары в своем теле — в груди, в висках, в кончиках пальцев.       — Sonne…       Свет из красного стал белым — ослепительным, как свет звезды, которая решила умереть прямо на этой сцене. Эскель отпустил стойку, его руки упали, и на секунду Эсси показалось, что он сейчас упадет следом, но он поднял голову, и в его глазах вспыхнул огонь.       — Hier kommt die Sonne…       Голос Эскеля поднялся, заставляя стены дрожать. В этом звуке не было ничего человеческого — это была агония, крик металла, который плавят в печи, ярость, облеченная в форму аккордов.       — Die Sonne scheint mir aus den Augen…       Он пел о солнце, но солнце это было страшным — тем, что сжигает дотла, оставляя после себя только пепел и пустоту, и он был прекрасен красотой зверя, который рвет цепи. Красотой катастрофы, на которую смотришь, не в силах отвести взгляд.       Гитарное соло обрушилось на зал, как лавина. Пальцы Эскеля летали по грифу, высекая звуки, которые словно рождались не на струнах, а где-то глубоко внутри него. Эсси видела, как дрожат его руки, как мышцы на предплечьях напряжены до предела, как кажется — еще секунда, и струны порвутся, гитара разлетится в щепки, а он продолжит играть, потому что остановиться уже невозможно.       И вдруг — тишина.       Эскель замер. Свет погас, оставляя только один узкий луч, падающий сверху. Он стоял в этом луче, опустив руки, и его лицо было спокойно. Слишком спокойно.       А потом он улыбнулся.       Это была не человеческая улыбка. Не радость, не облегчение, не благодарность. Это была улыбка зверя, который наконец выпустил то, что держал в клетке, и теперь смотрит на мир глазами, полными огня. В этой улыбке было что-то страшное и одновременно невыносимо красивое.       — Sonne…       Последнее слово упало в тишину, как камень в воду. Эскель отпустил гитару, и она повисла на ремне, все еще дрожа невысказанными нотами.       Зал молчал так долго, что Эсси показалось — они все умерли — а потом кто-то закричал, и этот крик подхватили. Тысячи голосов слились в один, громче, чем музыка, чем барабаны, даже громче, чем голос Эскеля, который только что извергал огонь.       Рыжие волосы Трисс словно отражали алое сияние сцены.       Как можно петь о тихом апокалипсисе после того, как этот человек устроил на сцене ядерный взрыв? Эсси прикрыла глаза, снова вызывая в себе образ руин. Она выходила шестой. Пять номеров, потом блок рекламы. Потом она. Потом еще четверо. Потом голосование. Потом она, может, уедет домой и действительно останется на руинах, и никто не будет ее ловить, и Лютику будет абсолютно все равно, куда она денется. Пока она тут — она ему интересна, а потом — зачем ему обычная девочка из Скеллиге?       Эсси стало так себя жалко, что она чуть не расплакалась прямо сейчас.       — Номер три! Шани, на позицию! — рявкнул динамик.       Сморгнув слезы, Эсси уставилась на монитор.       Для Шани свет зажигался медленно, как рассвет.       Платье на ней было невесомым, словно из воздуха — казалось, она плывет в облаке из белого шелка и кружев. На голове сверкала тонкая диадема, мягкая, как венок из ландышей, который сплели для весенней королевы. Шани была похожа на иллюстрацию из старой сказки, на которой принцесса ждет своего принца у окна, и за окном уже тысячу лет цветут розы, и время остановилось, потому что без него нет смысла двигаться дальше.       Первые ноты — фортепиано, тихое, далекое, как звук капель, падающих в воду. Шани закрыла глаза.       — Heart beats fast, colors and promises…       Тихо, нежно, боясь спугнуть. Она пела так, будто стояла не перед тысячами людей, а перед одним, тем самым, ради которого стоило ждать тысячу лет.       — How to be brave? How can I love when I'm afraid to fall?       Свет менялся вместе с ее голосом, то розовея, как утреннее небо, то золотясь, как полдень, то становясь прозрачно-голубым, как вечерние сумерки.       — I have loved you for a thousand years, I'll love you for a thousand more…       Припев накрыл зал, как волна. На сцену начали падать лепестки — белые, невесомые, они кружились вокруг Шани, опускались на ее плечи, на распущенные волосы, на кружево платья, и в этом снегопаде из лепестков она была похожа на ту самую принцессу, которая ждала так долго, что время перестало иметь значение.       Последний припев Шани пела почти шепотом — не потому, что уставала, а потому что это был секрет, который можно доверить только звездам и тем, кто умеет слушать.       — I'll love you for a thousand more…       Звук замер. Лепестки перестали падать. Свет стал медленно гаснуть, оставляя Шани в полумраке — она стояла, опустив руки, и в ее глазах блестели слезы. Казалось, весь мир замер вместе с этой последней нотой.       Люди начали хлопать — тихо, бережно, словно боялись разбить тишину. Шани поклонилась и пошла со сцены, оставляя за собой шлейф из белого шелка и запах увядающих лепестков.       В зеленую комнату она вплыла, как привидение из другой эпохи — белый шелк платья задевал косяки узкой двери, на плечах и в волосах путались искусственные лепестки — бутафорский снег из несбывшейся сказки.       В комнате повисла пауза. Участники смотрели на Шани с какой-то неловкой нежностью — она была слишком чистой для этого места.       — Я… я все? — шепнула она, глядя на Эсси расширенными зрачками.       Один лепесток сорвался с ее ключицы, медленно опускаясь на грязный пол.       — Да, — Эсси протянула руку.       Шани опустилась на пуф рядом, хватая ее за ладонь.       — Эсси… я пела ему. Я видела его в кресле. Он смотрел… он так смотрел, будто действительно верит в эти «тысячу лет».       Камера крупным планом показала Лютика: он аплодировал, прижав ладонь к груди, и на его лице застыло выражение бесконечного умиления.       — Ты была чудесной, Шани, — Эсси осторожно протянула руку и сняла застрявший лепесток с диадемы подруги. — Ты была настоящей принцессой.       Шани вдруг всхлипнула и уткнулась лбом в плечо Эсси, пачкая льняную ткань остатками сценического грима.       — Мне страшно, — пробормотала она в плечо подруге. — Там так много людей… и все они смотрят.       Эсси промолчала, глядя поверх головы Шани на экран, где ведущий уже объявлял четвертого участника.       Свет зажегся не сразу. Сначала лишь сизый дым стелился по сцене, поднимаясь к коленям Региса — а потом вспыхнули свечи. Сотни свечей на полу, на подиумах, на высоких канделябрах, и их огонь был единственным источником света. В этом свете Регис казался ожившей гравюрой. Черный костюм, белая рубашка, расстегнутая у ворота, бледное лицо; темные глаза словно жили своей жизнью, отражая каждый огонек.       По спине Эсси пробежал холод; она видела таких раньше. Вампиры. Не те, что из современных сериалов, с блестящей кожей и идеальной улыбкой, другие, те, что приходили в старых легендах — красивые, опасные, несущие смерть, как избавление.       Вступили гитары — тягучие, печальные, с привкусом готических соборов и старых кладбищ. Регис поднял голову.       — Baby, join me in death…       Он не пел — говорил низким, бархатным голосом, который обволакивал, как дым, проникая в каждую клетку.       — We are so young, our lives have just begun, but already we're considering escape from this world…       Свет свечей дрогнул, и Эсси показалось, что они гаснут, но они не погасли. Регис сделал шаг вперед. Его лицо, освещенное снизу, стало другим — не человеческим.       — This world is a cruel place, and we're only lost souls who found each other…       Голос Региса поднялся, стал глубже, полнее, заставляя вибрировать воздух. Это было похоже на приглашение: раздели со мной вечность, мир так жесток, жизнь жестока, в смерти ничего не будет, там будет тихо…       — Join me in death, join me in death, join me in death…       Тихая, красивая, безнадежная мольба человека, который видел слишком много рассветов и понял, что самый красивый — тот, после которого ничего не будет… Каждое слово — обещание, которое нельзя нарушить, потому что тот, кто его дает, уже ничего не должен этому миру.       — Join me in death…       Он пропел последние слова, и последняя свеча погасла.       А потом свет зажегся — обычный, белый, студийный свет. Регис стоял на сцене, опустив руки, и его лицо было обычным лицом красивого мужчины. Никаких вампиров, никакой смерти, никаких приглашений — только отблески погасших свечей в глазах.       Эсси встряхнула головой, прогоняя наваждение.       Дальше были Скоя’таэли, потом реклама, потом — она.       — Я пойду, — сказала она Шани. Подруга кивнула, еще раз пожав ее руку, и Эсси поднялась, следуя за помощником режиссера и чувствуя себя так, словно движется под водой. Коридоры за кулисами казались бесконечными тоннелями.       Звукоинженер, не глядя на нее, привычными движениями закрепил передатчик на пояс платья.       — Повернись. Не жмет? — буркнул он.       Эсси послушно повернулась. Провода змейкой скользнули по спине, холодная петличка коснулась кожи у уха. Звуковик дунул в микрофон, и в наушнике-мониторе отозвалось глухое эхо.       — Слышишь меня? Раз, два.       — Слышу, — шепнула она. Собственный голос в наушниках прозвучал чужим, как голос призрака.       Дальше у высокого зеркала с яркими лампами ее перехватила гример.       — Эсси, стой. Губы.       Холодная кисточка коснулась рта. Никакой помады — только матовый бальзам, чтобы губы казались обветренными и сухими. Мастер быстро прошлась спонжем по лбу, убирая капли пота.       — Ты слишком бледная, — пробормотала она, всматриваясь в лицо Эсси. — Но Лютик сказал — ни грамма румян.       Эсси посмотрела на свое отражение — на фоне белого платья ее лицо действительно казалось восковым.       Мимо пробегали техники с кабелями, проносились ассистенты с рациями, кто-то кричал.       — Дым на максимум! Пятая камера, завал!       — Пять минут до конца блока! — прошипела рация у помощника режиссера.       Эсси замерла в тени бархатных кулис.       Лютик стоял в полутора метрах от нее, прислонившись плечом к металлической ферме. Темная рубашка с закатанными рукавами делала его в полумраке почти невидимым.       — Там Шани, — пробормотала Эсси первое, что пришло ей в голову, — плачет. Вы, наверное… ей нужны. Пока реклама.       Лютик даже не повернул головы в сторону Зеленой комнаты.       — Ты меня сейчас прогоняешь к ней? — криво усмехнулся он. — Хочешь, чтобы я ушел утешать принцессу, пока ты тут готовишься взорвать все здания?       Эсси опустила глаза. Сказала себе: он не хотел ее видеть. Он просто… невесть зачем явился. Он не хотел ее видеть, она одна среди разрушений, его вообще здесь нет. Ей кажется. Это то самое безумие, о котором она будет петь — когда видишь то, чего не существует.       — Ты дрожишь, — констатировал Лютик, понизив голос до шепота. — И это хорошо. Значит, внутри у тебя сейчас именно тот хаос, который мне нужен. Не смей успокаиваться. Выходи туда именно такой — полуживой, с ледяными руками и этой дурацкой попыткой быть благородной.       Эсси вскинула глаза. Лютик протянул руку и крепко сжал ее локоть.       — Шани подождет. Весь мир подождет девять минут. Сейчас существуешь только ты и то, что ты сделаешь с этой толпой… и со мной.       Он резко отпустил ее руку, словно обжегся.       — Пять секунд! — рявкнул помощник режиссера где-то над ухом.       Лютик отступил в тень.       — Пой, Эсси, — донеслось из темноты, прежде чем он окончательно исчез, направляясь к судейскому столу. — Пой так, чтобы мне стало некого утешать.       Эсси услышала глухой топот его ботинок по техническому настилу — он бежал по темному проходу за трибунами, огибая камеры и кабели, сокращая путь к судейской ложе, чтобы преодолеть это расстояние за те сорок секунд, пока на экранах крутилась заставка спонсора и титры.       В наушнике-мониторе щелкнуло — сигнал включения микрофона. Рекламная заставка на экранах сменилась обратным отсчетом: 3… 2… 1…       Эсси шагнула вперед, выходя на сцену.       Лютик почти рухнул в свое кресло. Сидящая справа от него Трисс слегка вздрогнула и повернула голову,       На сцене зажегся свет.       