Талант

      Оставшиеся четыре номера стали для Лютика персональным кругом ада.       Музыка гремела, свет прожекторов полосовал зал, судьи рядом что-то обсуждали, а он чувствовал лишь оглушительную звенящую пустоту.       Его тянуло к Эсси с силой гравитации, и каждая секунда, проведенная в этом кожаном кресле, ощущалась как предательство. Вдруг она там плачет? Она говорила, что рыдала после первого эфира, и она там одна. Опять. В этом чертовом льняном платье под бумажным снегом. Ему хотелось сорваться, наплевать на прямой эфир, на контракт, на приличия, убедиться, что она не растворилась в том белом свете окончательно — но он сидел здесь и ждал конца света, который для него уже наступил.       Его речевой аппарат работал по инерции, выдавая профессиональные клише: «хорошая опора», «интересный тембр», «драйв» — но внутри он был мертв, и ненавидел этот зал за то, что они так быстро переключились. Они хлопали, они кричали «бис» кому-то другому, в то время как в его мире здания все еще продолжали падать.       Когда пела седьмая участница, Лютик поймал себя на мысли, что ее голос звучит как скрип мела по доске по сравнению с тем шелком, который только что оставила на сцене Эсси.       Во время девятого номера он смотрел на свои руки и видел, что они все еще мелко дрожат.       — Еще десять минут до конца блока… пять минут… — шептал голос в наушнике.       Для Лютика это были часы. Он сидел, подперев голову рукой, открыто и мрачно глядя в сторону кулис, и ему было плевать, что подумают продюсеры.       Как только ведущий объявил: «Голосование открыто!», и на экранах замелькали номера участников под бодрую и невыносимо жизнерадостную музыку, Лютик сорвал с себя петличку. Тонкий провод больно стегнул по шее, но он даже не поморщился.       — Вы куда? У нас еще синхрон по итогам… — попытался вклиниться ассистент с рацией, но Лютик просто прошел сквозь него, плечом оттолкнув преграду.       Трисс проводила его долгим понимающим взглядом. Йеннифэр приподняла бровь.       Он бежал по техническим коридорам, мимо кабелей, коробок с оборудованием и замерших в ожидании техников. Весь этот блестящий мир шоу сейчас казался картонным, пыльным и бесконечно чужим.       Зеленая комната? Нет. Слишком много людей, слишком много глаз. Она не могла остаться там.       Гримерка? Закрыто. Пусто.       Лютик затормозил у поворота к выходу на пожарную лестницу — туда, где обычно курили рабочие сцены. Дверь была приоткрыта. Холодный ночной воздух просачивался внутрь, смешиваясь с запахом лака для волос и разогретых софитов.       Эсси обнаружилась на узком техническом балконе, скрытом за огромными рулонами неиспользованного хромакея — сидела на низком ящике из-под аппаратуры, обхватив колени руками. На ее плечах все еще белели те самые конфетти — пепел от разрушенных зданий, и в свете дежурных ламп она казалась еще прозрачнее, чем на сцене. Гитара стояла рядом, прислоненная к стене, как брошенное оружие.       Лютик замер в трех шагах.       — Эсси… — позвал он. Голос подвел, сорвавшись на полушепоте.       Подведенные темным гримом глаза казались огромными провалами на восковом лице. Она посмотрела на него так, словно видела впервые — или словно он был призраком из той самой песни.       Лютик сделал шаг вперед и медленно опустился перед ней на колени.       Глаза Эсси распахнулись еще шире. Она хотела сказать, что с ней все в порядке, спросить что-то про Ренфри, Шани или про что угодно, переводя тему, в крайнем случае — спросить, за что он извинялся, но…       Это было слишком. Это было чересчур. Это было… как будто он правда ее любит.       — Вы чего? — растерянно вырвалось у нее.       — После того, как ты сожгла мой мир? После того, как ты заставила меня замолчать… — Лютик накрыл кончиками пальцев ее ледяные ладони. — Ты все еще говоришь мне «вы»?       — Н-но…       — Больше нет никакого маэстро. Нет наставника. Нет дистанции. Ты только что спела о том, что я глажу тебя по голове… так что не говори мне «вы». Пожалуйста, скажи это, — попросил он, почти умоляя. — Скажи мне «ты». Чтобы я окончательно поверил, что я не призрак в твоей песне. Чтобы я понял, что я… дома.       