Thursday’s child

Я все еще чувствовала на губах привкус той странной еды из столовой, а в ушах — ровный, безразличный голос Ксавьера, который был похож на якорь в бушующем море моего смятения. Я шла, уткнувшись взглядом в трещинки между плитами пола, пытаясь удержать в себе это хрупкое, только что обретенное равновесие. И почти наткнулась на нее. Она стояла неподвижно, как изваяние, заслоняя собой свет от высокого арочного окна. Уэнсдей Аддамс. Ее черное платье казалось продолжением тени, а две идеальные косы — темными туннелями, уводящими в никуда. В руках она держала что-то потрепанное, знакомое до боли. Мое сердце не заколотилось — оно просто остановилось. Замерло ледяным комком где-то в районе горла. Я узнала его мгновенно. Старая, в клеточку, обложка. Уголок был загнут и затерт от постоянного ношения в рюкзаке. — Это, кажется, твое, — ее голос был плоским, как поверхность воды перед бурей. Она протянула блокнот. Мою самую сокровенную тайну. Мой дневник. — Выпало на истории искусств, когда ты так стремительно ретировалась. Интересное чтение. Воздух перестал поступать в легкие. В висках застучало. Весь мир поплыл, оставив только меня, ее и эту маленькую, роковую книжечку в ее тонких пальцах. Она держала его так небрежно, будто это был экспонат, не представляющий особой ценности. Но для меня это была вся моя прежняя жизнь. Жизнь «до». Я механически протянула руку, пальцы онемели и не слушались. Она отпустила блокнот, и он упал в мою ладонь, холодный и невыносимо тяжелый. — Особенно трогательны записи за последний месяц, — продолжила она, и ее темные, всевидящие глаза буравили меня, не моргая. — Там много про «его улыбку, от которой тает лед внутри». Про «надежду, что однажды он обратит на тебя внимание». — Она сделала микроскопическую паузу, и в воздухе повисло напряжение, острое, как лезвие бритвы. — Ты писала, что он... цитирую... «заставляет верить в доброту мира». Интересно, что изменилось? Ее слова повисли между нами, не вопросом, а приговором. Холодным, безжалостным констатированием факта. Они вонзились в меня, как иглы, каждая — в самое сердце тех нежных, глупых, искренних чувств, что я когда-то испытывала. «Доброта мира». Господи. Изнутри поднялась тошнотворная волна стыда. Стыда за ту наивную дуру, которой я была. За эти дурацкие, розовые мечты, которые теперь казались таким чудовищным предательством. Я сжала блокнот так, что корешек затрещал. Во рту пересохло. Я должна была что-то сказать. Объяснить. Соврать. Придумать что-то правдоподобное, почему восторженная девочка из дневника превратилась в замкнутую, испуганную тень. Но мозг отказывался работать, выдавая лишь белый шум паники. Она видела. Она видела все. Она не знала правды, но она учуяла ложь, трещину, разлом. Она унюхала его, как сторожевой пес, и теперь стояла передо мной, ожидая, когда я сама себя погублю. Я попыталась сглотнуть, но не смогла. Губы задрожали. — Я... — голос сорвался на противный, визгливый шепот. — Это было... давно. Я просто... Что? «Просто разочаровалась»? «Узнала его получше»? Каждое оправдание звучало в моей голове фальшиво и жалко. Как можно разочароваться в человеке, которого приковали цепями и пытали? Это было не разочарование. Это было предательство. Мое молчание было соучастием. Ее взгляд не дрогнул. В нем не было ни злорадства, ни любопытства. Лишь чистое, незамутненное анализирование. Она изучала меня, как редкий, странный вид гриба, который может оказаться как смертельно ядовитым, так и безобидным. — Люди редко меняются так кардинально и так быстро, — произнесла она наконец, и ее голос прозвучал почти задумчиво. — Если только не происходит нечто... экстраординарное. Она повернулась, чтобы уйти, ее платье колыхнулось вокруг ног. Но на прощание она бросила через плечо: — Надеюсь, твоя вера в доброту мира не была похоронена слишком поспешно. Это довольно ценный ресурс. И, как правило, безвозвратный. И она ушла, растворившись в полумраке коридора так же бесшумно, как и появилась. Я осталась стоять одна, сжимая в потных ладонях свой блокнот. Я медленно, почти механически, поднесла его к