Весеннее обострение

Превозмогая себя, он медленно поднял голову и с удивлением увидел освещенное фонарями лицо Паши, выглядевшее с такого расстояния еще менее реальным, чем его то что произошло прямо сейчас.    Все вокруг было как во сне, но Никите уже давно не снились сны, а времени, казалось, осталось всего несколько минут. Он знал, что надо делать, что надо просыпаться, но очень не хотел .   До него пытылись докричаться какие-то голоса, и он старался не обращать на них внимания.  Тогда, возможно, удалось бы подольше насладиться теплой негой фальшивого сна.    Но тут Паша стал говорить – странным, вибрирующим голосом, которым раньше не разговаривал никогда и невыносимой болью резко пронизало все тело. В глазах поплыло. Разбитые губы непроизвольно шевельнулись. Он не смог ни сказать, ни даже шепнуть ничего членораздельного.    Тело стало чужим и непослушным, кровь холодела с чудовищной быстротой, удары сердца  становились все тише, как вдруг его глаза закрылись сами собой.   А красные свежесорванные бархатцы уже почти слились с медленно растекающейся по асфальту кровью.   Затем все померкло. Паша почувствовал, наконец, свою тяжесть. Она стала неодолимой и неподвижной.   Идуший по тратуару, услышав звук скребущих по дороге тормозов, Паша обернулся и с ужасом увидев что произошло, бросился к Никите.   Лежащий на голом асфальте тот выглядел еще бледнее, чем до своего недавнего буйства.  Из страшной раны на голове на землю ручьем лился липкий поток крови.     Мертвые губы с застывшим в них криком что-то шептали,  но Паша не слышал или не понимал. Сознание к нему уже не возвращалось, он падал в неизведанную тьму.   Все вокруг помутнело. Темнота становилась все гуще и плотнее. Постепенно он перестал видеть что либо вообще. За это время тело Никиты обмякло и казалось превратилось в огромный вылепленный из воска манекен.   Парень очнулся только услышав сирены приближающейся  машины "Скорой помощи".   Вокруг суетились люди. Некоторые доставали телефоны, собираясь снимать происходящее на камеры. Паша почувствовал на себе чей-то взгляд и, повернувшись, увидел стоящего над ним милиционера.   Понадобилось еще несколько минут, чтобы он окончательно пришел в себя.  Когда он смог наконец самостоятельно встать на ноги, вокруг уже толпились  зеваки.   Парень чувствовал себя крайне  усталым и разбитым, но это ощущение совершенно не вязалось с тем, что он только что пережил. Паша не знал, что и делать. Однако вдруг к нему пришла  мысль, показавшаяся ему такой свежей и удачной,  какой он еще не помнил за собой.   Недалеко от дороги начинался лес. Схватив свой рюкзак, он бросился туда. Обернувшись на ходу, Павел увидел, как милиционер с перекошенным от ужаса лицом бежит к стоявшей на дороге машине "Скорой Помощи", сообщить о случившемся по рации, все таки обыкновенно простые свидетели так не сбегают. Однако парня это не беспокоило.    Он продолжал свой бег,  пока не добрался до леса, а затем, раздирая одежду о колючие кусты,  пустился по узкой тропинке, которая спускалась к речке. Легкие горели от пыли и ветра, ныла  спина, грудь давила лямка рюкзака.   Лес тем временем уже совсем стемнел и больше напоминал не место для прогулок, а место, где путешествовал лишь лунный свет.     Вдыхая напоенный  горьковатым ароматом воздух, Паша шагал вперед, и, несмотря на сгустившуюся вокруг темноту, чувствовал вокруг себя покой. Вскоре он  услышал журчание воды. Это был прохладный ручеек, разлившийся в небольшой заливчик.   Наконец, добравшись до  этого места, ноги сами понесли Павла по тропинке к воде. Он сел на траву. Здесь его вряд ли найдут, даже если будут искать.   Думать сейчас не хотелось ни о чем. Навязчивые мысли и так не давали покоя.   Откуда-то доносились тихие, завораживающие звуки – потрескивали ветки, тикали невидимые часы, капала вода, а размеренное пение цикад казалось настолько умиротворяющим, что продолжать находиться в том месте, где он находился сейчас, было даже как-то неловко.    Постепенно из головы  все вышли мысли, оставив место только тому, чего так не хватало, – журчанию воды и шелесту листвы. Через несколько минут вокруг сделалось совершенно тихо.   Вдруг парня поразила мысль, заставившая его ощутить давно забытое чувство умиротворенности.  Еще совсем недавно он был самым счастливым человеком на свете, а уже сейчас у него не осталось совсем ничего.   Он не знал, сколько прошло времени – он потерял счет часов и минут, но, судя по звукам за спиной, прошло совсем немного, как усталость взяла свое. Он вытянулся на траве, положив голову на руки.   Казалось, если он хоть ненадолго перестанет думать о жизни, она сразу перестанет быть. Не в том смысле, конечно, в каком обычно о ней думаешь.  А в самом что ни на есть прямом – словно забудешь про все то, ради чего живешь.   Паша перевернулся на спину и попытался уснуть, сморенный звуками леса. Через пару минут веки отяжелели, и он почти сразу же погрузился в сон.  Когда он проснулся, вокруг не было ничего, кроме неба и леса, над которым громоздились остатки черных туч, плывущих в сторону Москвы.    Его окружала только тишина, нарушаемая лишь отдаленным ветром, который в такую погоду никто не услышит, подумал он, засыпая снова, проваливаясь в теплый, спокойный омут забытья.    А потом сквозь тишину донесся далекий вой – низкий и грозный, полный такой тоски и боли, что Паша дернулся и проснулся,  приподнявшись на локте.   Он сразу понял, что больше здесь не останется.  Во всяком случае, не сегодня. Было здесь утром нечто такое, от чего его душа уходила в пятки,  а сердце начинало стучать часто и неровно. Даже простое осознание этого заставляло по-новому взглянуть на проблему, которой он жил последний год.    Но отступать было поздно, да и некуда – вокруг виднелись только ели и кедры, чуть в стороне чернел огромный дуб, а впереди, за урезом леса виднелась только дорога.    Выйдя из лесных дебрей, Паша пошел к остановке, провожаемый взглядами затравленно оглядывающихся по сторонам бездомных собак, многие из которых были с оторванными ушами и гноящимися глазами, похожие на лунообразные трупы, ждущие погребения в кислоте.   Людей вокруг не было.  Сияло солнце, вдалеке гремела какая-то песня, и пахло бензином, как всегда во время летних каникул. Впереди, на пригорке, возвышался большой завод, похожий на корабль.   Перейдя широкую асфальтовую дорогу, Павел прибавил шаг, стараясь идти прямо по направлению к красной крыше старой автобусной остановки, которая  маячила в нескольких метрах впереди. Подойдя, он сел на лавку и стал ждать.   Вдруг неизбежные мысли, вереницей набежавшие на него за последние дни, нахлынули на рассудок. "Что я вообще здесь делаю?" - отдалось эхом  в голове.  Но на этот раз Паша не стал сдерживать поток сознания, который хлынул на него, подобно  водопаду в горах, когда он, задрав голову, взглянул на небо.  И скоро не осталось ничего, кроме надоедливых мыслей, неба над головой и боли в спине. Потом мысли стали путаться, отдаваясь колкой болью в черепушке, но он не прекращал этого занятия до тех пор, пока не почувствовал, что действительно способен думать.   И наконец с высокой горки на дороге показался желтый автобус с пробитым насквозь лобовым стеклом, неумело заклееным несколькими листами фанеры. Что будет дальше парень не знал.