В мозг-2.

Огромный рефрижератор привезли часа через два: Брок уже успел обматерить недостаточно большую морозилку холодильника Роджерса, тупые ножи, отсутствие кастрюль нужного размера и самого Роджерса. Последнего — не вслух. Впрочем, за рефрижератор Брок тут же скостил Роджерсу половину грехов — любил мужиков, которые делают, а не трындят. К тому времени, как появился сам Роджерс, Брок уже подключил этого монстра, занявшего половину подсобки, и сложил туда почти все, что хотел. — Помешай макароны, соус я все равно тебе не доверю, — сказал ему Брок. — Если у тебя есть аллергия на что-то, тебе лучше озвучить сразу. Роджерс взглянул на него, как на сумасшедшего, но ложку взял и макароны не только помешал, но и попробовал. — Аль денте или по-нормальному? — спросил он. — По-нормальному. Слухи о моем происхождении несколько преувеличены. Затолкав в морозилку последний кусок мяса, Брок попробовал соус и кивнул сам себе. — Готово. Я нарежу зелень, а ты сыр натри. Есть терка у тебя? Роджерс достал из шкафа над мойкой терку и принялся терзать сыр. Его немногословность и какая-то привычность совместного быта, будто они уже обо всем поговорили, напрягали. Но начинать разговор о том, кто на ком будет стоять, на голодный желудок — Брок, конечно, совершал ошибки в своей жизни, но все-таки учился их не повторять. — Ты же тоже почувствовал? — спросил Брок, когда они с Роджерсом уселись за стол и тот проглотил первую партию пасты карбонара по старинному рецепту семьи Брока — слухи о его итальянистости были, конечно, преувеличены, но все-таки имели под собой почву. — Что. Это должно было быть вопросом, но на соответствующую интонацию Роджерс поскупился. Они оба знали, о чем речь, но Роджерс отчего-то решил посотрясать воздух. — Это, — Брок подумал “дом” и швырнул в Роджерса мешаниной привычных ему образов. То, что он приплел к этому свое и сказал больше, чем собирался, понял слишком поздно. Роджерс смотрел тяжело, почти не мигая и не отводя взгляд, и Брок почувствовал, как его будто затягивает в эти чуть расширенные зрачки, но моргнуть или перестать смотреть не мог. Как кролик перед удавом. Роджерс, видимо, понял, что происходит, потому первым отвел взгляд. — Тони говорит, это называется диффузия, — сказал он неохотно. — Мы до конца так и не рассоединились. Хотя мне лично непонятно, какого черта мы вообще… объединялись. “Почему тебя просто не разорвало на части?” — по-своему услышал это Брок. — Ну почему же не разорвало-то? — усмехнулся он. — Просто, знаешь, Роджерс, я терпеть не могу умирать. Роджерс нахмурился и плюхнул себе в тарелку еще пасты. — Я принял решение и хочу, чтобы ты осознал то же, что я на днях: этот процесс нуждается в контроле. Ты не можешь просто вламываться ко мне в любое время. — Намного проще будет… эволюционировать в то, чем нас сделали, а не пытаться разрубить воду. Мы — нечто иное. Когда ты это признаешь, Роджерс… Чем раньше ты это сделаешь, тем проще и быстрее мы научимся этим управлять. Нет больше тебя и меня. Есть что-то другое. Я уже не я. Ты, думаю, тоже заметил изменения. Эволюционируй. Со мной. Роджерс глянул на Брока так, будто согласен стать чем угодно с кем угодно другим, но не чем-то охуенным конкретно с Броком. — Не можешь не залупаться? — Я об этом всем не просил, — парировал Роджерс. — Так я тоже. Но уже нашел плюсы. Да тут сплошные плюсы, если разобраться. Тебе тоже стоит поднапрячься и поискать. Я даже готов тебе помочь. Роджерс, прежде чем схлопнуться, как устрица, успел жарко полыхнуть возбуждением, и Брок ухмыльнулся. — Интересное предположение, детка. И я категорически за. Но речь о