Глава 18. Часть I
8 мая 2025 г., 17:00
Примечания:
Ну что ж, друзья, вот мы и подошли к финалу😊💜
Эта глава будет заключительной (хоть в ней и будет две части).
Основная история семерых парней, сумевших не потерять друг друга в рухнувшем мире подходит к концу, но вас ещё будут ждать бонусы! По бонусу на каждую парочку и ещё несколько😉
Первые три дня в их новом убежище слились для Сокджина в один непрерывный поток ощущений — золотистый, как солнечные блики ещё слишком яркого для начала зимы солнца на полированных деревянных полах.
В первый день все они провели в каком-то странном оцепенении, осторожно ступая по слегка скрипучим половицам, будто боясь раздавить своими шагами эту хрупкую иллюзию безопасности. Комнаты, залитые янтарным светом, казались нереальными, как сон после долгой бессонницы.
Но уже на второй день в каждом из них будто бы что-то щёлкнуло — словно лопнула невидимая струна, сдерживавшая их в последние месяцы борьбы и выживания.
Дом наполнился настоящей жизнью: смешанным ароматом жареных тостов — Сокджин никогда не подозревал, что хлеб можно хранить в морозилке, и был слишком взволнован, обнаружив его там — и свежесваренного кофе, приглушённым перезвоном посуды и мягкими шагами босых ног по тёплому дереву.
Сокджин не узнавал свою семью и был до сентиментальности счастлив, наблюдая их преображение. Он так давно не видел их такими — радостными, расслабленными, какими-то… уютными, и по-настоящему счастливыми. Казалось, будто с начала конца прошло не около двух месяцев, а как минимум половина жизни.
Даже Ёнсун, вечно сдержанная, с привычной маской сдержанности на лице, теперь напоминала солнечного зайчика — неугомонного, звонкого, с глазами, искрящимися, как роса на рассвете. Её смех, кристально чистый, но слегка хрипловатый от долгого молчания, звучал в коридорах, переплетаясь с топотом маленьких лапок — Холли носился за ней, азартно тявкая, будто время откатилось назад и он снова был обычным беспечным щенком. Сокджин поймал себя на мысли, что впервые видит их малышку по-настоящему — не выживающей, а живущей.
Да, на ферме она уже перестала быть бледной тенью ребёнка, но здесь раскрылась окончательно, подобно первому подснежнику, пробивающемуся сквозь промёрзшую землю — осторожно, но неудержимо.
А Чонгук с Тэхёном будто вовсе растворились в полумраке нового дома — их редко видели в общих комнатах. Когда Сокджин случайно встречал их в коридорах, они неизменно оказывались переплетены, как два корня одного дерева.
Пару раз он заставал их в укромных уголках: Тэхёна, прижатого к стене, с рукой Чонгука в своих волосах; или же обоих, сидящих на подоконнике — сплетённых в объятиях так, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Казалось, они пытались наверстать все потерянные годы одним прикосновением.
И в сердце Сокджина не было ни капли осуждения — только тёплая, тихая радость. Они прошли слишком долгий путь через боль и разлуку, чтобы сейчас думать о приличиях, когда наконец могли просто дышать друг другом.
Чимин и Юнги, напротив, представляли забавный контраст — словно два полюса, нерешительно тянущиеся друг к другу. Юнги, вечный источник ответственности и беспокойства, то и дело порывался вскочить с дивана: проверить замки, осмотреть территорию вокруг дома, просто пройтись по комнатам. Снова и снова. Но всякий раз его останавливал тот самый взгляд Чимина — тёплый, но непреклонный, с лёгкой тревожной складкой между бровей.
Они напоминали пару в неловком танце. Чимин, обычно такой уверенный в движениях, теперь кружил вокруг Юнги с осторожной нерешительностью. Его руки то и дело тянулись то поправить подушку за спиной хёна, то подать чашку чая, то накинуть плед на колени — используя любой предлог, чтобы оставаться рядом. Когда же их взгляды случайно встречались, уши Чимина мгновенно покрывались предательским румянцем, и он поспешно отворачивался, делая вид, будто крайне заинтересован содержимым аптечки.
Юнги же, обычно такой твёрдый и непреклонный, совершенно не стесняясь, подчинялся этой заботе. Он ворчал для вида, но уголки его губ непроизвольно дрожали, когда он ловил украдкой брошенные на него взгляды Чимина, полные нежности и заботы, хоть и с капелькой тревоги. Будто Чимин боялся, что стоит ему отвести глаза хоть на мгновение — и Юнги снова ринется в очередную опасную авантюру.
В итоге все заботы о безопасности легли на Ичона — Юнги явно доверял ему безгранично, и Сокджин понимал почему. В этом спокойном, собранном парне с внимательными глазами чувствовалась надёжная опора. Ичон появлялся редко — мельком, деловито пробегая по коридору с инструментами или проверяя замки, но каждый раз Сокджин ловил себя на мысли, что ему нравится эта молчаливая уверенность.