носу, вдохнула знакомый запах старой бумаги и чернил. Запах той девчонки, которой я была раньше. Наивной, смешной, верящей в сказки. Слезы выступили на глазах, но не от страха разоблачения. А от горькой, всепоглощающей потери. Она была права. Это был безвозвратный ресурс. Та девчонка из дневника умерла в ту ночь в пещере. И ее похоронила не Уэнсдей Аддамс. Ее похоронила я сама — своим молчанием, своим страхом, своим соучастием. Я прижала дневник к груди, чувствуя, как через тонкую обложку будто бы стучит мое старое, наивное сердце. Оно больше не заставляло верить в доброту мира. Теперь оно лишь напоминало о цене, которую я заплатила за правду, оказавшуюся хуже любой лжи. Я не помнила, как добралась до своей комнаты. Ноги несли сами, подгибаясь на каждом шагу, спотыкаясь о собственный страх. Коридоры Невермора, обычно такие полные мрачной жизни, теперь казались безжизненными туннелями, ведущими в никуда. Дверь нашей с Ксавьером комнаты захлопнулась за мной, словно гробовая крышка. Я прислонилась спиной к холодному дереву, стараясь дышать, но воздух не поступал в легкие, застревая где-то в горле колючим, болезненным комом. Дневник жёг мне руки. Я разжала пальцы, и он с тихим шлепком упал на пол, лежа там, на грубых половицах. Та самая неловкая, радужная обложка в клеточку смотрела на меня, и каждый квадратик казался насмешкой. «Заставляет верить в доброту мира». Её слова, холодные и точные, как скальпель, снова и снова пронзали мозг. Я зажмурилась, но от этого стало только хуже. Внутри век вспыхнули образы. Не те, ужасные, из пещеры. Другие. Тёплые. Солнечный луч, падающий через окно кофейни на стойку, где он стоял, ловко управляясь с кофемашиной. Его улыбка, чуть смущённая, когда он ошибался в моём заказе и предлагал исправить всё за свой счёт. Как он заботливо вытирал со стола возле меня, задерживаясь на секунду дольше необходимого. Как его глаза, цвета тёплого шоколада, искрились добротой, настоящей, немудрёной, идущей от самого сердца. Я верила в эту доброту. Я строила на ней свои воздушные замки. Я писала о ней в этом дурацком дневнике, сгорая от стыда и восторга одновременно. А потом я увидела эти же глаза. Полные нечеловеческого ужаса. Искажённые болью. Умоляющие о пощаде. И рядом — свою мать. С орудием пытки в руках. С абсолютным, леденящим спокойствием во взгляде. Что изменилось? Всё. Абсолютно всё. Я медленно сползла по двери на пол, поджав колени к подбородку. Слёзы текли по лицу ручьями, горячие и беззвучные. Они капали на старую древесину пола, оставляя тёмные, быстро исчезающие пятна. Я не рыдала. Во мне не было силы даже на это. Это было тихое, безысходное истекание болью. Болью от потери. Не его — того идеала, того чувства, той веры. Уэнсдей была права. Это было похоже на смерть. Смерть той части меня, которая ещё могла без оглядки доверять, надеяться, чувствовать что-то светлое и простое. Её убили не в пещере. Её начали убивать раньше, с тех самых пор, как мать начала свои намёки, свои уроки о «предназначении», о «бдительности». А в пещере просто поставили точку. Приложили раскалённое железо к самой ране и выжгли всё до тла. Я протянула дрожащую руку и подняла дневник. Он был лёгким, почти невесомым, но в моих руках он весил тонну. Я медленно, почти ритуально, открыла его на случайной странице. Мой собственный почерк, ещё неокрепший, полный завитушек и восклицательных знаков, смотрел на меня из другого времени. «Сегодня он ЗАГОВОРИЛ СО МНОЙ! Не просто „здравствуйте, что закажете?“, а спросил, как дела в школе! Сказал, что я всегда такая задумчивая...» Я сдержала новый приступ тошноты. Задумчивая. О, да. Я была задумчивой, потому что уже тогда пыталась совместить несовместимое: свои растущие чувства и нарастающий, как туман, холод от материных речей. Я листала страницы, и с каждой строчкой во мне поднималась какая-то истерическая, горькая ярость. Не на мать. Не на Уэнсдей. Даже не на Тайлера. На саму себя. На эту глупую, наивную девочку, которая витала в облаках, пока под её ногами разверзалась пропасть. Я хотела закричать ей, этой прошлой себе: «Очнись! Беги! Он в опасности! ТЫ в опасности! Всё не то, чем кажется!» Но было поздно. Пальцы сами сжались, впиваясь в бумагу. Я хотела её разорвать. Испортить. Уничтожить эти свидетельства своего собственного ослепления. Скомкать эти розовые сопли и швырнуть их в лицо самой себе. Но я не смогла. Потому что это было всё, что осталось от той, прежней Агаты. Её голос. Её надежды. Её вера. Убить это — значило окончательно стать тем, кем меня хотела видеть мать. Холодным, безжалостным стражем. Лишённым сомнений и слабостей. Я прижала раскрытый дневник к груди, как единственную реликвию по погибшему человеку. По себе. Бумага была шершавой и прохладной против кожи. Снаружи послышались шаги. Размеренные, узнаваемые. Ксавьер. Я мгновенно вскочила, стремительно вытерла лицо рукавом пижамы, оставляя на ткани размазанные чёрные полосы от туши. Я запихнула дневник под подушку и бросилась на кровать, натянув одеяло до подбородка, повернувшись лицом к стене. Я заставила дыхание выравняться, стать глубоким и ровным, притворяясь спящей. Дверь открылась, впуская внутрь запах ночного воздуха, красок и его тихого, несуетного присутствия. Он на секунду замер на пороге, будто сканируя пространство. Я чувствовала его взгляд на своей спине, ощущала каждый нервом, каждым мускулом. Потом он вошёл. Разделся. Лёг. Повернулся на бок. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую только нашим с ним дыханием. Моим — поддельно-ровным. Его — спокойным и глубоким. Но я знала. Я знала, что он всё понимает. Что он чувствует фальшь, висящую в воздухе, густую, как запах скипидара. Что он слышал эхо того разговора в коридоре, даже если не был его свидетелем. И лежа там, в темноте, притворяясь кем-то другим, я понимала, что Уэнсдей ошиблась в одном. Моя вера в доброту мира не была похоронена. Она была ранена, искалечена, заточена в самой глубине, под слоями страха, стыда и ужаса. Но она была жива. Потому что где-то там, за ширмой, дышал человек, который предложил мне выплеснуть боль красками, а не ложью. Который принял мой хаос, не задавая вопросов. И это крошечное, едва теплящееся чувство было сейчас единственным, что мешало мне полностью разбиться о камни моего нового предназначения. Оно было слабым, испуганным, но оно было. И пока оно было, эта проклятая тетрадь под подушкой имела смысл. Она была не памятником глупости, а картой. Картой к той, прежней мне. И, возможно, единственным ключом к тому, чтобы найти выход из этой тьмы. Тишина в комнате была густой, тягучей, как смола. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах навязчивым, высоким звуком, которого на самом деле не было. Я лежала неподвижно, зарывшись лицом в подушку, пытаясь утонуть в ее безликой белизне, сбежать от образов, что жгли изнутри. Но под тонкой тканью настырно упирался уголок дневника. Твердый, как надгробный камень. Каждое дыхание Ксавьера за ширмой отдавалось во мне вибрацией. Оно было слишком ровным. Слишком спокойным. Я ловила себя на том, что подстраиваю свое собственное дыхание под его ритм, как утопающий хватается за соломинку. Потом сбивалась, забывала дышать, и в груди возникала острая, колющая боль, заставляющая снова делать судорожный, шумный вдох. Я замирала, прислушиваясь, не выдал ли меня этот звук. Но с его стороны не последовало ни движения, ни вздоха. Он знал. Он не мог не знать. Воздух в комнате был пропитан моим страхом, он был густым и сладковато-горьким, как запах гниющего цветка. Он ощущался на языке, прилипал к коже. Я была открытой книгой, которую он, мастер чтения между строк, наверняка уже прочел от корки до корки. Мысли метались в голове, как пойманные в ловушку птицы, бьющиеся о стекло. Уэнсдей. Ее пронзительный, аналитический взгляд. Она не отстанет. Для нее я стала загадкой, а Уэнсдей Аддамс никогда не оставляла загадок неразгаданными. Она будет копать. И рано или поздно докопается до страшной, костлявой правды. А потом мать. Ее холодные пальцы, сомкнувшиеся вокруг моей руки в той пещере. Ее голос, ласковый и неумолимый, как стальной обруч. «Ты – плоть от плоти этого предназначения». Эти слова навсегда впились в меня, как клеймо. Я была ее дочерью. Ее кровь текла в моих жилах. Что, если эта жестокость, это хладнокровие – не просто воспитание? Что, если это наследственность? Что, если однажды я проснусь и с ужасом обнаружу, что смотрю на мир ее глазами – видя в каждом лишь объект для оценки, угрозу или инструмент? От этой мысли по спине побежал ледяной пот. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от самой себя. Под подушкой дневник будто налился свинцом, притягивая мои мысли, как магнит. Я не выдержала. Медленно, крадучись, как вор, я протянула руку и вытащила его. В темноте я не могла разглядеть слова, но я чувствовала их под подушечками пальцев. Выпуклости чернил, шершавость бумаги. Я водила по ним пальцами, как слепая, пытаясь прочесть памятью кожи. И воспоминания нахлынули с новой силой. Но теперь это была не просто ностальгия. Это была яростная, отчаянная тоска. Тоска по тому времени, когда самый большой страх – это пролить на страницу кофе или не хватить смелости заговорить с ним. По тому невыносимо легкому, глупому, прекрасному ощущению, что впереди – целая жизнь, полная только света и возможности. Из груди вырвался тихий, сдавленный стон. Я закусила губу до боли, стараясь загнать его обратно. Слёзы текли по вискам и затекали в волосы, горячие и бесполезные. И тогда за ширмой раздался шорох. Скрип пружин. Тихое, но четкое движение. Я замерла, превратившись в один сплошной слух. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Он встал. Несколько почти неслышных шагов по полу. Пауза. Потом – мягкий, скользящий звук. Что-то легкое упало на пол с моей стороны ширмы. Я не дышала, боясь пошевелиться. Послышались его шаги назад. Скрип кровати. И снова – мерная, спокойная тишина. Только когда его дыхание снова стало ровным и глубоким, я осмелилась приподнять голову. В слабом свете, пробивающемся из окна, на полу у моей кровати лежал небольшой, смятый лист бумаги. Чистый, без линий. Рядом с ним – угольный карандаш. Он ничего не сказал. Не спросил. Он просто дал мне выход. Снова. Безмолвное предложение выплеснуть всё, что разрывало меня изнутри, не словами, а линиями, пятнами, тенями. Я медленно сползла с кровати, подняла с пола лист и карандаш. Бумага была шершавой, живой. Карандаш – холодным и твёрдым в пальцах. Я села на пол, прислонившись спиной к своей кровати, и прижала лист к коленям. И повела первую линию. Резкую, рваную, полную ярости и страха. Потом другую. И третью. Я не рисовала. Я выцарапывала. Свой стыд. Свою тоску. Свой ужас перед будущим. Свою ненависть к тому, во что меня превращают. И свой крошечный, едва теплящийся огонёк надежды на то, что где-то там, за пределами этого кошмара, всё еще существует та девчонка из дневника. А за ширмой кто-то дышал ровно и спокойно. Сторожил мой хаос.

***

Рассвет за окном был не ярким, а медленным, размытым выцветанием тьмы в серый, свинцовый сумрак. Свет пробивался робко, неохотно, словно стыдясь освещать то, что осталось от ночи. Я сидела на полу, прислонившись к кровати, с оцепеневшими от холода и неподвижности ногами. В руках я сжимала испещренный углем лист. Он был тяжёлым, будто впитал в себя всю тяжесть моих мыслей, всю горечь слёз, что давно уже высохли на щеках, оставив после себя стянутую, солёную кожу. Я не помнила, когда уснула. Вернее, не уснула, а провалилась в короткое, тревожное забытье, где сны переплетались с реальностью: мамино лицо накладывалось на узоры из линий, а голос Уэнсдей читал вслух строчки из моего дневника, озвучивая их ледяным, безжизненным тоном. Я осторожно, почти благоговейно, положила рисунок на тумбочку. Он был уродлив и прекрасен одновременно. Это была карта моего распада, моего смятения. Рваные, хаотичные штрихи, густая, почти чёрная тень в центре, из которой вырывались острые, как шипы, линии. И где-то с краю – одинокий, слабый, едва намеченный контур чего-то хрупкого и надломленного, что пыталось вырваться из этого хаоса. Себя прежней. Или себя будущей? Я не знала. За ширмой послышались движения. Спокойные, размеренные. Скрип пружин, шаги. Он собирался. Я замерла, снова изображая сон, но на этот раз – плохо, натянуто, как