Thursday’s child

Они называют это «расследованием». Для меня же это — медленное, изощренное погружение в ад, выстроенное по всем правилам моей личной геенны огненной. Все началось с Инид. Ее солнечная, не знающая границ энергия, в конце концов, пробила брешь в моей ледяной скорлупе. Она не спрашивала, не требовала. Она просто… включала меня. Таскала с собой в столовую, болтала без умолку, как будто я была не молчаливым призраком, а старым приятелем. И однажды, когда она снова завела речь о «жуткой твари, что шляется по лесу и пугает местных», к нашему столу бесшумно примкнула Уэнсдей Аддамс. — Твое описание лишено конкретики, Инид, — произнесла она своим ровным, безжизненным голосом. — «Жуткая тварь» — это не классификация. Это эмоциональная риторика. — Ну, а ты классифицируй! — фыркнула Инид, с аппетитом откусывая бутерброд с чем-то подозрительно фиолетовым. Уэнсдей повернула ко мне свой пронзительный, черный как смоль взгляд. Он всегда казался мне рентгеновским, видящим не просто лицо, а все, что скрыто под кожей — трепет страха, извилины лжи. — Агата. Ты часто бывала в тех частях леса до поступления сюда. Твоя мать, насколько я понимаю, ценит… осведомленность. Ты что-нибудь замечала? Необычные следы? Странные звуки? Исчезновения мелких животных? Сердце мое упало и замерло где-то в районе пяток. «Осведомленность». Какое точное, какое убийственное слово. Она проверяла меня. Или просто собирала данные, как всегда. Я почувствовала, как по спине бегут мурашки. — Я… не особо обращала внимание, — выдавила я, глядя на свои руки. — Просто лес. Деревья. Темнота. Уэнсдей не моргнув глазом продолжала смотреть на меня. Молчание под ее взглядом становилось оглушительным. — Жаль, — наконец произнесла она. — Твое восприятие могло бы быть полезным. Оно лишено истеричной окраски. В тебе есть… холодная наблюдательность. Редкое качество. Это была похвала. Но от нее стало так же холодно, как от материнского поцелуя в лоб после той ночи. Я стала для нее «полезной». И понеслось. Я не знала, как отказаться. Отказ был бы подозрительным. И потому я оказалась в их компании — Инид, бурлящая как шампанское, Уэнсдей, холодная и точная как скальпель, и… Тайлер. Вид его впервые после той ночи выжег во мне все остатки невинности. Он улыбался. Смеялся каким-то шуткам Инид. Его рука иногда касалась руки Уэнсдей, и на его лице вспыхивало что-то теплое, трепетное, настоящее. Он не выглядел монстром. Он выглядел… влюбленным. Запутанным. Наивным. И каждый такой момент был для меня ударом ножа. Я сидела с ними, пила свой капучино и чувствовала себя Иудой, прикидывающимся другом, чтобы вонзить предательство в спину. Мои отчеты матери становились все короче, все уклончивее. «Ничего нового. Гуляют. Разговаривают». Я опускала его смех. Его взгляды. Ее редкие, но оттого еще более ценные улыбки, которые она дарила только ему. Мать чувствовала это. Ее звонки становились все более колючими. «Ты что-то скрываешь, дочь моя. Помни, сентиментальность — роскошь, которую наша семья не может себе позволить. Он — угроза. Она — ее катализатор. Твоя задача — добывать информацию, а не заводить друзей». Друзей. Слово обожгло меня. Были ли они моими друзьями? Инид — возможно, по своему, не ведая того. Уэнсдей? Нет. Я была для нее источником данных. А Тайлер… Тайлер смотрел на меня с таким простодушным доверием, что мне хотелось кричать. Сегодня все достигло пика. Мы пробирались в старое, заброшенное крыло библиотеки — Уэнсдей была уверена, что там можно найти информацию о существе. Пыль висела в воздухе густыми хлопьями, пахло тлением и временем. Тайлер, пытаясь достать книгу с верхней полки, поскользнулся на рассыпавшемся фолианте. Полка, древняя и шаткая, с грохотом пошла за ним, грозясь раздавить его под грузом столетий. Я не думала. Тело среагировало само. Резкий толчок, крик: «Осторожно! Дерево трухлявое, цепляйся за металлическую опору, она слева!» Тайлер инстинктивно рванулся в указанную сторону. Полка с оглушительным грохотом обрушилась, но он отделался испугом, отшвырнутый в безопасный угол. В наступившей тишине было слышно только его тяжелое дыхание. Пыль медленно оседала на наши волосы и плечи. Инид ахнула, зажимая рот ладонями. А Уэнсдей стояла неподвижно. Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы ко мне. Не к Тайлеру. Ко мне. В них не было благодарности. Не было облегчения. Был только леденящий, кристально чистый интерес. Хищный. Она медленно подошла ко мне, не спуская с меня взгляда. Пыль кружилась в луче фонарика, падая на ее черные косы, как пепел. — Откуда ты знала? — ее голос был тише шепота, но он прорезал тишину, как лезвие. — Металлическая опора была скрыта за слоем книг. Ее не было видно. Откуда ты знала, что она там, Агата? У меня перехватило дыхание. Я знала, потому что мать, готовя меня к «миссии», заставила выучить планы всех старых построек на территории Невермора. Я знала каждую балку, каждую скрытую опору. Это было частью моего «предназначения». Но сказать это я, конечно, не могла. — Я… я просто увидела, — прошептала я, и голос мой дрожал так, что выдать это за правду было невозможно. — Показалось. Уэнсдей не отвечала. Она просто смотрела. Ее взгляд говорил сам за себя: «Ты лжешь. И я узнаю, почему». Тайлер, отряхиваясь, подошел ко мне. Его лицо было бледным, но на нем сияла улыбка облегчения. — Спасибо. Ты, наверное, спасла мне жизнь. Его благодарность была самым страшным наказанием. Она обжигала сильнее, чем любое обвинение. Я смотрела на него, на этого «монстра», которого я должна была бояться и предать, и видела в его глазах только искреннюю, человеческую признательность. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Я быстро смахнула ее, но Уэнсдей уже видела. Она все видела. Игра была окончена. Маска треснула. И теперь мне предстояло иметь дело не только с гнетом материнского долга, но и с пронзительным, безжалостным подозрением девушки, которая не успокоится, пока не докопается до сути. А суть, как я знала, могла погубить нас всех.

***

Покой в Неверморе — понятие призрачное. Он длится ровно до тех пор, пока не прервется скрипом двери или шепотом за спиной. Но мой хрупкий, новообретенный мир рухнул не из-за скрипа, а из-за звона хрустального бокала. Бокала, который моя мать держала, улыбаясь директрисе Веймс ледяной, отточенной улыбкой. Я стояла у высокого витражного окна, стараясь слиться с тенью горгульи, и наблюдала, как она работает. Каждое ее движение, каждый наклон головы был частью спектакля. Она ловила мой взгляд через толпу, и ее глаза, такие же холодные и голубые, как у меня, говорили без слов: «Я здесь. Я вижу тебя. Не забывай». Я отворачивалась, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ее присутствие было петлей на моей шее, которая затягивалась с каждым днем. Именно после этого приема, когда я, дрожа, пыталась отдышаться в пустом классе ботаники, за спиной прозвучал голос. Без интонаций, ровный, как лезвие гильотины. — Твой пульс участился. Зрачки расширены, как у человека, увидевшего непосредственную угрозу. Я вздрогнула и резко обернулась. В дверном проеме, окутанная вечерними сумерками, стояла Уэнсдей Аддамс. Она не двигалась, просто смотрела на меня своими черными, всевидящими глазами. В них не было ни любопытства, ни сочувствия. Лишь чистая, нефильтрованная аналитика. — Я… я просто устала, — выдавила я, сжимая ладони. Они были ледяными и влажными. — Ложь, — констатировала она, делая шаг в мою сторону. Ее черное платье не производило ни единого шороха. — Физической угрозы в радиусе 50 метров нет. Вывод: угроза психологическая. Исходит от кого-то, чье присутствие ты только что ощутила. Мое сердце бешено заколотилось, подтверждая ее слова. Она подошла ближе, и я почувствовала исходящий от нее холодок, словно от мраморной статуи. — Учитывая твою физиологическую реакцию на мои прошлые комментарии о твоей матери, — продолжила она, ее взгляд скользнул по моему лицу, будто считывая микродрожание губ, — вероятность того, что источник