Эсси захотелось поцеловать его или расплакаться. Или убежать. Это было невозможно, это стирало все границы, это заставляло ее… проникаться еще больше. Влюбляться больше. Если она не вылетит сегодня, впереди будут новые недели, новые эфиры, и… и что? Эта дистанция будет рушиться, она наконец нырнет с головой в это увлечение — потому что обычно не умела иначе — а потом ему надоест, и? Что у нее тогда будет? Память о красивом романе? Память — это прекрасно, но только когда есть что-то еще, что-то кроме… в песне она танцевала на руинах с улыбкой, в жизни — не смогла бы.       Но как его оттолкнуть, если она не хочет? Когда он так смотрит и так говорит? Как вообще можно отталкивать, когда вот так… прямо сейчас — искренне? В этот момент на самом деле искренне?       Эсси помотала головой и закрыла лицо руками. Вместо каких-либо слов с губ слетел тихий всхлип.       Может, он просто сейчас уйдет, она в нем разочаруется и тогда все будет… нормально? Она проплачется, вернется назад, выстоит голосование, если повезет — не вылетит, и просто будет работать дальше?       Теплые руки крепко обхватили талию. Лютик прижался лбом к ее коленям.       — Эсси… маленькая, тише, — шепотом попросил он. — Не плачь. Пожалуйста, не плачь. Я здесь. Я никуда не уйду.       У Эсси внутри все перевернулось и она всхлипнула еще громче, почти по-детски. Ну почему так? Почему он такой… хороший? Почему он не мог просто съязвить, встать, развернуться и пойти по каким-то важным делам? Почему вообще все так вышло? Почему она должна балансировать на краю пропасти?       — Посмотри на меня, — Лютик осторожно взял ее за запястья, пытаясь отвести руки от лица. — Просто посмотри. Ты не одна. Больше никогда — не одна. Слышишь?       Эсси снова замотала головой, срываясь на настоящее рыдание. Это сейчас! Это пока что! Господи, ну почему?!       Подавшись вперед, он потянул ее на себя, заставляя уткнуться лицом ему в шею и прижимая к себе так крепко, словно пытаясь передать саму свою жизнь. Горячая ладонь легла на затылок, пальцы запутались в волосах. Эсси расплакалась еще отчаянней. Надо было отстраниться и напомнить про голосование, но как?       — Тише… — зашептал Лютик, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, как качают ребенка. — Тише…       Она просто хотела быть певицей! Она всегда знала, что у нее есть талант! Она хотела, чтобы ее заметили, и вот — ее заметили… и если она поддастся этой дурацкой влюбленности, через месяц или полгода может все потерять, а если не поддастся… да кто бы на ее месте устоял?       Постепенно всхлипы затихали, и наконец Эсси обмякла в его руках, как сломанная кукла, у которой внезапно кончился завод. Сжатые в кулаки руки медленно разжались, и она осторожно зацепилась пальцами за лацканы его пиджака.       — Вот так… — с облегчением шепнул Лютик ей в волосы. — Вот так, маленькая. Все хорошо.       Маленькая…       Это было так… мило. Эсси никогда не любила приторные обращения вроде «зайка», «детка» или «котенок», но это не звучало приторно. Это звучало просто ласково, и таким голосом, что у нее таяло все внутри.       — Лютик, — вдруг в тишине раздался голос Геральта. — Пять минут до закрытия линий. Ведущий тянет время как может. Вас ищут все камеры.       Эсси отстранилась от Лютика так резко, что чуть не свалилась с ящика. Он тут же перехватил ее за предплечья и медленно поднялся с колен, поднимая за собой.       — Спокойно, — произнес он тихо, глядя ей прямо в глаза и игнорируя присутствие Геральта. — Мы просто вернемся туда и закончим то, что начали. Вместе.       Геральт только коротко кивнул.       Эсси не знала, как на него смотреть. Как смотреть вообще на всех после этого — на Ренфри, Шани, других участников и судей, и главное — на Лютика. Как с ним говорить? Как себя вести, как держать эту проклятую дистанцию, если хотелось просто плюнуть на все и остаться в этих теплых объятиях, слушая это его бархатное «маленькая»?