Зато Хосок и Ёнхун, казалось, наоборот намеренно заполняли собой всё пространство. Они толклись в гостиной, на кухне, в коридоре — везде, где только можно, но никогда наедине. Между ними витало странное напряжение: то Ёнхун замирал, случайно встретившись взглядом с Хосоком, то тот резко отворачивался, будто обжигаясь. Они напоминали два магнита, которые то отталкиваются, то снова тянутся друг к другу, но никак не решаются соприкоснуться.
И, конечно же, был Намджун. Тот самый Намджун, который раньше не мог даже сварить рис в рисоварке, теперь неустанно помогал Сокджину и Суан на кухне.
Сокджин прикусил губу, наблюдая, как Намджун неуклюже пытается нарезать овощи, то и дело роняя нож и бормоча извинения перед Суан. Его широкие ладони, привыкшие держать старинные фолианты и научные трактаты, выглядели такими беспомощными с кухонной утварью — и в этом была особая прелесть. Каждый раз, когда их плечи случайно соприкасались, Сокджин чувствовал, как сердце начинает бешено колотиться, словно пытаясь вырваться из грудной клетки.
— Эй, осторожнее! — невольно перехватил Сокджин руку Намджуна, когда тот едва не опрокинул миску с рисом. Их пальцы соприкоснулись всего на мгновение, но этого хватило, чтобы по спине Сокджина пробежали мурашки.
Намджун застыл, глаза его округлились, а затем он неловко рассмеялся. И в этот момент кухня внезапно показалась Сокджину невыносимо тесной для троих, а воздух слишком густым, чтобы получалось нормально дышать.
— Спасибо, — пробормотал Намджун, и в его голосе прозвучала та самая нотка, от которой Сокджин тут же отвернулся, делая вид, что крайне увлечен перемешиванием супа.
Где-то за спиной Суан тихо хихикнула, но Сокджин предпочёл сделать вид, что не слышит.
К концу третьего дня дом, наконец, обрёл свой естественный ритм. Первые две ночи все спали в гостиной, сбившись в одну большую кучу, как испуганные зверьки, боящиеся потерять друг друга в темноте. Теперь же пространство постепенно наполнялось новыми привычками и границами.
Тэхён и Чонгук без лишних слов заняли дальнюю комнату под самой крышей. Их молчаливое понимание друг друга было почти осязаемым — когда они проходили мимо, их плечи неизменно соприкасались, и ни один не делал шаг в сторону. И в этом простом движении читалась вся история их долгого пути друг к другу.
Суан, как единственная девушка, получила комнату с большой ванной, отделанной розоватым кафелем. Она застенчиво переминалась с ноги на ногу, когда Ёнсун с детским восторгом разглядывала каждый завиток узора на плитке, громко восхищаясь «настоящей комнатой принцессы».
Ичон упрямо остался в маленькой комнатке у входа — бывшей кладовке, которую он превратил в свой пост. «Кто-то должен оставаться на страже», — твердил он, несмотря на заверения остальных, что пока никто не собирался отменять ночные дежурства.
Но самым трогательным, по скромному мнению Сокджина, стал момент, когда Юнги, не моргнув глазом, заявил, что Чимин останется в его комнате — «для ухода за раной».
Чимин мгновенно превратился в спелый помидор: его уши вспыхнули тем же алым оттенком, что и закат за окном. Он бормотал что-то невнятное, опустив взгляд, но глаза… глаза светились таким безудержным облегчением и счастьем, что Сокджину пришлось буквально впиться зубами в губу, чтобы не выдать улыбки.
В тот момент Намджун стоял так близко, что их локти соприкоснулись. В повисшей тишине коридора это случайное прикосновение прозвучало оглушительно громко. Сокджин не отстранился. Намджун — тоже.
В тот же миг, в дальнем конце коридора, Хосок и Ёнхун вновь оказались в шаге друг от друга. Воздух между ними сгущался от невысказанных слов, становясь тягучим и сладким, как только что растопленный мёд. Хосок нервно прикусывал нижнюю губу, пальцы его непроизвольно сжимали и разжимали край толстовки. Его взгляд то и дело украдкой скользил к Ёнхуну, будто пытался разгадать ответ на неозвученный вопрос в лёгкой складке между его нахмуренных бровей.
Сокджин наблюдал за ними издалека, тем самым сознательно затягивая собственный выбор комнаты. Он мыл посуду до блеска, раскладывал припасы с педантичной точностью, поправлял и без того ровные шторы — лишь бы не оставаться наедине с Намджуном. Да, на ферме, возле теплицы, они говорили о чувствах, но сейчас, в этом доме с его тёплыми стенами и настоящими кроватями, всё казалось слишком реальным, почти пугающим.