другом. Брок взял из стопки на столе плотную салфетку, нашел ручку и написал в столбик пять имен. И напротив — города. По всему миру, четыре в Европе и один в Австралии. — Одно из них — новое имя Зимнего. И у меня есть предположения, какое именно. Так что? Роджерс дернул у него салфетку, старательно пряча волнение, но того было так много, что оно выплескивалось, как вода из переполненного стакана. — В первой записке были другие имена, — заметил он через минуту. Брок усмехнулся и закурил. Не говорить же, что вариантов далеко не пять, а значительно больше. Была возможность и не соврать, и не дать желаемого. — Всегда пожалуйста, Роджерс. Захочешь узнать, с чего начать, я буду у себя. Посуда на тебе, уборка тоже. С этими словами Брок поднялся на второй этаж и, завалившись в кровать, сразу уснул — день был долгим. *** Брок шел по лугу, усеянному ромашками. Те были все в росе и холодили босые ступни. Брок не сразу понял, что спит — слишком четкой была картинка этой реальности. Роджерс сидел на краю поляны, опираясь спиной на толстый ствол дерева и закрыв глаза. Брока он явно услышал, но глаз не открыл — только по заломившимся бровям было понятно, что он в сознании. — Не похоже, чтобы мы были у тебя — ни стен, ни бесконечных коридоров, — заметил Брок, садясь рядом с ним. — Джакузи я тоже не наблюдаю, — отозвался Роджерс. — Выходит, есть и нейтральная территория. Чудны дела твои, господи. — Наташа проверила информацию, — сообщил Роджерс, открыв один глаз. — Людей с такими именами слишком много. Даже если сузить поиск до указанных тобой городов. — В ГИДРе не дураки такими делами занимались, — ответил Брок. — Ты же понимаешь, что это неизбежно? — Что? — Наше взаимодействие. Роджерс открыл второй глаз и спросил: — Что ты называешь взаимодействием? — Все. Часть с джакузи меня устроила более чем. И в том розовом киселе недовольных вроде не было. С реалом сложнее, эта твоя рожа кирпичом, может, и сбивает с толку Старка с Чо, но я-то знаю, что тебе это все нравится. И в поле ты кайфовал, когда знал, что я поймаю щит. И что мир послушно замедлится, если вдруг ты куда-то не поспеешь. — Это не мир замедляется, — ответил Роджерс и снова закрыл глаза. — Это мозг быстрее обрабатывает информацию, а сыворотка позволяет телу подстраиваться. Не думал, что смогу когда-то это с кем-то обсудить. — Не думал, что это ощущается так. — Это и означает быть суперсолдатом. — Многое становится понятно. Зимний тоже был быстрый, как внезапный пиздец. И не считал нужным скрывать то, что не совсем человек. В отличие от тебя. — Человек — это не про скорость реакции, — ответил Роджерс и вздохнул. — Назови мне имя. — Признай очевидное. Вслух. — У нас диффузия, — после заметной паузы произнес Роджерс. — И с этим пока ничего нельзя сделать. — У тебя на меня стоит, — поправил его Брок. — Твой этот… диффузор. Роджерс фыркнул, но опровергать очевидное не стал. — А еще меня протаскивает сквозь пространство, стоит тебе подумать: “Вот бы Брок был здесь”. Но в обратную сторону это не работает, потому что ты бы оказывался на мне пару раз в сутки стабильно. И еще пару раз — ВО мне. Если ты понимаешь, о чем я. — Я ни разу не думал “вот бы Брок”, — тут же заявил Роджерс. — Да, — признал он, когда Брок посмотрел на него особенно красноречиво. — Да, во время операции я подумал, что “Альфа” под твоим руководством справлялась в разы лучше. — А тогда, в розовом киселе? Думал, что я лучше твоей правой руки? — Ничего, — попытался Роджерс. — Ничего не думал. — Вспоминал джакузи. — Нет. — Да. — Нет. Нет, Рамлоу. Я был на терапии. — Не помогло, ага? — Не особо, — согласился