***

      Огромный павильон замер, превратившись в море теней. Холодные лучи прожекторов бешено метались по лицам стоящих на эшафоте.       Йеннифэр стояла рядом с Францеской, сложив руки на груди. Трисс обнимала за плечи своих парней, и от ее близости Эскель заметно смущался, не зная, куда деть руки. Геральт застыл между Регисом и Весемиром. Лютик держал руку на талии Эсси. Бледная до синевы Шани тихо шептала что-то губами — то ли молитву, то ли слова своей песни.       На огромном табло за спинами участников замелькали цифры — предварительные результаты зрительского голосования.       — Линии голосования закрыты! — раздался голос ведущего. — Прямо сейчас мы узнаем, кто из вас покинет проект сегодня, а кто продолжит борьбу в четвертом эфире!       Эсси прикрыла глаза. Попыталась представить себе море — свое море, тихое, ждущее… синее, под беззаботным небом…но тяжелая рука Лютика на талии мешала сосредоточиться, возвращая из моря обратно в реальность.       Вдруг он наклонился к ее уху, почти касаясь губами волос.       — Слышишь? — прошептал Лютик так тихо, что микрофоны не поймали звук. — Ты — лучшая. Им придется это признать.       Ведущий медленно распечатал конверт.       — Первый участник, проходящий в следующий тур…       Эсси зажмурилась.       Пауза казалась бесконечной. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудят мощные охладители софитов.       — Эскель!       Зал взорвался ревом одобрения. Трисс радостно вскрикнула и по-детски подпрыгнула, крепче прижимая к себе Эскеля. Тот окончательно залился краской и неуклюже обнял ее в ответ, пряча взгляд от камер.       — Трисс, ваша команда сегодня открывает счет! — ведущий снова заглянул в конверт и его лицо стало серьезным. — Но у нас осталось еще много имен. И следующее имя…       Лютик крепче прижал Эсси к своему боку.       — «Czarodziejki»!       Францеска ахнула, закрыв рот ладонями. Тетра победно вскинула руку. Филиппа вдруг потеряла маску холодности и, радостно вскрикнув, поймала Тетру в объятия.       Йеннифэр выглядела довольной.       Ведущий медленно перевел взгляд с ликующих «Чародеек» на команду Лютика, и Эсси оцепенела.       Шани? Ренфри? Она даже не видела выступления Рен, а это должно было быть что-то грандиозное…       — Третий участник, который по итогам зрительского голосования проходит в четвертый эфир…       Может, лучше, чтобы это была не она? Может, так было бы проще?       Нет, тут же мысленно отрезала Эсси. Нет. Она этого достойна. Она прекрасно пела. Она пела не хуже Эскеля и Чародеек, может, в чем-то даже лучше, просто они были слишком разными.       — …Эсси Давен!       На табло рядом с ее именем засветилась зеленая полоса.       Лютик издал короткий хриплый смешок и прижал ее к себе, на секунду уткнувшись лицом в ее плечо. Эсси оцепенела.       Прошла… третья… она будет петь дальше… она останется здесь…       Заставив себя оторваться от Лютика, она зашагала к спасенным, почти не видя, куда идет. Остановилась, и вдруг кто-то положил ладонь ей на плечо — кто-то, пахнущий горной свежестью и маргаритками.       — Ты молодец, — услышала Эсси певучий голос Францески. — Это было прекрасное выступление.       — Я… — Эсси запнулась, поднимая глаза. Ни с кем из Чародеек она пока толком не разговаривала — те держались особняком, были только втроем, как и Aen Seidhe, и Эсси казалось, что они противные, как старшеклассницы в ее школе, которые только сплетничали о мальчишках и мыли кости другим девушкам.       Францеска неожиданно тепло улыбнулась.       — Я тоже люблю Паланика, — сказала она. — И знаю первое правило Бойцовского клуба.       — Никогда не говорить о Бойцовском клубе, — усмехнулась Эсси.       — Вот ты его и нарушила, — весело подмигнула Францеска.       — Ты первая нарушила! — шутливо возмутилась Эсси, и Францеска серебристо рассмеялась, окончательно перестав быть холодной иконой.       Дальше имена сыпались один за другим — хотя тоже тягуче медленно. Следом за Эсси прошли «Scoia'tael». Потом Агловаль и Регис.       На сцене осталось четверо тех, кто набрал наименьшее количество голосов. Свет сменился на тревожный алый, разрезая пространство острыми углами.       Весемир, Ренфри, Шани и «Aen Seidhe».       Эсси замерла, глядя на подруг. Ренфри старалась выглядеть невозмутимой, но побледнела. В глазах Шани блестели слезы. Весемир стоял, заложив руки за спину. Шъееназ и Эитнэ тревожно переглянулись, и Эитнэ закусила губу.       Взгляд Лютика, словно намагниченная стрелка компаса, раз за разом возвращался к Эсси.       Ведущий почти с садистским наслаждением медленно раскрыл последний конверт.       — По результатам зрительского голосования, в четвертый эфир напрямую проходят… «Aen Seidhe» и Ренфри!       Эитнэ закрыла лицо руками. Ренфри вскинула голову, проводя ладонями по волосам.       На середине сцены остались двое — Весемир и Шани.       — Песня за право остаться, — объявил ведущий.       Шани так побледнела, что казалась призраком. Эсси стало страшно за нее — подруга словно была на грани обморока. Лютик сомкнул губы в тонкую линию.       — Она вытянет! — уверенно отрезала Ренфри. — У нее шикарная песня за жизнь!       Павильон погрузился в тревожный багровый полумрак. Технический персонал поспешно убирал со сцены остатки декораций от прошлых номеров, оставляя лишь голый настил и одинокий микрофон на стойке.       Счастливчиков, получивших прямой проход, ассистенты согнали на узкий металлический балкон, нависающий над правой частью сцены. Это было место для «спасенных» — эдакий лимб, откуда они были обязаны наблюдать за казнью тех, с кем еще вчера делили гримерку. Камеры, установленные на рельсах, то и дело наезжали на них крупным планом, выхватывая лица в контровом свете софитов.       Первым пел Весемир.       Сев на табурет, он опустил гитару на колено и провел пальцами по струнам — не играя, просто чувствуя, как слепой, который читает книгу, написанную на неизвестном языке, но понимает каждое слово.       Свет был серым, как утро перед дождем, и в этом свете Весемир казался старым, видевшим слишком много рассветов и закатов.       — Побледневшие листья окна зарастают прозрачной водой…       Эсси почти увидела эти листья — мокрые, прилипшие к стеклу, они шевелились от ветра, который дул откуда-то из прошлого. Он пел о воде, у которой нет ни смерти, ни дна, и Эсси чувствовала, как эта вода подступает к коленям.       — Я прощаюсь с тобой…       Слова упали в тишину. Его лицо появилось на экране крупным планом — глубокие морщины и темные усталые глаза.       — Плохая примета, — еле слышно сказала все еще стоящая рядом Францеска, обращаясь то ли к Филиппе, то ли к Иорвету, то ли в пустоту. — Петь сейчас о прощании. Я бы не стала.       Мысленно Эсси с ней согласилась, хотя ее собственная песня за жизнь тоже была о прощании — она с самого начала решила, что это будет «Фрида». Слишком печальная для эфиров, в чем-то слишком личная — теперь — эта песня должна была быть спетой и услышанной, но только когда все действительно подходит к концу или к началу.       — С нами Память сидит у стола, а в руке ее — пламя свечи…       Вдруг Эсси ясно представилась женщина в черном, которая сидит у стола и держит свечу, и пламя этой свечи не колеблется, потому что ветер не властен над тем, что уже случилось.       — Ты такой хорошей была…       Голос Весемира дрогнул на неуловимую долю секунды.       Кто-то обнял Эсси со спины, и она вздрогнула от неожиданности.       — Ты в безопасности, — сказал Агловаль. — Твоя битва уже выиграна. Не трать нервы на то, что не можешь изменить.       Эсси решила промолчать — казалось, что если откроет рот, снова расплачется. Отстраняться не стала; Агловаль обнимал ее по-дружески, и шагнуть в сторону было бы просто некрасиво.       — Посмотри на меня, не молчи…       В зале кто-то всхлипнул. Весемир поднял голову, и в его глазах впервые за все выступление появилось что-то живое. Гитара зазвучала громче, и в этом звуке было что-то от ветра, который дует над пустым полем.       Он пел о том, что жизнь — не сахар, а смерть — не чай. О том, что свою дорогу нужно нести, даже когда нет сил. О том, что прощание — это не конец. Это просто — прощание.       — До свидания, друг, и прощай…       Последние слова упали в тишину, как капли дождя в пустой колодец.       Эсси сморгнула слезы.       Рядом вдруг кто-то по-настоящему всхлипнул; Эсси думала — Францеска или Эитнэ, но это была Тетра. Ранее абсолютно непроницаемая, похожая на готическую диву, самая суровая из трио, она действительно плакала, пряча лицо на плече у Филиппы.       — Это все, — сказал Весемир в пустоту — почти неслышно, но микрофоны поймали.       Встав, он взял гитару и пошел со сцены не оглядываясь.       Ведущий коротко кивнул.       — Шани, твое право на ответ.       Никаких декораций, никакого света, кроме одного узкого луча, падающего сверху. В этом луче Шани была снова похожа на принцессу — только корона исчезла, и платье было серым, как утро после пожара. Музыка началась с гула — низкого, тягучего, похожего на звук расходящейся земли.       — This is the end…       — И она о прощании! — злым шепотом выплюнула Ренфри.       Свет стал темнеть, как небо перед грозой. По нервам ударили мрачные и торжественные ноты фортепиано.       Агловаль, чувствуя, как Эсси напряглась, чуть сильнее прижал ее к себе, мимолетно коснувшись губами ее волос.       — Let the sky fall, when it crumbles…       Голос Шани взлетел к куполу павильона, резонируя в металлических конструкциях. За ее спиной начали проступать тени черных лезвий, и в них отражалось что-то, похожее на звезды. Оркестр вступил полной силой, так, что пол под ногами завибрировал. Струнные, медные, ударные — все слилось в один неудержимый поток, подхватив голос Шани и неся вверх к софитам.       — Skyfall, skyfall…       Припев накрыл зал, как цунами.       Шани почти выкрикнула последние слова, и ее голос оборвался на высокой ноте.       — Спасибо, Шани, — голос ведущего прозвучал ударом гонга. — Наставники… решение за вами.       Ренфри резко рванула Эсси на себя, буквально выдирая ее из-под руки Агловаля. Тот не ожидал такой бесцеремонности; его пальцы скользнули по шелку платья, теряя опору.       — Хватит, — коротко бросила Ренфри, не глядя на него, и обхватила Эсси за плечи, прижимая к себе. Внутренне Эсси возмутилась — с чего все взяли, что ее можно тискать и передавать из рук в руки? — но это возмущение тут же погасло. Ей правда хотелось, чтобы сейчас кто-то ее обнимал, неважно, кто.       Тишина в павильоне стала осязаемой. Камеры облетели лица наставников.       Йеннифэр медленно поправила воротник черного жакета, прежде чем поднести микрофон к губам.       — Весемир… Вы принесли на эту сцену то, чего нам катастрофически не хватает: честность прожитых лет. Это было… фундаментально. Но Шани только что совершила невозможное. Она выросла на три головы за эти четыре минуты. Артист — это тот, кто умеет умирать и воскресать на глазах у публики. Мой голос за Шани.       — Да! — торжествующе шепнула Ренфри.       Трисс утерла слезы с уголков глаз кончиками пальцев.       — Весемир, вы… вы потрясающий мужчина. Правда. То, что вы поете, как вы это поете… это восхитительно! Но, — она покачала головой с виноватой улыбкой. — Шани… она действительно умерла здесь и воскресла, и я не могу погасить этот свет. Мой голос за Шани.       