Ёнхун, в конце концов, махнул рукой и ушёл к сестре. Ёнсун радостно вскрикнула, утаскивая брата за руку в их общую комнату, а в глазах Хосока читалось что-то до ужаса потерянное, когда он бросал последний взгляд на пустой коридор, где только что стоял Ёнхун.
А Намджун… Намджун нашёл его ближе к ночи, когда тени в коридоре вытянулись до предела, слившись в сплошную темноту. Он подошёл на удивление бесшумно для своей обычно неуклюжей натуры. Тёплая ладонь мягко обхватила запястье Сокджина, прижимая к стене — нежно, но с непререкаемой уверенностью, не оставляющей шансов к бегству.
В тесном коридорчике, где свежий аромат сосновых досок смешивался с восковым запахом натертых полов, Намджун сделал шаг вперёд, сокращая и без того минимальное расстояние между ними. Сокджин ощутил исходящее от него тепло — то самое, родное, с едва ощутимыми нотками местного шампуня и чем-то невероятно уютным, тем, что можно было описать лишь одним словом — дом.
— Ты сегодня неуловим, как астат в полураспаде, — прошептал Намджун, и его губы искривились в той самой ухмылке, которая всегда выводила Сокджина из равновесия. Голос звучал приглушённо, будто они затеяли что-то запретное средь бела дня.
— Джун-а… — Сокджин закатил глаза, но пальцы его непроизвольно вцепились в рукава кофты, когда расстояние между ними сократилось ровно настолько, чтобы он мог различать каждую ресницу в полумраке, подсвеченном светом из соседней комнаты.
Тишина в этом доме была особенной — не пугающей, а уютной, наполненной потрескиванием остывающих брёвен в камине и приглушёнными обрывками разговоров из гостиной. Но между ними двумя сквозило такое явное напряжение, что казалось, его можно было пощупать. Намджун же сделал вид, будто не замечает этого, продолжая с преувеличенной небрежностью:
— Так ты уже выбрал нам комнату?
Но Сокджин-то видел. Видел, как дрогнул кадык Намджуна при глотании. Как напряглись мышцы челюсти, выдавая внутреннюю дрожь. И эти мельчайшие детали были для него красноречивее любых слов.
— Ты… — голос Сокджина внезапно сорвался на хрипоту, будто у него резко пересохло в горле. — Ты правда хочешь… чтобы мы жили в одной комнате?
В тесном коридорчике между комнатами воздух внезапно стал густым и тягучим, словно сплетённым из невидимых нитей. Они стояли так близко, что Сокджин ощущал тёплое дыхание Намджуна на своих губах и слышал, как его собственное сердце бешено стучит где-то в районе горла. И в этом узком пространстве между двумя дверями решался не просто вопрос размещения, а нечто гораздо более важное, отчего сердце Сокджина колотилось с такой силой, будто рвалось выпрыгнуть из грудной клетки.
Когда Намджун опустил взгляд к его губам, Сокджин невольно провёл языком по пересохшим губам. Голос Намджуна, когда он заговорил снова, звучал тихо, словно шелест осенней листвы:
— Только если ты… сам этого хочешь.
— Джуни, я… — Сокджин нервно провёл пальцами по волосам, нарушая аккуратную причёску. — Посмотри на младших. Для них это как новая игра, повод уединиться… Возможно, переступить черту. — Он замолчал, чувствуя, как комок сдавливает горло. — Но мы с тобой… — голос внезапно прервался, став неузнаваемым, и каким-то уязвимым, — я уже далеко не мальчишка, чтобы бросаться в омут с головой. Совместная комната — это…
Тёплые пальцы Намджуна, шершавые от недельных скитаний, нежно коснулись щеки Сокджина, останавливая поток слов. Прикосновение было таким лёгким, будто он боялся сломать хрупкий момент.
Намджун приблизился ещё на полшага, и теперь между ними оставалось ровно столько места, сколько нужно, чтобы почувствовать тепло друг друга, не соприкасаясь.
— Хён, — прошептал он, и в этом одном слове казалось прозвучала вся та нежность, на которую тот только был способен. Большой палец осторожно скользнул по скуле Сокджина, стирая невидимые следы тревоги. — Я не переступлю ни одной черты без твоего согласия. — Губы Намджуна дрогнули в полуулыбке. — Просто… сколько ещё моментов станут несбывшимися мечтами, пока я не решусь их прожить? Даже если это всего лишь твоя спина, прижатая к моей груди во сне.
Сокджин фыркнул, пытаясь скрыть охватившее его трепетное волнение:
— Не знал, что в тебе столько сентиментальности, — произнёс он, и его тело предательски потянулось вперёд, сокращая и без того минимальное расстояние между ними. Теперь они стояли так близко, что тонкая полоска воздуха между ними казалась нагретой до предела.
