В мозг-2.

Присутствие Роджерса в жизни Брока свелось к едва уловимым эмоциям: раздражению, злости, изредка — удовлетворению. Ощущалось это как звуки радио за стеной, когда слов не различить, только шум и мелодии проигрываемых песен. Не мелодии, не мотивы даже, а будто общее настроение. И чаще всего оно было нерадостным. То ли Роджерс сам по себе был скрывающим раздражение социофобом, то ли последние события подпортили ему характер, но ни разу за те две недели, прошедшие с сеанса церебральной ебли с выходом в нирвану вместо астрала, по связи не пришло ничего, кроме раздражения и злости. Удовлетворение и то было мрачненьким, будто Роджерс говорил кому-то: “Я вас предупреждал”. Доктор Чо странно смотрела на Брока, все чаще переходила с ассистентами то ли на корейский, то ли на китайский, а самого Брока начинала утомлять роль подопытной крысы. Пусть и обеспеченной всем необходимым, но запертой в клетку с не ясными до конца перспективами. Да и стоило признаться, ни одна из наиболее вероятных перспектив Брока не устраивала. Он не хотел ни в тюрьму, ни в лабораторию. А тех, что включали постель, Роджерса и деятельность, связанную с адреналином, пока не вырисовывалось, как он ни тужился их вообразить. Во сне тоже не происходило ничего интересного, и к концу второй недели Брок заподозрил, что ему наверняка что-то подсыпают (или подливают) в пищу или воду. Что-то такое, что ослабляет связь. Потому что спать он стал как убитый, не видя во сне ни единого цветного пятна. Ему чем дальше, тем больше нужно было к Роджерсу. Просто для того, чтобы вызвать у себя самого иллюзию, что он хоть на что-то в этой жизни влияет. Хоть на сны. Их с Роджерсом общие. Что он не до конца превратился в крысу, бегущую по привычному лабиринту к кормушке, подгоняемую током, стоит выбрать неправильный поворот. Кем-кем, а загнанной в лабиринт крысой Брок пробыл достаточно. И если уж он выжил каким-то охрененно чудесным образом, то больше играть по чужим правилам не собирался. Завтрак он съел, но только для того, чтобы избавиться от него в туалете, включив душ на полную. Надеясь, во-первых, на то, что подмешанное не успело всосаться; и, во-вторых, на то, что искин если и заметит, не сочтет нужным докладывать об этом Чо или Старку. С обедом было сложнее хотя бы потому, что после тренировок он был голоден как зверь, да и мысль о том, что мышцы не построить, если не жрать, не давала покоя, но Брок все-таки отправил в канализацию и прекрасный бифштекс, и салат. От ужина просто отказался — он так делал и раньше, и ни разу еще никто не пришел кормить его с ложки. Можно было надеяться, что и в этот раз будет так же. Засыпая, он был полон смутных надежд и решимости вырвать у жизни очередной кусок. Чего бы ему это ни стоило. Роджерс свалился на него, словно только этого и ждал: сонно-горячий, полубессознательно податливый и удивительно… домашний. Они плыли в каком-то мареве, как под водой, Брок вцепился Роджерсу в плечи, чувствуя сквозь тонкую фланель тепло его кожи. Мир будто замер, и они кружили в густом розовом киселе, замедляющем движения, и Роджерс улыбался, хорошо так, почти ласково, сонно глядя из-под ресниц и приоткрывая губы. Брок в этот момент забыл о том, что хотел урвать что-то там лично для себя, он вообще забыл обо всем на свете, видел только губы Роджерса. Его всего — такого. Брок придвинулся ближе, так, что почувствовал чужое дыхание, а потом медленно, как в первый раз, прижался губами к губам. Это и был первый раз — дошло вдруг до него. Там, в джакузи, они с поцелуями не торопились. Не говоря уже о спонтанном вебкаме. Губы Роджерса были мягкими и теплыми, чуть сухими. Они слегка приоткрылись навстречу, будто Роджерс спал. А может, так и было. Может, не одного Брока накачивали теми штуками, ослабляющими связь. Может, Роджерсу оно все нахрен не упало, и он готов был жрать всякую недоиспытанную дрянь только для того, чтобы не кончать, не притронувшись к члену, потому что Брок… Роджерс был контрол-фриком и не хотел, чтобы кто-то кроме него решал, когда ему кончать. Будто это Брок включил ту чертову камеру и, поигрывая плагом, ждал, чем дело кончится. Роджерс снова сонно улыбнулся в губы Броку и едва ощутимо, будто дразнясь, толкнулся между ними языком. Что ж, в эту игру можно было играть вдвоем, не так ли? Как розовый кисель сложился в постель в том же расплывчатом “нигде”, Брок понятия не имел, осознал только, что гравитация включилась, когда оказался лежащим на