Роджерс. — Михай Ппопесцу. — Что? — Зимнего зовут. Один к трем, что именно так. Бухарест. Роджерс хотел что-то сказать, но они вдруг проснулись. Вместе. — Я лечу в Бухарест, — сообщил Броку Роджерс и потер розовый отпечаток подушки на небритой щеке. — Мы летим, — поправил его Брок и навалился сверху, поцеловал, не давая опомниться и начать спорить. Роджерс замер на мгновение, не отвечая, но и не пытаясь оттолкнуть, а потом Брока будто придавило горячей плитой. Брок даже не отследил момент, когда оказался на спине — суперсолдат, мать его, во всей своей смертоносной быстроте. По поведению Роджерса, по тому, как он властно — как в принципе делал все, если знать, куда смотреть, а Брок знал — облапал Брока, с силой сжал его задницу, просунув широченную лапищу между, собственно, задницей и довольно жестким матрасом, становилось понятно, кто на ком будет стоять. Во всяком случае, в этот раз. Вернее, становилось понятно, как это видит Роджерс. Броку было, что возразить, а потому он, прикусив пухлую нижнюю губу Роджерса, поймал его чуть расфокусированный взгляд и спросил: — Та милая игрушка, которую я оставил на память, еще у тебя? Роджерс фыркнул ему в губы и интимным шепотом — кто мог вообще предположить, что он так может? — ответил: — У меня — немного не то. ВО мне. Брок почувствовал, как кровь бросилась ему в голову, а потом резкими, почти болезненными толчками стекла в пах. Роджерс спал с пробкой. Господи, каким чокнутым надо быть, чтобы… — Врешь, — почти без голоса выдохнул Брок, приподнимая бедра, до боли вжимаясь в Роджерса. — Я всегда честен, — ответил Роджерс, скроив было героическое лицо, но потом так ехидно, так интимно дернул бровью, что если бы Брок не был так безнадежно, по самые помидоры, втрескавшимся в него, то… Блядские угодники, кажется, он это признал. Вот что значит пробка в нужном месте. Отлично прочищает мозги. Во всяком случае, с Броком работало на раз-два. — Не привык верить на слово, — ответил Брок и запустил руки под тонкие пижамные штаны. — Господи, я в раю. Задница Роджерса была абсолютно гладкой, горяче-шелковистой и твердой даже вот так, в расслабленном состоянии. Брок с силой сжал ее, всю, сколько мог ухватить, свел эти великолепные полужопия вместе, отчего Роджерс выдохнул с тихим стоном, а потом развел в стороны. Пробка была там. Брок нащупал ее гладкое навершие, нагретое теплом Роджерса, обвел по кругу и чуть надавил, меняя угол. Роджерс хрипло выдохнул, его взгляд поплыл, как у пьяного. — Это останется там, где находится, — почти с угрозой произнес он. — Ты тоже будешь не внакладе — слово Стива Роджерса. — Царское слово тверже гороха, — должно было выйти с сарказмом, но не вышло. Роджерс застонал сквозь сжатые зубы, чуть подался назад, навстречу давящим на пробку пальцам, и Брока снова обдало жаром, когда он представил, что внутри Роджерса член. И тот подается навстречу, также прикрывая глаза и сжав зубы, чтобы не орать. От наслаждения, которое доставляет ему член Брока в заднице. Что ж, он не гордый — он подождет. И таки заставит Роджерса орать. Никакие сжатые зубы ему не помогут. — Валяй, Роджерс. Покажи мне небо в алмазах. И Роджерс показал. Даже просидев в чужих мозгах (или где там он сидел), Брок и предположить не мог, что Роджерс — такой. Что тот, кого он считал ханжой с отмороженными яйцами, способен вытворять такое своим чертовым языком, руками… своим всем. Что будет прикусывать соски так выверено-правильно, на грани боли, так, чтобы она, эта почти-боль, стекала прямиком в яйца, которые Роджерс тоже не обошел вниманием. Когда Роджерс взял у него в рот, растянув блядские розовые