Уголки губ Намджуна на это дрогнули, обнажая ту самую улыбку, от которой у Сокджина перехватывало дыхание и подкашивались ноги. Тёплую, искреннюю, но с едва уловимой хитринкой. Такую знакомую — и каждый раз новую.
— Я и сам не подозревал, — признался он, и его голос звучал мягко, как шелест страниц в тишине его библиотеки. — Так что? Ким Сокджин, удостоишь ли меня чести делить с тобой одну комнату?
— Идиот, — Сокджин легонько ткнул его кулаком в плечо, но смех застрял где-то в горле, когда их взгляды встретились. Глаза Намджуна, обычно такие светлые и ясные, теперь казались глубокими, как ночное небо — тёмными, бездонными, полными безмолвных обещаний.
И в этот момент Сокджин с пугающей ясностью осознал: даже просто стоять рядом с этим человеком, чувствовать его дыхание на своей коже, видеть, как зрачки темнеют от желания — всё это превращало его в живой комок нервов, в розовеющее от смущения месиво.
А что самое нелепое? За свои немалые годы он давно перестал быть неопытным юнцом. Но никто — абсолютно никто — не пробуждал в нём таких острых, таких ярких, таких… пугающе настоящих чувств.
Ким Намджун. Человек, на чью взаимность он не рассчитывал никогда, но чьих прикосновений ждал всю свою жизнь. И теперь, когда они стали реальностью, Сокджин с удивлением обнаруживал, что его тело реагирует на каждое движение Намджуна мурашками по коже, учащенным сердцебиением, лёгкой дрожью в коленях. Будто его впервые касался другой человек.
Затылок мягко упёрся в прохладную стену, когда его пальцы сами собой вплелись в тёмные волосы Намджуна. И тот не заставил ждать — его губы накрыли Сокджина тёплым, влажным поцелуем, в котором уже не было той первоначальной осторожности.
Это был совсем другой поцелуй — осознанный, медленный, словно Намджун хотел запомнить каждый его оттенок. Если тогда, у теплиц, мысли Сокджина были заняты поисками убежища, тревогой за Юнги, миллионом нерешённых проблем, то сейчас… Сейчас существовал только этот узкий коридор с пахнущими сосной стенами, тепло Намджуна и странное ощущение распускающегося цветка где-то под грудной клеткой.
Когда Намджун слегка отстранился, Сокджин бессознательно потянулся вслед, пальцы его впились в ткань футболки с новой силой. Но пауза длилась лишь мгновение — следующий поцелуй поглотил их с ещё большей страстью, ещё большей уверенностью, разжигая между их телами нестерпимый жар, пронизывающий до самых костей.
Намджун одной рукой плотно обхватывал его талию, а другой бережно исследовал лицо — подушечка большого пальца скользила по скуле, задерживалась на мочке уха, словно запечатлевая каждую черту. И в этих прикосновениях ощущалось нечто большее простого желания — благоговейный трепет, почти недоверие к собственной удаче, будто он не смел верить в реальность происходящего.
И Сокджин разделял этот трепет, безоговорочно позволяя Намджуну вести себя, позволяя прикасаться — и наконец-то разрешая себе просто чувствовать. Чувствовать, как губы Намджуна скользят по его шее, как разгорается жар внизу живота, как бешено стучит сердце, будто рвётся навстречу тому, кто держал его так бережно и так крепко, словно боялся потерять. Чувствовать, не оглядываясь на прошлое, не думая о будущем, не слушая внутренний голос, так много лет шептавший о том, «что скажут люди».
Здесь, в полумраке коридора, он был просто Сокджином — тем, кому не нужно было притворяться сильным. Кто имел право на тихое «хочу». Кто мог просто любить.