В беспощадном белом сиянии Эсси выглядела как призрак. Тонкое платье из белого льна выглядело полупрозрачным, словно она была соткана из тумана и лунного света. Словно она была вырезанной из бумаги фигуркой, которую может унести любой сквозняк.       Гитара на плече выглядела слишком тяжелой для этой почти бесплотной девушки — пока она не ударила по струнам.       — Мне достаточно девять минут…       Как признание, сделанное в пустой комнате за секунду до взрыва. Музыка окутала ее голос гипнотическим коконом — светлые переборы гитары и деликатные клавишные создавали атмосферу странного уюта.       За ее спиной из темноты начали проступать очертания города. Огромные, серые, монолитные здания вырастали из пола сцены, уходя вершинами в невидимый потолок павильона.       — В закрытом пространстве, чтобы разобраться со стаффом… — с той же интонацией колыбельной. Эта нежность делала картинку за ее спиной еще более сюрреалистичной: неподвижные громады казались застывшими в ожидании.       Лютик вцепился в подлокотники кресла.       — Поправить себя и ситуацию…       Музыка стала еще более прозрачной, оставляя ее парить в абсолютной акустической чистоте. В голосе пропал даже призрачный намек на напряжение. На экранах по серому бетону первой высотки пробежала тонкая трещина.       Лютик почувствовал, как внутри него что-то с тихим хрустом треснуло. Весь мир схлопнулся до этого ослепительно белого пятна на сцене и тихого, невыносимо нежного голоса, который вскрывал его в третий раз за этот проект.       Музыка сделала резкий и почти озорной скачок. Глубокие басы отступили, сменяясь легким светлым регги.       — Я возвращаюсь за столик в углу ресторана…       Эсси запела с неожиданным драйвом. В ее голосе заиграла живая искристая энергия, словно она действительно только что вошла в уютное кафе после долгого дождя, и она сделала легкий пируэт на месте. Юбки белого льняного платья взлетели, превращая ее в распустившийся цветок — не отрепетированный танец, спонтанный порыв радости.       — Я не прячу глаза!       Камера взяла ее крупным планом: Эсси сияла, глядя в темную пустоту.       — Все внимание на белое платье, я не засекала время…       Она закружилась, раскинув руки, словно подставляя лицо невидимому солнцу. По стенам нарисованных зданий начали ползти глубокие черные разломы.       Лютик смотрел на этот танец, и ему казалось, что он сходит с ума.       — Говорю ему: я не плохая, это демоны, не за что просить прощенья мне!       Кокетливо, весело, как будто признание в наличии демонов — это самая забавная и светлая тайна в мире. Ритм стал легким и почти танцевальным. Эсси кружилась, и ее белое платье разлеталось колоколом.       По серым высоткам пробежала дрожь. Звук гитары стал громче, объемнее, бас зазвучал глубоко и качающе, как на хорошем пляжном фестивале. Голос Эсси взлетел ввысь, оставаясь мягким и ласковым.       — Молчи и танцуй!       С наслаждением, чуть растягивая гласные, словно пробуя их на вкус, с восторгом ребенка, который смотрит на грандиозный салют — и внезапно огромное здание в центре экрана взорвалось изнутри, оседая в облако белых искр. Сверху на Эсси полетел пепел — тысячи мелких кусочков белой бумаги, в свете софитов похожие на хлопья раскаленного снега.       — Заткнись и танцуй!       Эсси раскинула руки в стороны, подставляя лицо этому снежному пеплу. Лютик подался вперед, опираясь локтями о стол.       — Всему кали-юга виной, и, satta massagana, она не оставит здесь камня на камне!       Восторженно, с почти религиозным экстазом, с торжествующей легкостью, словно ставя окончательный диагноз всему миру. Как древнее заклинание, распевное и глубокое.       Она говорила, что это будет больно. Она была права.       — Марла обхватила голову руками…       Эсси остановилась и, подняв руки, схватилась за голову, путаясь пальцами в светлых прядях. На губах появилась еле заметная тень улыбки. Голос зазвучал почти невесомо.       — Это все моя вина…       С такой обезоруживающей нежностью, что фраза перестала быть обвинением. Лютик почувствовал, как его вскрывают уже в третий раз — без наркоза и права на защиту.       — И взрываются здания, и птицы падают замертво внутри меня…       Здания за ее спиной рухнули окончательно. Лютик смотрел, как бетонные плиты отслаиваются одна от другой, как стекла в окнах лопаются, превращаясь в миллионы сверкающих брызг, как арматура, гнущаяся под тяжестью собственного веса, вырывается наружу, напоминая сломанные ребра — и Эсси танцевала на фоне этого, выпевая припев с интонацией самого счастливого человека на свете.       Вместо серого города на экранах разлилось ослепительное, чистое белое сияние, создающее эффект бесконечного пространства.       — Тайлер открыл глаза и не узнает меня…       Теперь ее голос зазвучал мягко и интимно, как будто она шептала это прямо на ухо Лютику, игнорируя камеры. В сиянии медленно кружились мириады золотистых и серебряных частиц — все, что осталось от разрушенных зданий, напоминая медленный снегопад посреди солнечного дня.       — Каждый день в новой шкуре просыпаемся он и я — мы не виноваты в обоюдном безумии…       Фигура Эсси в белом платье почти растворилась — остались видны только светлые волосы, гриф гитары и тонкие пальцы на струнах. Она стояла в эпицентре чистого света, пела с легкой улыбкой, так чисто, что Лютику казалось — она обнимает его этим голосом.       — Марла свернулась в клубок, а он меня гладит по голове…       Тихо и почти осязаемо, как будто она действительно чувствовала это прикосновение. Эсси закрыла глаза — ненадолго; в ее интонации слышалась хрупкая детская благодарность, и Лютик подался вперед — ему отчаянно хотелось сорваться с места, перемахнуть через судейский стол, разделяющий их, и оказаться там, в этом белом сиянии, чтобы просто закрыть ее собой от камер, от этого шоу, от всего мира.       — Я люблю тебя, какая ты есть… — почти шепотом, выделяя каждое слово.       Лютику снова стало страшно — по-настоящему страшно, потому что эта песня была не про шоу. Она была про жизнь, которая начнется, когда погаснут софиты. Ему хотелось закричать, чтобы все это прекратили — чтобы выключили музыку, разогнали судей, остановили трансляцию, чтобы он мог просто подойти, запустить пальцы в ее светлые волосы и сказать, что он все понял…       Но он сидел неподвижно.       — Молчит, пока я танцую… ловит меня, когда я лечу… его…       Эсси опустила голову. Золотистые пряди упали вниз, скрывая лицо. В этом замершем мгновении, среди кружащейся золотистой пыли и пепла, она казалась фарфоровой фигуркой, которая только что разбила реальность на куски.       А потом тишина взорвалась.       Музыка вернулась захлестнувшей волной — зал наполнил солнечный бас и светлые вибрирующие ритмы регги.       — Молчи и танцуй!       Эсси вскинула голову, отбрасывая волосы назад, и ее голос взмыл вверх, чистый, ликующий и невероятно нежный.       Она больше не была хрупким призраком — она была центром вселенной. Там, где раньше стояли здания, теперь расцветали абстрактные световые фракталы, похожие на огромные диковинные цветы или застывшие взрывы сверхновых.       — Заткнись и танцуй!       Эсси кружилась по сцене, и ее белое платье казалось живым огнем в этом сиянии.       Зал встал в едином порыве. Люди не хлопали — они просто стояли, боясь пошевелиться, завороженные этим солнечным концом света. В каждом ее движении было столько жизни и прощения, что Лютик почувствовал, как по его лицу впервые за долгое время катится слеза, которую он даже не попытался смахнуть.       Последний аккорд затих, и зал полыхнул абсолютным ослепляющим светом. Эсси остановилась, выпрямилась, поправила гитару на плече.       Глаза Трисс блестели. Йеннифэр выглядела дезориентированной. Геральт смотрел в одну точку — туда, где рухнуло центральное здание.       Ведущий замер с микрофоном, боясь разрушить остатки магии.       Лютик поднес микрофон к губам, помолчал еще несколько секунд, вглядываясь в белое марево софитов, а потом произнес всего одно слово:       — Прости.