губы вокруг члена и одновременно засунув в задницу сразу два пальца, Брок сначала все-таки заорал, а потом, приподняв голову, смотрел, смотрел, не отрываясь. Стоило признать, что с членом Брока во рту Роджерс смотрелся, как самая охрененная порнозвезда. Брок трогал его губы, запускал руку в волосы, откидывался на подушки и снова поднимал голову, чтобы не пропустить ни секунды сбывающихся самых горячих его порнофантазий. “А что если это опять происходит только у меня в голове?!” — мелькнула мысль, но тут Роджерс особенно удачно нашел простату, и Броку стало пофиг все, кроме неоспоримого факта — они трахаются. И возможно, это не разовая акция, а невиданный доселе джекпот, который можно будет тратить всю оставшуюся жизнь. Роджерс был огромным. Не то чтобы Брок был не в курсе, но на практике все оказалось несколько сложнее, чем во влажных фантазиях. — Эта штука, похоже, тебе была бы нужнее, — в ухо Броку выдохнул Роджерс и втиснулся еще на полдюйма, неотвратимый, как пиздец. Брок мог только открыть рот, то ли в беззвучном стоне, то ли в крике, но он не был бы собой, если бы не нашел способ отомстить. — Вот эта? — спросил он, потянув плаг за навершие и тут же всадив его обратно. Роджерс пораженно выдохнул, выгнулся, давая лучший доступ, и Брок не преминул этим воспользоваться. Господи, как же сладко это звучало! И плаг, вгоняемый на всю длину, и Роджерс. — Выебу тебя, как только кончишь, — пообещал Брок, задевая губами горячее ухо Роджерса. — Ты же любишь пожестче, а, детка? Вытащу эту штуковину и заставлю тебя орать. А потом верну на место, накачав тебя спермой и закупорив, как… — Заткнись, — почти с угрозой пообещал Роджерс, но по менталке шло только возбуждение, ни малейшего намека на агрессию или недовольство. Они сорвались одновременно. Просто слились, в какой-то момент перестав быть каждый у себя, и вышли в какое-то общее пространство. Первый раз не во сне. Первый раз вот так, что все остальное моментально перестало существовать. Какой-то блядский резонанс, разрушивший все возведенные стены до основания. Вместе с долбаными контрфорсами и узкими только-только наведенными мостами. Там, на дне наполненной горячей лавой бездны, не было ни боли, ни неловкости — ничего, кроме безумия, хлещущего через край удовольствия, которое расплавило их обоих, как два тугоплавких металла в горниле, соединило в одном тигле, и они, раскаленные добела, слились. Брок осознал себя, будто всплыв с огромной глубины. Он лежал под тяжеленным Роджерсом, дышавшим, как тот грек, пробежавший первый в истории марафон, и пялился в абсолютно белый, без единой трещинки, потолок. Флешбэк наклюнулся, но так и не оформился, оставив в отяжелевшем от пережитого Броке лишь смутное ощущение, что так уже было. Только, кажется, без все еще твердого члена в заднице. И без мокрого, быстро остывающего пятна — под ней. И без Родж… — Охренеть, — некуртуазно выразил их общее впечатление Роджерс. — Ты это вслух, — сообщил ему Брок, на что тот только фыркнул и соблаговолил повернуть голову так, чтобы не лежать мордой в подушку. Брок, собрав в кулак всю волю и решительность, столкнул Роджерса с себя. Воспоминания о том, как туго плаг входил в его великолепную задницу, придавало сил, а доктор Чо наверняка забыла вписать рефрактерный период в базовые настройки, потому что у Брока снова стояло. Накрепко, будто это не его сейчас драли до полной потери связи с реальностью. — Моя ж ты красота, — сказал Брок жопе Роджерса. Роджерс фыркнул, но приподнял бедра, так, что навершие плага стало видно полностью, до последней полоски легендарного щита. — Я буду нежен, как… Эпитет