Весеннее обострение

Все закрутилось с началом нового учебного года. Школьная суета и суматоха первых учебных дней прошли настолько мимолетно, что никто даже не заметил, как они, сперва хлопотные и веселые, перетекли в унылые, затянувшиеся на недели и месяцы дела.    Ходила грустная шутка, будто бы даже самый безмятежный школьный день после полудня может оказаться страшным сном, который все никак не хотел заканчиваться.   Время тянулось несоизмеримо медленно. Все к чему-нибудь стремились, всем чего-то хотелось, но все это было где-там впереди, где-то далеко за пеленой будней.   Постоянное сидение в душных кабинетах уже стало каким-то наваждением. И вскоре многие заметили, к своему удивлению, беспросветность и безвыходность собственного положения.   Дрема накрывала людей все чаще, и многие в попытках ее отогнать с головой уходили в работу. Ученики же с первых дней учебы утратили свой прежний радостный блеск в глазах, вместо этого в них появилась какая-то рассеянность и угрюмость.   Наступил октябрь. Все было как всегда — по вечерам опять становилось слишком прохладно даже для школьников, а лужи под ногами быстро превращались в ледяные катки, из-за которых на улице детей становилось все меньше и меньше.   Горожане торопились домой, чтобы отогреться, а за окнами за редкими исключениями уже не было ничего, кроме густой и мрачной темноты.   Город тускнел, погружался в сумерки. Обыденные будни быстро надоедали. Не только детям, но и взрослым. Серые дни давили на всех, заставляя не замечать того, вокруг чего они обычно так оживленно кружились и из-за чего постоянно куда-то спешили.   Октябрь не оставил равнодушным и учителя, преподававшего историю у старших классов. Однако ему он принес не только еще больше переживаний и озабоченности, а еще и совершенно неожиданную для самого себя истину, одновременно пугающую и приторно сладкую, такую, от которой хотелось немедленно заплакать, закричать, что-нибудь сломать или сделать что-нибудь назло всем и каждому.   Он не был отмечен какими-либо знаменательными событиями, словно для него время остановилось в самом начале сентября. В самом начале сентября, когда в нем пробудились воспоминания о неестесвенных и ненормальных чуствах к одному учащемуся. Никогда еще с учителем не происходило ничего настолько для него необъяснимого.   Радовало только то, что за свою жизнь он научился хорошо скрывать свои подлинные чувства и не делиться ими ни с кем. Даже если не радовало, то по крайней мере обнадеживало. Учителю проще было признать что его околдовали, заворожили или еще пуще сделали на него приворот, но только не признавать того что он что-либо испытывает к тому парню.  Все что связывало учителя с этим мальчиком — это долгие уроки истории, на которых тот иногда забывался и начинал рассказывать смешные истории из своей жизни, но ничего более. Ученик же его не тяготил. Вообще. Иногда на переменах, проходя из кабинета в кабинет, он ловил на себе взгляд этого ученика и, забыв на несколько секунд о своей роли учителя, смотрел в ответ со всей искренностью, что только могла остаться в его душе. Но вовремя одергивая себя он возвращался ко всей стогости и консервативности которой от него требовали. Но не в ту же секунду, не позже, он не видел отражения этой искренности в нем.   Вроде бы все в их отношениях было как и всегда, но что то все же изменилось, что то настолько неуловимое и тонкое, как неуловим для глаза поворот кисти, изменяющаяся окраска неба в закатный час, звук крыльев бабочки, облетевшей букет полевых ромашек, как легкая тень, мелькнувшая в сквозняке и как неуловимая мимика лица того ученика, которую как по учебнику учитель вызубрил, запомнив каждую крохотную деталь, недававшую ему ни минуты покоя.   Причиной беспокойства и огромного количества выкуренных сигарет стал всего лишь ученик девятого класса, вполне нормальный парень, отличавшимся только некоторой рассеянностью и повторяемостью мыслей, а также склонностью совершать нелепые поступки.    Когда приходило его время отвечать на вопросы учителя перед всем классом, этот всегда ученик неизменно сбивался на какую нибудь ерунду, краснел и опускал глаза, посмееваясь.   На уроках он рисовал карандашом на партах разные кляксы, на переменах  громко слушал зарубежную музыку, а однажды, после звонка, споткнувшись на лестнице сломал руку. Его увезли на машине Скорой помощи, потому и о случившемся узнали многие. Несколько дней он лежал в больнице, потом его выписали и отвезли домой, сказав, что все будет в порядке. Вскоре он снова стал появляться на уроках, но у него по прежнему случались странности, которые замечали многие его одноклассники.   Но как вы уже могли понять, в целом, это был самый обычный  ученик и, конечно,  не такой, у которого могли бы возникнуть сложности со школой. Но так казалось лишь  с первого взгляда и на самом же деле  все было совсем иначе.   Пререйдя в девятый класс Паша стал учиться плохо и часто пропускать уроки, проявляя большое равнодушие к знаниям. В его поведении появились странности и странноватые, непонятно откуда взявшиеся привычки. Все изменения в нем несомненно произошли в время беззаботных летних дней, когда  он так недалек был от того, чтобы  вести жизнь, о которой можно было мечтать.  Видимо, виной всему было слишком большое количество дурного дыма, окутывающего  эту таинственную сторону его жизни.    Отступая от  рассказов о тех днях, хочу сказать, что этого периода в его памяти не сохранилось, зато сохранился долгий след дыма в легких и горький привкус во рту, знаменующий подход сладких летних дней к своему окончанию. За это время он, как и все, обзавелся парочкой новых знакомых, сходил на реку с девчатами, переночевал у одного из своих новых друзей, свершил несколько глупых, но для него по-прежнему привлекательных поступков и даже обзавелся девушкой. Девочку звали Викой, и она была младше него почти на год и была с ним в одном классе.   С ними он и гулял по вечерам, слушая плеск воды вблизи рек, тайком от других глотая из бутылки ситро, которое почти никто из его друзей не признавал. Все как у всех.   Но именно как и у многих других, именно во время этого безмятежного периода его жизнь подошла к роковой черте.