Геральт сидел, сцепив пальцы в замок, и в глубине его глаз застыла тяжелая серая печаль. С уходом Весемира в его команде оставался один лишь Регис.       — Весемир, — он заговорил медленно, подбирая слова. — У тебя есть характер. У тебя есть история. Но сегодня небо действительно упало, и ты сам это видел. Мой голос — Шани.       — Прошла! — ахнула Ренфри. — Она прошла!       Лютик нервно крутил кольцо на мизинце.       — Весемир, ты знаешь, что я тебя уважаю, но я не могу лгать. Шани сегодня вывернула нас наизнанку, — он резко встал, отодвигая тяжелое кресло с неприятным скрежетом. — Четыре-ноль.       — Да! — уже громче вскричала Ренфри.       Музыка взревела, заглушая слова. Весемир, коротко кивнув судьям, по-мужски обнял Шани и, не дожидаясь финальных титров, зашагал к выходу.       — Снято! Перерыв! — зычный голос режиссера разрушил магию.       Лютик, не глядя ни на Йеннифэр, ни на Геральта, рванул в сторону лестницы почти бегом, расстегивая на ходу верхнюю пуговицу рубашки. Взлетел по ступеням, перепрыгивая через две, и направился прямо к Эсси, остановившись в метре от нее.       Ренфри убрала руку с ее плеча, шагнув в сторону — может, к Шани. Эсси застыла напротив Лютика.       — Эсси, — его голос прозвучал хрипло и надломленно. — Иди сюда, — не просьба, приказ, смешанный с отчаянием. Он протянул к ней руку ладонью вверх.       Почему он не мог просто пойти утешать Шани? Той было нужнее, она чуть не вылетела… а Эсси прошла, Эсси была третьей, она не нуждалась в поддержке…       Эсси впервые столько плакала за один чертов день. У нее просто не было больше сил на дистанцию. Сделав шаг, она почти споткнулась, вложив пальцы в его горячую широкую ладонь, и Лютик почти судорожно сжал ее руку, потянув на себя — за собой, прочь от софитов, минуя суету техников, которые уже начали демонтировать подвесные конструкции.       Они почти пробежали по узким техническим коридорам, миновали общую зону отдыха и свернули в короткий аппендикс, где располагались именные гримерки наставников. Лютик толкнул дверь с табличкой «J. Pankratz», затащил Эсси внутрь, провернул замок и прислонился спиной к двери.       На зеркале, уставленном флаконами и гримом, горели мягкие лампы, отражаясь в бесчисленных стекляшках.       — Черт бы побрал эти правила… Черт бы побрал этот контракт, — Лютик помотал головой, окончательно растрепав волосы. — Эсси, я просто не могу больше делать вид, что я здесь только ради музыки. Музыка — это ты.       И что она могла сказать? Что она должна была сказать? Посмотреть ему в глаза и заявить, что не верит? Даже если так — какое она имеет право судить? Она что, видит его душу и читает мысли? Или умеет предсказывать будущее? А вдруг она правда та единственная, о чем неустанно строчат шипперы? Наконец — разве она сама образец целомудрия?       В свои восемнадцать Эсси успела узнать о парнях достаточно, чтобы не падать в обморок от каждого «люблю». В родном приморском городке она была той самой яркой вспышкой, девчонкой с гитарой, за которой ходили хвостом. Она встречалась, влюблялась на неделю, бросала первая, когда становилось скучно или когда музыка в голове начинала звучать громче, чем слова очередного мальчика из соседнего двора. Она была… такой же, как Лютик, возможно — творческой, порывистой и немного жестокой в своей искренности.       Просто сейчас на кону было слишком много, но… что, если, стоя на краю пропасти, она сделает шаг вперед, и не упадет, а полетит?       Приподнявшись на цыпочках, Эсси подалась вперед. Губы Лютика встретились с ее губами — он тоже потянулся за поцелуем, и, как-то ломано застонав, крепче прижал ее к своей груди.