***
Чонгук прижался лбом к холодному оконному стеклу в гостиной, заворожённо следя за медленным танцем снежинок за окном. Они кружились в размеренном зимнем вальсе, будто подчиняясь незримому ритму. Его горячее дыхание рисовало на холодной поверхности мимолётные узоры, исчезающие почти мгновенно. Но внутри бушевало такое пламя, что, казалось, его жара хватило бы растопить все снега, лежащие за стенами их убежища. Две недели. Уже две недели они жили в этом доме, и Чонгук ловил себя на мысли, что начинает надеяться — осторожно, боязливо, словно мог спугнуть эту хрупкую надежду. Надеяться, что эти две недели растянутся на месяцы, а там, возможно, и на годы. Могли ли они действительно остаться здесь? Хотя бы до тех пор, пока военные не испытают найденное Юнги-хёном лекарство или не найдут другого окончательного решения проблемы с ходячими мертвецами… За спиной раздался знакомый смех — звонкий, с легкой хрипотцой, — вырвавший Чонгука из потока размышлений. Он обернулся и увидел Тэхёна, укутанного в огромный клетчатый плед, который казался втрое больше его хрупкой фигуры. Тэхён оживлённо жестикулировал перед Суан и Ёнсун, разыгрывая какие-то нелепые сценки. Ёнсун заливалась смехом, запрокинув голову, её каштановые пряди рассыпались по плечам. Даже Суан, обычно сдержанная, не могла скрыть искорок веселья в глазах, хотя и прикрывала рот ладонью. А между ними вертелся Холли — этот коричневый проказник, покоривший всех буквально с первого дня знакомства. Он тыкался мокрым носом в ладони Тэхёна, настойчиво требуя своей порции внимания, и от этого картина становилась ещё более домашней, ещё более… живой и настоящей. Чонгук ощутил, как в груди распускается что-то тёплое и невесомое — будто первый лепесток сакуры, пробившийся сквозь зимний холод. Прислонившись к оконному косяку, он наблюдал за этой сценой, и впервые за долгое время к нему пришло понимание: возможно, счастье — вовсе не в чём-то грандиозном. Оно — в этих простых мгновениях: дружеском смехе, уютном тепле камина, снежном узоре за стеклом и тихом осознании, что ты теперь никогда больше не будешь одинок. Тэхён поднял глаза, словно ощутив на себе взгляд Чонгука сквозь шум комнаты. Его улыбка, только что широкая и беззаботная, вдруг стала мягче, теплее, приобрела ту особую нежность, которую тот хранил только для одного человека. И сердце Чонгука до сих пор замирало при мысли, что этим человеком был он. — Гук-а, иди к нам, — позвал Тэхён, протягивая ладонь в жесте, ставшем таким привычным за годы дружбы, но теперь обретшим более глубокий и личный смысл. Чонгук двинулся навстречу почти инстинктивно, словно его ноги сами помнили этот путь. Его пальцы безошибочно нашли Тэхёна, едва он приблизился. Сначала они скользнули по запястью, прижались к тонкой коже, пока подушечки не уловили пульс — ровный, настойчивый, полный жизни. Затем вплелись между его пальцами, будто обретая своё законное место. — Холодный, — прошептал Тэхён, сжимая его ладонь в своих руках. — Зато ты тёплый, — ответил Чонгук, зарываясь к нему под плед и прижимаясь плечом, вдыхая этот неповторимый запах — смесь сандалового шампуня, мятного чая и чего-то неуловимо личного, что он узнал бы даже с закрытыми глазами. Тэхён снова рассмеялся, и этот звук, такой живой и искренний, заставил Чонгука в ту же секунду улыбнуться в ответ. Ласковые руки обняли его, притягивая ближе, и он позволил себе расслабиться в этом объятии, чувствуя, как смех Тэхёна вибрирует у него в груди, как пальцы нежно перебирают его волосы, задевая кожу за ухом — в том самом месте, от прикосновений к которому по спине всегда бежали мурашки. Когда-то давно Чонгук ненавидел прикосновения. Его прошлое оставило на его душе глубокие шрамы, превратив каждое случайное касание в испытание. Но с Тэхёном… С Тэхёном все было иначе с самого начала. Как будто его тело, забывшее, что значит доверять, вдруг вспомнило. Вспомнило язык нежных прикосновений, тёплых объятий, тихих слов, произнесенных в темноте. Иногда Чонгуку казалось, что он не дожил бы и до пятнадцати, если бы не Тэхён. Он слишком хорошо помнил детский дом — страх, сковывавший горло каждый раз, когда ему протягивали тарелку, бессонные ночи, потому что сны приносили только кошмары. Он бы умер — либо от голода, либо от безумия, вызванного вечным страхом. Но потом появились они. Те, кто стал его семьёй. И Тэхён — тот, кто стал для него целым миром. Воздухом, без которого он задохнулся бы почти наверняка. Чонгук поёжился от воспоминаний и прижался к Тэхёну чуть сильнее, наполовину приглушая его болтовню с девчонками. Его веки