плохая актриса в школьном спектакле. Мне было стыдно. Стыдно за свою ночную истерику, за эту демонстрацию слабости. Его шахи замерли у моего «угла». Я чувствовала его взгляд на себе, на смятом одеяле, на рисунке на тумбочке. Он видел всё. — Кофе? — его голос был низким, немного сонным, но таким же ровным, как и всегда. В нём не было ни жалости, ни любопытства. Я сделала вид, что просыпаюсь, медленно потянулась и повернулась к нему. Его лицо было бледным, волосы слегка растрёпаны, но глаза — всё те же ясные, всевидящие озёра. — Да, — мой голос прозвучал сипло и чужим. — Спасибо. Он кивнул и вышел, оставив дверь приоткрытой. Я поднялась, чувствуя, как ноют все мышцы, словно я не лежала, а бежала всю ночь марафон. Я подошла к маленькому зеркалу над раковиной. Отражение заставило меня вздрогнуть. Бледное лицо. Синяки под глазами, такие тёмные, будто меня ударили. Искажённые, запёкшиеся губы. И глаза, в которых читалась такая бездонная усталость и боль, что я тут же отвела взгляд. Я умылась ледяной водой, пытаясь смыть с себя следы ночи, но они вълись глубже кожи. Потом механически надела свою форму — тёмную юбку, белая блузка, пиджак. Одежда висела на мне мешком, подчёркивая всю мою потерянность. Ксавьер вернулся с двумя кружками кофе. Он протянул одну мне. Я взяла её, поблагодарив кивком. Пальцы сомкнулись вокруг горячей керамики, и это тепло стало первым за эту ночь реальным, осязаемым ощущением, которое не было болью или страхом. Мы стояли молча, каждый у своего «пространства», и пили кофе. Он был крепким, горьким, без сахара и молока. Именно таким, какой был нужен. Он обжигал губы, спускался по горлу горячим потоком, и это почти физическое ощущение помогало прогнать остатки оцепенения. — Спасибо, — снова сказала я, на этот раз глядя на него. Он посмотрел на рисунок на тумбочке, потом на меня. — Иногда нужно сделать боль видимой, чтобы перестать её бояться, — произнёс он просто. — Теперь она здесь. А не здесь. — Он слегка ткнул пальцем в направлении моего плеча, не дотрагиваясь, а потом указал на рисунок. Он был прав. Ужас, выплеснутый на бумагу, казался уже не таким всепоглощающим. Он стал объектом. Плоским, двумерным. С ним можно было иметь дело. Я допила кофе, чувствуя, как по телу разливается горькая, но живительная сила. Предстоял день. Уроки. Столовая. Уэнсдей. Возможно, мать. Мне снова стало страшно. Но теперь этот страх был не диким, животным ужасом, а холодной, тяжёлой тяжестью в животе. С ней можно было идти. Просто идти. Я вздохнула, поставила кружку в раковину и взяла свой рюкзак. Дневник внутри него отозвался тихим, предательским шорохом. — Пошли? — спросила я, и мой голос прозвучал чуть твёрже. Ксавьер кивнул, накинул на плечо свой рюкзак с рисунками и направился к двери. Я бросила последний взгляд на тот уродливый, прекрасный рисунок на тумбочке. Мы шли молча. Звук наших шагов — его уверенных, моих чуть запинающихся — отдавался эхом под сводами, как удары маленького молоточка, отсчитывающего время до очередной встречи с реальностью. Я чувствовала на себе невидимые взгляды портретов предков, суровых и бледных, чьи глаза, казалось, следили за каждым моим движением, видя насквозь всю мою ложь, всё моё смятение. Мне хотелось вжать голову в плечи, стать меньше, невидимкой, слиться с серыми стенами. Я украдкой взглянула на Ксавьера. Он шёл, погружённый в свои мысли, его профиль был отточенным и спокойным. Он нёс свой хаос внутри с таким достоинством, такой тихой уверенностью. В этом была его сила. И его молчаливое предложение разделить эту ношу со мной было самым большим актом доброты, который я когда-либо встречала. Студенты перешёптывались, бросая на нас с Ксавьером быстрые, оценивающие взгляды. Наш странный тандем — молчаливого художника и новенькой с глазами, красными от бессонницы, — несомненно, уже стал пищей для сплетен. Мы подошли к развилке коридоров. Он сделал небольшую паузу, взглянул на меня. — Выдержишь? — спросил он просто. Не «как ты?», не «всё в порядке?». «Выдержишь?». Как будто я шла на поле боя. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Где-то внутри, под грудой страха и стыда, что-то маленькое и упрямое шевельнулось. — Надо же начинать когда-то, — выдохнула я, и мои слова повисли в воздухе белым облачком. Уголок его губ дрогнул почти что в улыбке. Кивок. И он повернул за угол, оставив меня одну на пороге главного зала. Я вошла в класс. Воздух здесь был спёртым, наполненным запахом старого паркета, мела и молодой плоти, пропитанной тайнами и комплексами. Я нашла свободное место у окна и рухнула на стул, стараясь стать как можно незаметнее. Но быть невидимой в Неверморе было невозможно. Здесь каждый был настолько ярким и странным, что тихость и серая обыденность сами по себе привлекали внимание, как чёрная дыра на ярком празднике. Преподаватель что-то говорил о средневековой алхимии, о поисках философского камня, но слова пролетали мимо моих ушей, разбиваясь о броню моих мыслей. Я смотрела в окно, на затянутое свинцовыми тучами небо, на мрачные ели, качающие ветвями, как скелетными пальцами. Что, если философский камень — это не вещество? Что, если это — умение забыть? Стереть боль, стереть память, стереть себя прежнюю и начать всё с чистого листа? Я бы отдала всё за такой эликсир. Пальцы сами собой потянулись к ручке, и я стала машинально выводить на полях тетради те же рваные, хаотичные линии, что и ночью. Они складывались в узор, похожий на колючую проволоку, на клетку. Я была птицей, бившейся о прутья собственной судьбы. Внезапно я почувствовала на себе тяжёлый, неотрывный взгляд. Я медленно, с трудом оторвав взгляд от своего рисунка, подняла голову. Через два ряда от меня сидела Уэнсдей Аддамс. Она не пялилась. Нет. Она изучала. Её тёмные, бездонные глаза были прикованы ко мне. В её взгляде не было ни злобы, ни любопытства. Была лишь чистая, незамутнённая аналитика. Она видела мои дрожащие руки, поджатые губы, тени под глазами. Она читала меня, как открытую книгу, и её тонкие, бледные пальцы медленно постукивали по крышке парты, словно отбивая такт моему внутреннему смятению. Мое сердце упало куда-то в ботинки и замерло там, ледяным комком. Кровь отхлынула от лица, и я почувствовала, как кожа покрывается мурашками. Я хотела отвести взгляд, сделать вид, что не замечаю её, но не могла. Её внимание было гипнотическим, парализующим. Она заметила мой испуг. Уголок её рта дрогнул на миллиметр — не улыбка, а скорее признак того, что её гипотеза подтверждается. Она поймала запах страха. И он её заинтересовал. Я сглотнула, чувствуя, как пересыхает во рту. Моя рука непроизвольно сжалась вокруг ручки так, что костяшки побелели. Я была как кролик перед удавом. Бежать было бесполезно. Более того — бегство было бы ещё большим признанием вины. И тогда я сделала единственное, что могла. Я не отвела взгляд. В моей груди всё сжалось в тугой, болезненный узел, но я не моргнула. Я позволила ей видеть мой страх. Видеть мою боль. Видеть всё то, что я пыталась скрыть. Я не знала, что ещё мне оставалось. Её брови чуть приподнялись. В её взгляде мелькнуло нечто, почти похожее на уважение. Она медленно, почти незаметно кивнула, как будто ставя галочку в невидимом отчёте. Потом её взгляд скользнул на мою тетрадь, на хаотичные рисунки на полях, задержался на секунду и так же медленно отвёлся. Она снова уставилась в свою собственную тетрадь, но я знала — знала каждой клеточкой своего тела — что это не конец. Это было только начало. Начало охоты. Я выдохнула, дрожа всем телом, и снова уткнулась в свой блокнот. Теперь линии на полях стали ещё более нервными, острыми, рваными. Они были криком, застывшим на бумаге. Урок длился вечность. Каждая секунда была наполнена жутким, невыносимым осознанием того, что за мной наблюдают. Что я — объект. Загадка, которую нужно разгадать. И когда прозвенел, наконец, звонок, я выскочила из-за парты так, будто сидела на углях. Я почти бежала по коридору, стараясь затеряться в толпе, чувствуя её взгляд у себя в затылке. Он жёг меня, как раскалённое клеймо. И я понимала, что отныне так будет всегда. Каждый мой шаг, каждое слово, каждый вздох будут под прицелом. И единственный вопрос был в том, сколько времени у меня осталось, прежде