стресса — она, составляет приблизительно 87%. Оставшиеся проценты я отвожу на возможность наличия у тебя недиагностированного сердечного заболевания. Но это маловероятно. Я стояла, парализованная. Она видела насквозь. Она разобрала меня по косточкам, как сложный механизм, и вынесла вердикт. Я открыла рот, чтобы снова солгать, что-то пробормотать о давлении учебы, но Уэнсдей подняла руку, останавливая меня. Ее жест был таким же точным и безэмоциональным, как ее слова. — Не затрудняй себя. Ложь — неэффективное использование когнитивных ресурсов. Меня интересует не твоя личная драма, — она сделала паузу, и в ее глазах мелькнула искра того, что у обычных людей могло бы сойти за интерес. — Меня интересует нарушение паттерна. Твое поведение не вписывается в стандартные модели страха или стеснения. Оно указывает на глубокий внутренний конфликт, вызванный внешним принуждением. Твоя мать что-то скрывает. А я, — тут ее губы тронуло подобие улыбки, настолько слабой, что ее можно было заметить лишь по легкому напряжению в уголках рта, — не люблю нераскрытые тайны. Она замолчала, давая мне время на осознание. Воздух в классе стал густым и тяжелым. Я смотрела на нее, на эту хрупкую с виду девушку, которая стояла передо мной не как одноклассница, а как следователь, предлагающий сделку. — Говори мне правду, — произнесла Уэнсдей своим ровным, гипнотизирующим голосом. — И, возможно, я смогу найти решение, которое будет соответствовать и твоим интересам. Вскрытие лжи часто приводит к неожиданно элегантным результатам. В ее словах не было обещания дружбы или защиты. Не было и угрозы. Было лишь холодное, интеллектуальное любопытство и предложение взаимовыгодного сотрудничества. Она видела во мне не жертву, а источник интересной головоломки. Я чувствовала, как подкашиваются ноги, и облокотилась о стол с заспиртованными растениями. Сквозь стекло банки на меня смотрело нечто хищное и странное. Я была похожа на этот цветок — пойманная, законсервированная в яде собственной тайны. Довериться ей? Раскрыть всё? Рассказать о пещере, о Тайлере, о цепи и раскаленном металле? О «предназначении»? Это было безумием. Но продолжать жить в этом аду постоянного страха и наблюдения было еще большим безумием. Уэнсдей ждала. Она не торопила, стоя не подвижно, словно высеченная из ночи. Я закрыла глаза, пытаясь заглушить голос матери в голове, который шептал о предательстве, о долге. Но этот шепот тонул в оглушительной тишине, которую создавало вокруг себя присутствие Уэнсдей. Я сделала глубокий, прерывистый вдох, чувствуя, как в груди что-то обрывается. Ледяная стена страха дала первую трещину. — Она… — мой голос прозвучал хрипло и тихо, как шелест сухих листьев. — Она заставила меня следить за тобой. Я открыла глаза и встретила взгляд Уэнсдей. В ее черных, как беззвездная ночь, зрачках не было ни удивления, ни гнева. Лишь удовлетворенное понимание, будто она только что поставила последнюю деталь в сложную мозаику. — Продолжай, — мягко сказала она. И в этой мягкости была стальная твердость. — Начинает вырисовываться занятная картина. И я поняла, что переступила порог. Не было пути назад. Я только что впустила в свой кошмар гения расследований. И не знала, станет ли он моим спасителем или тем, кто окончательно меня погубит. Но тишина после моих слов была слаще любого обещания спасения. Потому что это была тишина, которой я делилась с кем-то еще. Словно прорвало плотину. Тихое, осторожное признание стало тем крюком, на который зацепилась Уэнсдей, и теперь она неумолимо вытягивала из меня всю правду, метр за метром, как ядовитую змею из норы. Сначала слова шли робко, с подвохом. Я говорила о «давлении семьи», о «строгих ожиданиях», облекая ужас в удобные, размытые формулировки. Но Уэнсдей стояла напротив, неподвижная, как изваяние, и ее молчание было красноречивее любых допросов. Оно говорило: «Я жду. Жду настоящего. Не трать мое время». И тогда я сломалась. Не с рыданиями и истерикой, а с тихим, леденящим выдохом, после которого