опустились, но даже сейчас, с закрытыми глазами, он чувствовал это — тепло, исходящее от Тэхёна, то самое, что годами согревало не только его тело, но и его душу. И сейчас, в безопасности, в этих крепких объятиях, он с трудом понимал, как мог не осознавать раньше собственных чувств. Он тянулся к Тэхёну, как к солнцу, нуждался в нём, как в кислороде. А лет с шестнадцати и вовсе каждое случайное прикосновение Тэхёна будто било его током, а каждый украдкой брошенный взгляд заставлял сердце болезненно сжиматься. Но он убеждал себя, что это была просто дружба. Благодарность. Теперь, когда мир рухнул, а они вопреки всему выжили — и наконец были вместе, — Чонгук почти благодарил этот проклятый апокалипсис. Потому что без него он так и остался бы слепым дураком, не понимающим простой истины: счастье — это не просто Тэхён рядом. Счастье — это Тэхён, любящий его в ответ. Тишина, неожиданно повисшая в комнате, заставила Чонгука вынырнуть из своих мыслей и открыть глаза. В дверном проеме застыл Сокджин с половником в руке, в своем нелепом переднике и с растрепанными волосами — точная копия домохозяйки из старомодной дорамы. — Так, детишки, — голос его звучал привычно бодро, но в глазах читалась лёгкая рассеянность, — ужин через двадцать минут. Ёнсун-а, солнышко, сбегай, пожалуйста, за братом и Ичоном в гараж. А я… — он бросил какой-то мечтательно-задумчивый взгляд на лестницу, — пойду позову остальных. Ёнсун тут же подскочила, как заведённая, и помчалась к двери в гараж, а Суан с тихой улыбкой поднялась следом: — Пойду помогу накрывать на стол. Чонгук уже собирался снова погрузиться в объятия Тэхёна, как тот вдруг притянул его ближе и, разворачивая лицом к себе, заговорщицки понизив голос, произнёс: — Тебе не кажется, что Джин-хён сегодня какой-то… странный? — Странный? — Чонгук даже слегка отстранился, брови непроизвольно поползли вверх. Он мельком глянул на лестницу, куда только что поднялся Сокджин. — В каком смысле? Тэхён прищурился, его пальцы нетерпеливо барабанили по колену: — Ну, он весь день как в тумане. То зависнет посреди комнаты, будто вспомнил что-то, то ходит с таким видом, словно ему подарили целое состояние… И, — тут голос Тэхёна стал не громче шёпота, а глаза загорелись азартом, — я видел у него на ключице засос! Чонгук моргнул. Раз. Два. Мозг медленно переваривал информацию, пока щёки постепенно наливались румянцем. — Ты хочешь сказать, что они с Намджун-хёном… — голос его сорвался на полуфальцет, и Тэхён поспешно прикрыл ему рот ладонью, заливаясь тихим смехом. — Тссс! — прошипел он, но глаза его продолжали смеяться. — А то вдруг они как раз сейчас… — Тэхён многозначительно пошевелил бровями, кивнув в сторону лестницы. Чонгук, всё ещё красный, как спелый помидор, выдавил из себя: — Но… они же… они вроде только недавно… Со стороны порога внезапно раздался шум, заставивший Чонгука резко повернуть голову. В дверном проёме застыл Юнги, опираясь на новый деревянный костыль. Снежинки на его волосах медленно таяли, оставляя мокрые дорожки на плечах куртки. Холли, обрадованный появлением хозяина, тут же помчался к нему, бешено виляя хвостом и выписывая вокруг него ликующие круги. — Ужин ещё не готов? — спросил он, снимая куртку и видимо наконец замечая странные выражения лиц. — Эй, вы чего такие красные? Чонгук едва не подавился от неожиданности и неловкости собственным языком, и его взгляд в панике метнулся к Тэхёну. Но тот и не думал приходить на помощь — лишь прикрыл ладонью дрожащие губы, пока плечи продолжали предательски вздрагивать от сдерживаемого смеха. — Всё в порядке, — выдавил из себя Чонгук, чувствуя, как жар разливается дальше, переходя на шею. К счастью, в дверях снова появился Сокджин, его лицо тоже было слегка розоватым, но голос звучал преувеличенно бодро: — Так, давайте-ка все к столу! Чонгук рванул на кухню с такой стремительностью, будто за ним гнались ходячие. И похоже его рывок был настолько неожиданным и комичным, что за его спиной тут же раздался срывающийся, долго сдерживаемый смех Тэхёна — тот самый, заразительный, от которого у Чонгука каждый раз щемило в груди. И даже этот постыдный раз не стал исключением. За столом царила… напряжённая атмосфера, если выражаться максимально мягко. Тэхён никак не мог прийти в себя. Его смех, едва сдерживаемый, то и дело прорывался наружу — он кусал губы, прятал улыбку в ладонь, но стоило ему встретиться взглядом с Чонгуком, как новый приступ смеха сотрясал его плечи. Особенно усердствовала его нога под столом — она методично выстукивала ритм по лодыжке Чонгука, будто намеренно добиваясь