чем она сложит все пазлы воедино и увидит ужасающую картину целиком. Толпа в коридоре поглотила меня, как волна. Тела, голоса, смех — всё это слилось в один сплошной, оглушительный гул. Я шла, не видя пути, отталкиваясь от чужих плеч, чувствуя, как каждый случайный взгляд прожигает меня насквозь. Мне казалось, что все знают. Все видят мою вину, написанную на лице огромными буквами. Я свернула в первый же попавшийся арочный проём, ведущий в какой-то заброшенный, пыльный коридорчик, где было тихо и пусто. Прислонилась лбом к холодному, шершавому камню стены. Дрожь не утихала, а лишь нарастала, исходя из самого нутра, сотрясая меня мелкими, частыми судорогами. Я дышала прерывисто, ртом, пытаясь загнать в лёгкие хоть немного этого спёртого, пыльного воздуха. «Она знает. Она почти знает». Эта мысль стучала в висках навязчивым, безумным ритмом. Уэнсдей видела не просто испуганную новенькую. Она видела конфликт. Глубокую, пропастную трещину между тем, что я была, и тем, чем я стала. И её острый, не знающий жалости ум уже работал, сопоставляя факты, ища причину этого разлома. Я зажмурилась, и перед глазами снова всплыло её лицо. Холодное, прекрасное, как ледяная скульптура. И эти глаза, которые видели слишком много. Они, казалось, видели саму тень, которую я отбрасывала, — тень от того страшного ночного поступка моей матери, от моего молчаливого соучастия. Из кармана снова настойчиво напомнил о себе дневник. Я вытащила его, сжав в потных ладонях. Он был моим проклятием и моим единственным спасением. В нём была правда. Только она была неполной, наивной, детской. Правда о свете, без знания о той тьме, что за ним скрывалась. Я открыла его на случайной странице. И снова меня пронзило острой, сладкой болью. «Сегодня он узнал моё имя! Сказал, что оно красивое...» Господи. Как же невыносимо больно это читать сейчас. Как горько и стыдно. Слёзы снова выступили на глазах, но на этот раз они были не от страха, а от горького, безнадёжного прощания. Прощания с той Агатой, которая могла краснеть от такого пустяка. Я проводила пальцем по этим строчкам, словно по резьбе на надгробии. И вдруг, сквозь панику, сквозь страх, сквозь ужас перед будущим прорвалось одно-единственное, ясное и неоспоримое чувство. Он не заслуживал этого. Что бы он ни был. Он не заслуживал той боли, того ужаса, что я видела в его глазах. Никто не заслуживал этого. И моя мать… она не была правой. Не могла быть правой. Никакое «предназначение», никакой «долг» не могут оправдать того, что я видела. Это осознание не было громоподобным. Оно пришло тихо, как первая капля дождя перед ливнем. Оно было простым и ясным, как утреннее небо. Оно было моим собственным, выстраданным, вырванным из самой глубины души, не замутнённым семейными догмами. Я не хочу быть частью этого. Шаги. Чёткие, размеренные, приближающиеся по каменному полу. Я вздрогнула и инстинктивно прижала дневник к груди, обернувшись. В конце коридора стояла Уэнсдей. Застывшая в арочном проёме, как тень. Она не говорила ничего. Просто смотрела. На меня. На прижатый к груди дневник. На мои заплаканные, наверняка, глаза. Время остановилось. В ушах зазвенело. В её глазах что-то промелькнуло — не торжество, не любопытство. Нечто иное. Почти... понимание. Она видела не врага и не загадку. Она видела боль. Ту самую боль, что выплёскивалась у меня на рисунке прошлой ночью. Ту боль, что была выцарапана углём на бумаге. Она сделала шаг вперёд. Я не отпрянула. Я замерла, как перед прыжком в пропасть. Ещё шаг. Теперь между нами оставалось всего несколько метров. Она остановилась. Её глаза снова встретились с моими. И в этот миг я не увидела в них холодного аналитика. Я увидела... соучастника. Соучастника по боли, по отчуждённости, по тому ужасному знанию, что мир — не такое уж и доброе место. — Его улыбка, — тихо, почти беззвучно произнесла она, — она и правда могла растопить лёд. Пока не становилось понятно, что это всего лишь отблеск огня, в котором он сам и сгорает. Она говорила не о Тайлере. Нет. Она говорила о чём-то большем. О иллюзиях. О надеждах. О той пропасти, что лежит между