do makeup and be proud

Мальчики не плачут?

Каждый раз, когда на Римуса повышали голос, он чувствовал ком в горле. Чувствовал как отказывало горло — говорить становилось тяжело, да и смысл? всё равно голос дрожит. Он знал, что это нормально, что человек вправе испытывать эмоции, и порой — негативные. Он принимал себя: свой характер, тихий нрав, мягкость и чувствительность. Он был уверен, что ему бы и в голову не пришло думать, что «мальчикам плакать нельзя», что это «не по-мужски», если бы не отец. Он постоянно вторил ему, что он — не девчонка-первоклассница. «И чтобы я больше не видел, как ты хнычешь». Отец не был тираном, но был заложником общества. Его так воспитали, и теперь он воспитывал так Римуса. А Римус не мог с этим ничего поделать: мать считала точно так же: «Мальчикам плакать неприлично», — говорила она. Поэтому Римус, не имея возможности делать это открыто, плакал только тогда, когда оставался один. У себя в комнате. И после сверхнеудачных дней в Хогвартсе он забирался в свою постель, закрывал полог и бесшумно пускал слёзы. Он уже привык не издавать ни звука — никаких заглушающих не накладывал. Римус знал, понимал, считал верным тот факт, что «мальчики плачут». Господи! А как иначе? Он просто не понимал: мужчина — не человек? У него нет эмоций? Почему ему нельзя показывать свои слёзы? Он бы с радостью расплакался перед своими друзьями, но старые привычки и установки не давали ему этого сделать. Он боялся реакции Мародёров, хоть и знал, что они не станут говорить то же, что говорили его родители. «А может станут?» — повторяло что-то глубоко внутри него. Он не мог заставить свои глаза намокать, зная, что кто-то на него смотрит.

Мальчики не плачут?

Сириус никогда не был плаксой. Он держался достойно, как говорила его матушка. Плакал он только по действительно стоящим поводам: он порядком расстроился, когда вместо Слизерина попал на Гриффиндор и первую ночь провёл в ужасной, жуткой тревожности, ожидая родительской реакции; он рыдал, когда Вальбурга хотела применить на нём то самое непросительное заклинание; и, конечно, он почувствовал, что его щеки стали немного мокрее, чем должны быть, когда Римус сказал, что тоже любит его. В целом он всегда держал свои эмоции под контролем, не считая смеха — Сириус мог захлебываться в слезах, когда смеялся, а смеялся он часто и ярко. Сириуса не сильно волновала эта тема: плачут ли мальчики или нет? Он об этом и не думал — зачем? У него была простая политика: хочешь — сделай. И со слезами точно так же. Но когда он, решив переночевать в постели Лунатика, залез в его кровать и увидел лицо своего парня, он задумался. — Ты плачешь? — тихо спросил он. Римус быстро вытер свои глаза. — Я… Э-э… Сириус не сразу понял, что от него требуется: не часто ему приходилось утешать людей. Но это был Римус, его парень — Сириус не имел права бездействовать. Он подвинулся ближе, и Римус сразу же вцепился в него. — Прости меня, — внезапно всхлипывая, сказал он, — ты не должен меня утешать. — Муффлиато, — шепнул Сириус, взяв палочку Римуса в руку, — всё в порядке, — обращаясь к парню, сказал он. Римус хоть и говорил, что Сириус может или даже должен уйти, но все же не отпускал его тело, всё ещё крепко обнимая его и тихо рыдая ему в плечо. — Луни, я тут. Что случилось? — Ничего. Просто я плачу.

Мальчики не плачут?