из меня поползла та самая гниющая правда. — Она… она пытала Тайлера, — выдохнула я, и мир не перевернулся. Люстра в классе ботаники не рухнула, заспиртованные растения в банках не ожили. Все осталось прежним, кроме выражения лица Уэнсдей. В ее глазах, тех самых, что обычно отражали мир без искажений, как полированное обсидиановое стекло, промелькнула искра. Не ужаса, а острого, безжалостного интереса. Щелчок. Первая деталь встала на место. Я рассказывала. Голосом, который казался мне чужим, плоским, как голос диктора, зачитывающего сводку катастроф. Я говорила о той ночи. О розовых тапочках в грязи. О синем автомобиле. О душераздирающем крике из пещеры. О том, как моя мать, с лицом спокойным и почти нежным, подносила раскаленный металл к коже бармена. Я говорила о моем обмороке. О «предназначении». О том, что наша семья — «Очистители», и Тайлер — «чудовище», а его связь с Уэнсдей — «угроза». Я ждала, что она отшатнется. Что ее ледяное спокойствие даст трещину. Но Уэнсдей слушала, как врач слушает симптомы редкой болезни. Время от времени она задавала уточняющие вопросы, всегда точные, всегда по делу. — Описание орудия? Температура металла, насколько ты могла судить? Она произносила какие-то слова, когда делала это? Специфические фразы, ритуальные выражения? Ее беспристрастность была пугающей, но именно она позволяла мне говорить. Она не осуждала, не утешала. Она просто собирала данные. Когда я закончила, в классе повисла тишина, нарушаемая лишь тихим бульканьем аквариума с плотоядными водорослями. Я стояла, опустошенная, чувствуя себя вывернутой наизнанку. Стыд, страх, облегчение — все смешалось в одно большое, бесформенное пятно где-то под грудной клеткой. Уэнсдей медленно прошлась по комнате, ее пальцы легонько постукивали по стеклянным колбам. — Мэрилин Торнхилл, — произнесла она наконец, растягивая имя, как будто пробуя его на вкус. — Учительница, пытающая того, кого считает монстром. Интересное сочетание. Мои поздравления, Агата. Твоя мать — гораздо более сложный и опасный экземпляр, чем я предполагала. Она остановилась передо мной. — Ты поступила рационально, рассказав мне. Одна ты против нее — статистически обреченная переменная. Теперь переменных две. — Что… что мы будем делать? — прошептала я, все еще не веря, что говорю «мы». — Мы будем наблюдать, — ответила Уэнсдей просто. — Но не так, как хотела бы она. Теперь ты будешь ее глазами и ушами для меня. Ты будешь сообщать мне всё, что она говорит, чего хочет. Каждый ее шаг, каждую фразу. А я… я буду анализировать. И искать слабые места. У каждой системы, даже у такой, как ваша семья, они есть. Она посмотрела на меня, и в ее взгляде впервые появилось нечто, отдаленно напоминающее нечто человеческое. Не сочувствие, нет. Скорее, признание. — Твой страх — понятная реакция. Но теперь это не просто страх. Это данные. А данные нужно использовать. Не беги от него. Изучи его. Поняв механизм страха, можно научиться им управлять. Или обратить его против источника. Она повернулась к выходу. — Завтра. После уроков. Библиотека. Угол с архивами по судебной психиатрии. Никто туда не ходит. Принесешь первое донесение. О том, с каким выражением лица она смотрела на тебя сегодня за ужином. И она вышла, оставив меня одну в компании хищных растений и моих мыслей. Я стояла, опираясь о стол, и вдруг поняла, что дышу глубже. Воздух больше не был отравлен ядом одиночества. Страх никуда не делся. Он был все тем же тяжелым, холодным камнем в желудке. Но теперь у этого камня появилась цель. Теперь я боялась не просто так. Я боялась ради чего-то. Ради возможности когда-нибудь перестать бояться. Я посмотрела на свое отражение в темном окне. Я все еще была бледной, с синяками под глазами. Но в этих глазах, таких же голубых и холодных, как у моей матери, теперь жила не только паника. В них поселилась тень решимости. Хрупкой, как паутина, но реальной. Я только что вступила в сговор с самой проницательной девушкой в Неверморе против собственной матери.