подобрать не удалось: мозгу грозило кислородное голодание из-за оттока крови в более прозаические области, с мышлением не имевшие ничего общего. Плаг вышел легко. У Брока пересохло во рту от этого зрелища: нежно-розовый вход растягивается, нехотя отдавая влажный от смазки, нагретый металл. Не удержавшись, Брок остановил игрушку так, чтобы идеальная задница оказалась максимально растянутой, и обвел языком по кругу, чуть задевая теплый металл. Роджерс с тихим стоном приподнял бедра еще больше, насаживаясь на плаг, а потом и вовсе подмял под себя подушку Брока и прикрыл глаза — настроился балдеть. Брок снова вытащил железку, дразняще-медленно ее провернул, загнал снова, прицельно надавив на простату, и вытащил совсем, заменив пальцами так быстро, что мышцы не успели сжаться, легко пропустив в горячую, жадную тесноту. Брок понял, что стонет. Что Роджерс подается назад мелкими, точными движениями и почти орет в подушку, пряча в ней пылающее лицо. Что все (кроме члена Брока, конечно) уже зашло дальше некуда, и… — Р-рамлоу! — рявкнул Роджерс, и Брок, не иначе как на вбитых за пять лет совместной работы рефлексах, моментально выполнил приказ. Господи, если бы Чо не поколдовала над этим телом, Брок бы сдох. Потому что Роджерс пепелил, как триста фунтов тротила, а у Брока в Лагосе было вдесятеро меньше. Он нес какую-то чушь. Фильтр между мозгом и пастью вышел из чата, и Брок в красках рассказал Роджерсу, какой он охуенный, тесный, горячий и какая неебически прекрасная у него задница. И он весь. И даже блядский характер у него огонь. И сам он. И что Брок его… Взрыв в Лагосе отдыхал по интенсивности растаскивания на молекулы. Брок просто перестал существовать, мгновенно ослепнув и оглохнув. Легкие горели, он весь плавился. Снова. Каждый долбаный раз с Роджерсом мог оказаться последним. Для человека со слабым здоровьем — точно. На теплой, тяжело вздымающейся спине лежать было офигенно. Кажется, он даже это озвучил. Но если и нет, то с такой менталкой, одной на двоих практически, Роджерс точно был в курсе. Член все еще был сжат самой офигенной задницей, и если бы не вытраханость даже не до дна, а еще ниже, Брок бы и не вынимал. Вообще никогда. Но эмоциональное поле (или как эта хрень назвалась) потихоньку начало расслаиваться. Как двухфазная жидкость после встряхивания — на свое и чужое. Роджерс хотел есть, но в целом был доволен жизнью. И Брок теперь знал, что это не его. — Я лечу в Бухарест, — напомнил Роджерс, еле ворочая языком. — Мы. — Я. — Нет. — Роджерс… — выдержав паузу, начал Брок, но объяснять прописные истины человеку, в чьей заднице все еще находится твой член, оказалось трудновато, а потому он закончил не так, как собирался: — Отъебись. Меня все равно притащит к тебе, стоит тебе подумать “вот бы Брок…” Не логичнее ли мне быть при этом в снаряге и без посторонних предметов в неожиданных местах? А то вдруг, например, бежать, прыгать, отрывать кому-то головы, а я не в форме? — Тебя не существует, — резонно заметил Роджерс и нелогично двинул бедрами, и у Брока всколыхнулся… патриотизм. Роджерс умел вдохновлять. — То, что осталось от Брока Рамлоу, смыли при помощи пожарных гидрантов с рыночной площади в Лагосе. — На Рождество в Европе красиво. Давай обменяемся подарками. Я тебе Зимнего, а ты и Старк мне — новые документы на любое имя, но с моей рожей. — Я подумаю, — пообещал Роджерс и снова двинул бедрами, намекая, что кое-кто не доработал. — Но, если можно, не сейчас. Возражений у Брока не нашлось. Сложно возражать, когда тебя будто снова утягивает в горячую воронку, чтобы сплавить с самым охрененным на свете мужиком.