реакции. Чонгук же изо всех сил старался стать невидимым. Его лицо почти касалось тарелки — ещё чуть-чуть, и он бы нырнул в суп с головой. Уши горели румянцем, а пальцы, беспокойно теребившие рукав, очевидно выдавали его с головой. Он боялся даже взглянуть в сторону Сокджина или Намджуна, но в итоге всё равно то и дело кидал на них неловко-шокированные взгляды. Он чувствовал себя ребёнком, застукавшим родителей за непристойностями. В довершение ко всему, они сидели прямо напротив Чонгука и совершенно не собирались ему помогать. Сокджин с преувеличенным интересом изучал узоры на скатерти, будто обнаружил там целую карту сокровищ. Намджун же напоминал кота, тайком объевшегося сметаны — его губы предательски подрагивали, с трудом сдерживая самодовольную ухмылку, а взгляд скользил по столу с важностью нобелевского лауреата. Чонгук не был уверен, что задница его старшего хёна заслуживала подобного сравнения, и он, чёрт возьми, не хотел об этом думать! Но мозг упрямо подкидывал ему детали. Пытаясь отвлечься, Чонгук перевёл взгляд на другой конец стола — что лишь усугубило его и без того плачевное состояние. Чимин наблюдал за ним неотрывно, его пронзительный взгляд будто сканировал Чонгука насквозь. Возникло странное ощущение — будто Чимин в этот момент буквально читал его мысли. И хотя разумом Чонгук понимал абсурдность этой идеи, от одной такой мысли его щёки вспыхнули ещё ярче. Переведя взгляд дальше, Чонгук немного расслабился, заметив, как Ёнхун, Суан и Хосок переглядываются между собой — они явно ощущали, что упустили что-то важное, но слава богам, кажется даже не подозревали что. Ичон же, верный себе, сохранял каменное спокойствие, методично опустошая тарелку и не удостаивая окружающих ни малейшим вниманием. — Что-то произошло? — наконец не выдержал Юнги, окидывая присутствующих недоумевающим взглядом человека, полностью выпавшего из контекста. Тэхён громко фыркнул в кулак, а Чонгук, едва успевший наконец приступить к еде, подавился и закашлялся. Намджун же, к ужасу Чонгука, хоть и слегка покраснел ушами, сохранил полное самообладание, лишь едва приподняв бровь: — Абсолютно ничего особенного, хён. Сокджин же резко подскочил из-за стола и, схватив пустые тарелки, громко выпалил: — Кто хочет добавки? Чонгук простонал про себя, уткнувшись лбом в край стола. Это был самый долгий ужин в его жизни.***
В лунном свете, просачивающемся сквозь щели между шторами, их переплетённые силуэты казались единым целым. Чонгук осторожно провёл пальцами по шраму на животе Тэхёна, чувствуя под подушечками пальцев неровную ткань заживающей раны. Тэхён сначала напрягся — старый рефлекс, хотя прошло уже несколько недель. Раньше он стыдливо отстранялся, прятал шрам, будто это было что-то постыдное. Но Чонгук упорно, день за днём, приучал его к этим прикосновениям. Нежным, почти благоговейным. Для Чонгука этот шрам был практически священным. Каждый раз, когда его пальцы скользили по шершавой коже, перед глазами вставали те страшные дни — запах крови и антисептика, бледное лицо Тэхёна на диване, его собственные руки, дрожащие от ужаса при каждом прикосновении к неподвижному телу. Этот шрам был буквально символом победы Тэхёна над смертью. В очередной раз не в силах удержаться от порыва, Чонгук наклонился и прижал губы к шраму, чувствуя, как под ними вздрагивает живот Тэхёна. Каждый раз этот жест Чонгука говорил больше любых слов: «Ты выжил. Ты здесь. Не отпущу. Больше никогда.». Тэхён вздохнул, и его пальцы запутались в волосах Чонгука — но не отталкивая, а лишь прижимая ближе. В этом молчаливом диалоге не было места страху или стыду. Только благодарность за то, что они оба живы, за то, что могут вот так прикасаться друг к другу в тишине ночи. Чонгук закрыл глаза, вдыхая до одури родной и такой знакомый запах Тэхёна. В этом мире, полном опасностей и неопределённости, это прикосновение было для него словно якорем. Обещанием, что какие бы испытания ни приготовила им судьба, они пройдут их вместе — рука об руку, плечом к плечу, сердцем к сердцу. Лунный свет струился по обнаженному торсу Тэхёна, подчеркивая каждую впадинку, каждый изгиб его тела. Чонгук медленно двинулся вверх, его дыхание горячими волнами скользило по коже, оставляя за собой мурашки по тонкому, завораживающему телу. Он прикрыл глаза, полностью отдавшись ощущениям — шероховатость рёбер под губами, тёплая впадина возле сердца, упругость сосков, которые тут же набухли от прикосновения. Запах Тэхёна — чистый, с легкой горчинкой — заполнял его сознание, вытесняя все мысли. Когда его губы нашли ключицу, а язык ощутил под кожей учащённый пульс, Чонгук едва сдержал стон. Его пальцы дрогнули на резинке боксеров, сжимая ткань, но не решаясь опуститься ниже. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как его собственное дыхание становится неровным. Он мечтал об этой близости так долго, особенно после сегодняшних откровенных разговоров о хёнах. Но страх — этот коварный, липкий страх — сковывал его движения сильнее любого физического ограничения. Боялся причинить боль — ведь шрам Тэхёна все еще был не полностью зажившим под его пальцами. Боялся своей неопытности — ведь до этого момента он никогда не позволял себе быть настолько уязвимым с другим человеком. Эти мысли кружились в голове, как осенние листья, то приближаясь, то отдаляясь. Тэхён, казалось, читал его колебания без слов. Чонгук чувствовал ответное напряжение в его теле, слышал учащенное дыхание, но Тэхён никогда не торопил события. Его терпение было безграничным, как океан в лунном свете. Сейчас же, когда желание снова накатило горячей волной, разливаясь по всему телу, Чонгук с тихим вздохом отстранился. Он осторожно устроился поудобнее и просто притянул к себе Тэхёна, чувствуя, как тот мгновенно приникает к нему, как лоб Тэхёна находит привычное место у его плеча, а пальцы автоматически вплетаются в его волосы. В этой тишине, нарушаемой только их синхронным дыханием, было что-то невероятно интимное. Не нужно было слов — только тепло их тел, переплетенных под одеялом, и тихий шелест простыней, когда они находили наиболее удобное положение. Лунный свет, пробивающийся сквозь шторы, рисовал на стене их силуэты — два тела, ставшие одним целым в этом хрупком моменте покоя. Чонгук уже почти провалился в сон, его дыхание становилось ровным и глубоким, когда тихий голос Тэхёна вывел его из этого полусонного состояния. — Гук-а… — позвал Тэхён, и в его сонном голосе всё ещё слышалась ясность мысли. — Как думаешь, мы здесь надолго? Вопрос повис в воздухе между ними, тяжёлый и значительный, как предгрозовая тишина перед летним ливнем. Чонгук почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он притянул Тэхёна ближе, крепче, его пальцы впились в тёплую кожу, словно боясь, что если он ослабит хватку хоть на мгновение, Тэхён исчезнет, растворится в ночи как мираж. — Настолько долго, насколько сможем, — прошептал он, касаясь губами макушки Тэхёна. Его пальцы вновь бессознательно нашли шрам, осторожно очерчивая его контуры, будто давая обещание вновь. — Но даже если нет… — он сделал паузу, чувствуя дрожь под своей ладонью. — Мы найдём другое место. Все вместе. Тэхён вздохнул — глубоко, всем телом, и этот тёплый выдох обжёг кожу Чонгука, заставив сердце биться чаще. — Ты слишком веришь в лучшее, — пробормотал Тэхён, но в его голосе не было ни капли насмешки — только та усталая нежность, что появляется у людей, слишком хорошо знакомых с болью, но всё ещё, вопреки всему, цепляющихся за надежду. Чонгук мягко подтянул его к себе повыше, чтобы их лица были на одном уровне. Даже в полумраке комнаты он всё равно видел его — смутные очертания губ, тень ресниц на щеках. Чувствовал прерывистое дыхание на своих губах. Чонгук приблизился, пока их лбы не соприкоснулись. — Нет, — прошептал Чонгук, и в этом одном слове была вся его уверенность. — Я просто верю в нас. Тэхён рассмеялся — тихим, сдавленным смехом, от которого в груди Чонгука что-то перевернулось. Сердце забилось чаще, яростнее, будто пытаясь вырваться из клетки рёбер. — Дурак, — выдохнул Тэхён, но его руки сжали Чонгука так крепко, что тому даже стало трудно дышать. Пальцы впились в спину, цепкие и требовательные. — Мой дурак. Их губы тут же встретились в ленивом поцелуе, медленном, сладком от усталости, пропитанном обещанием близкого сна. Губы Тэхёна были мягкими и податливыми, будто он был уже наполовину во сне, и Чонгук ласкал их своими, наслаждаясь этой сладостью — не приторной, а уютной, как тепло камина в зимнюю ночь. Он чувствовал, как Тэхён отвечает ему едва заметным движением, лениво, без спешки, словно даже этот поцелуй был частью его сновидения. Когда Тэхён наконец обмяк, доверчиво уткнувшись лицом в его грудь, а его дыхание стало ровным и глубоким, Чонгук тоже позволил себе вновь поддаться сонливости. Пусть за окном рушился мир. Пусть завтра им снова придётся бороться, бежать, прятаться. Сейчас, в этой комнате, под тёплым одеялом, где их тела сплелись так, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой — существовала только их крошечная вселенная. И Чонгук поклялся себе — он защитит её. Даже если для этого придётся превратить в пепел весь остальной мир.