тем, какими мы видим людей, и тем, кем они являются на самом деле. И в этот момент я поняла. Она не искала моей гибели. Она искала правды. Какой бы ужасной она ни была. Расстояние между нами измерялось не метрами, а целыми мирами невысказанного, целыми вселенными подозрений и боли. Воздух в узком коридорчике сгустился, стал тягучим и плотным. Каждый звук — наше дыхание, далёкие голоса из главного коридора, скрежет моей собственной нервной системы — отдавался в нём гулким, преувеличенным эхом. Я стояла, прижимая к груди дневник, как щит, как единственную реликвию погибшей цивилизации моего прежнего «я». А она смотрела на меня. Её взгляд был уже не скальпелем, а скорее... рентгеновским лучом. Он просвечивал меня насквозь, видя скелет моих страхов, причудливые узоры моей лжи, сломанные рёбра моей подавленной искренности. Её слова повисли между нами, наполненные странной, горькой поэзией. Она говорила не как подросток. Она говорила как древняя пророчица, видевшая слишком много крушений и знающая, что любая надежда — это лишь предвестник грядущего падения. Мои пальцы онемели от напряжения. Корешок блокнота впивался в ладонь, оставляя красный, болезненный след. Я должна была что-то сказать. Что-то сделать. Бежать? Кричать? Упасть на колени и признаться во всём? Но я не сделала ничего. Я просто стояла, парализованная этим пронзительным, недетским пониманием в её глазах. Она не ждала от меня оправданий. Она ждала... правды. Любой. Даже самой уродливой. И тогда во мне что-то надломилось. Не с грохотом, а с тихим, жалобным хрустом, как ломается подмороженная ветка. Слёзы, которые я пыталась сдержать, хлынули вновь, беззвучно, отчаянно, оставляя на щеках солёные дорожки. Я не всхлипывала. Я просто плакала, тихо и безнадёжно, как плачут над свежей могилой. Я не пыталась вытереть слёзы. Пусть видит. Пусть видит всю эту неприкрытую, уродливую боль. — Я не знаю, что происходит, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто меня душили. — Я ничего не знаю. Я только... я только знаю, что всё стало неправильным. Всё сломалось. Я посмотрела на дневник в своих руках, на эту жалкую, глупую, наивную книжку. — Это была не я, — прошептала я, и это была самая чистая правда, которую я могла извлечь из себя в этот момент. — Та, что писала это... её больше нет. Её убили. Я подняла на Уэнсдей заплаканные глаза, полные отчаяния и вопроса, на который у меня не было ответа. — А я даже не знаю, кто это сделал. Уэнсдей не двигалась. Её лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине её тёмных зрачков что-то шевельнулось. Как будто она видела перед собой отражение своей собственной, какой-то давней боли. Она медленно, почти незаметно кивнула, как будто ставя точку в каком-то внутреннем вычислении. — Смерть — это не всегда конец, — произнесла она своим ровным, безжизненным голосом. — Иногда это лишь болезненная метаморфоза. Как у насекомых. Старая форма должна быть отброшена, чтобы могла появиться новая. Она сделала паузу, её взгляд скользнул по стенам, по потолку, словно она читала ответы в самых камнях Невермора. — Вопрос не в том, кто убил ту девушку. Вопрос в том, кто выйдет из её кокона. И с этими словами она развернулась. Её платье колыхнулось вокруг ног. Она не сказала «до свидания», не предложила помощи. Она просто оставила меня одну в полумраке коридора, с дневником в руках и с новой, ещё более страшной и всеобъемлющей загадкой, витающей в воздухе. Я осталась стоять, всё ещё дрожа, но теперь дрожь была иной. Это была не дрожь животного страха, а странная, нервная вибрация всего существа. Словно во мне всколыхнулось что-то древнее, спящее, и теперь оно пыталось пробиться наружу, сбросив с себя оцепенение и боль. Я медленно опустилась на холодный каменный пол, прислонившись спиной к стене. Я не плакала больше. Я просто сидела, глядя перед собой в пустоту, пытаясь осмыслить то, что только что произошло. «Кто выйдет из её кокона?» Эти слова звенели у меня в голове, как заклинание. Я посмотрела на дневник. Он больше не был уликой. Он был куколкой. Останками того, кем я была. А что же я теперь? Я не знала.