Роджерсе. На его широченной, мерно вздымающейся груди можно было в бильярд играть, и Брок, будто не приходя в сознание от вседозволенности, терся лицом об эти прекрасные сиськи, пусть и прикрытые мягкой тканью. У Роджерса стоял. Даже так, сквозь дурман малоизученных препаратов, он не мог контролировать влечение. Мысль о том, чтобы нагло воспользоваться ситуацией, состоянием Роджерса, его одурманивающей расслабленностью, пришла Броку в голову, но тут же пропала. Он эгоистично хотел получить Роджерса по-настоящему. Может быть, после драки, в которой не одержать верх, в зашкаливающем адреналине, заставив сдаться или признав поражение, но чтобы Роджерс знал, что делает, чтобы они оба были в своем уме, а не одурманенные психотропами. Пусть Роджерс потом злится на себя, кусает локти оттого, что не смог устоять, допустил, поддался. А не винит Брока в том, что тот воспользовался. И не чувствует себя жертвой. Роджерс не умел быть жертвой. Обычно такое его положение (временное) не несло окружающим (и тем более виновникам) ничего хорошего. А Броку, как ни крути, хотелось программы постоянного клиента, а не разовой акции невиданной щедрости. Он хотел владеть Роджерсом, иметь на него право. Пусть вырванное с кровью, но вполне законное право спать в его постели, трахаться с ним и в принципе быть в его жизни. По-настоящему, а не голосом в голове. А потому полубессознательного Роджерса он трахать не будет. Разве что помнет самую малость. Составит, так сказать, резюме. Член у Роджерса и правда был большим, идеально ровным, шелковисто-горячим. И с этой стороны, не “изнутри”, смотрелся просто великолепно. Стоило чуть приспустить штаны, развязав смешные розовые шнурки, как Роджерс выдохнул со стоном, коснулся языком верхней губы и закрыл глаза. Брок решил расценить это как одобрение. Вот так, без адреналина и угрозы быть утопленным, Брок иначе наслаждался процессом. Блядские угодники, как давно он не отсасывал красивому мужику потому, что так захотелось? Не в качестве разогрева, не чтобы потом перейти к основному, а чтобы поймать кайф просто от самого факта. Роджерс тихо постанывал, его тяжелая рука пыталась собрать складками простыню, но сил на это явно не хватало. У Брока рот наполнился слюной. Он чувствовал запах Роджерса: едва уловимый, по-мужски терпкий и теплый, и оттого, что можно было дышать им вот так, не спеша и не рискуя свернуть себе шею, возбуждение становилось еще невыносимее. Брок, обуздав нетерпение, едва ощутимо коснулся головки губами, слизал выступившую терпкую каплю. Роджерс застонал. Тихо, как от боли. Сжал пальцами хлопок простыни, а потом с огромным трудом поднял руку, будто та весила тонну (когда Роджерса останавливали подобные мелочи?), и уронил ее Броку на затылок, потратив, видимо, на это все силы, потому что ладонь тут же соскользнула, не сумев зацепиться за короткие теперь волосы. Хмыкнув, Брок взял руку Роджерса, нарочито медленно лизнул центр ладони, выведя кончиком языка несколько кругов, вобрал в рот сразу два пальца. Роджерс задышал чаще, его член дернулся, ткнувшись Броку в щеку. Как же Броку нравилось это все: ощущение владения ситуацией, своим и чужим удовольствием, да и чуть-чуть — самим Роджерсом. Он коснулся губами головки, медленно обвел ее языком, хотя готов был наброситься, пропуская сразу в горло. Наверное, если бы Роджерс сейчас схватил за волосы, Брок бы сорвался. Но тот только постанывал и чуть заметно напрягал бедра, будто силясь податься навстречу. Брок понял, что стонет, только когда Роджерс все-таки сжал его волосы слабыми пальцами, намекая, что стоит взять глубже. И Брок взял. В его жизни случалось множество едва выносимых вещей. Таких, о которых и вспоминать-то лишний раз не хотелось. Но этот отсос Роджерсу, будто борющемуся с действием мощнейшего транквилизатора, он не забудет никогда. Казалось, чем дальше, тем меньше у Роджерса остается сил, что возбуждение, как пламя, пожирает все доступные тому ресурсы. Но стоило пожалеть о затее, как Роджерс напрягся всем телом, почти по-настоящему надавил Броку на затылок и, кончив, вырубился. Брок же, ослепнув от желания, довел себя до разрядки несколькими сильными движениями. Упав рядом, сразу отключился, не успев даже подумать о том, что будет, если он вновь застрянет в Роджерсе. Что они станут делать, если, толком не обжившись в новом теле, его сознание перескочит обратно, в уже примятого под него Роджерса. Если того, конечно, в принципе возможно примять.