***

Ночь в Неверморе — это живое, дышащее существо. Оно заползает в каждую щель, в каждую трещину в стенах, вливается в уши густым, бархатным гулом. Я лежала на спине, уставившись в темноту над своей кроватью, пытаясь разглядеть в ней хоть что-то, кроме собственных страхов. Но там были только отголоски. Шипение раскаленного металла. Пахло гарью и болью. И лавандовым парфюмом моей матери. С другой стороны ширмы доносился единственный, гипнотизирующий звук, который удерживал меня от полного погружения в кошмар: скребущий, шелестящий звук кисти Ксавьера по холсту. Он работал. Казалось, он не прекращал этого делать ни на секунду с того момента, как мы вернулись с ужина. Я ворочалась. Простыня казалась шершавой, пижама — тесной и неудобной. Я потянулась, чтобы поправить рубашку, и край ее задрался, обнажив полоску кожи на животе. Воздух в комнате был прохладным, и это легкое дуновение заставило меня вздрогнуть. Я тут же дернула ткань вниз, как будто пойманная на чем-то постыдном. И в этот самый момент звук кисти прекратился. Тишина обрушилась на меня, внезапная и оглушительная. Я замерла, затаив дыхание, прислушиваясь. Сердце принялось глухо и тяжело биться где-то в горле. — Ты не спишь. Я сглотнула, чувствуя, как по всему телу пробегают мурашки. Сказать «нет» было бы глупо. Сказать «да» — слишком откровенно. — Да, — наконец прошептала я, и мой собственный голос показался мне хриплым и чужим. Тишина снова растянулась, но теперь она была другой. Напряженной. Наполненной. Он что-то обдумывал. Я чувствовала это всей кожей. — Здесь… непривычно, — выдавила я наконец, чувствуя, как это звучит фальшиво и жалко. Глупенькая новенькая, которая не может уснуть в новой кровати. С другой стороны ширмы раздался тихий, почти неосязаемый звук. Не вздох, а скорее короткий выдох. — Непривычно — это когда переезжаешь в новый дом, — его голос прозвучал четче. Он повернулся ко мне. Я могла представить его, сидящим на табурете перед мольбертом, его профиль, освещенный одинокой лампой. — А ты выглядишь так, будто вернулась с войны. Эти слова ударили меня прямо в солнечное сплетение, вышибая воздух. Комок подкатил к горлу, горячий и колючий. Он видел. Он не знал деталей, но он видел самую суть. Разруху внутри. Выжженную землю моей души. Я сжала веки, пытаясь удержать нахлынувшие слезы, но одна, предательская, скатилась по виску и впиталась в подушку. Война. Да. Именно так. Война с самой собой. С тем, кем я была, и с тем, кем меня хотели сделать. Я не могла ответить. Слова застряли где-то глубоко, перекрытые этим комком. Я услышала, как он встал. Его тень, высокая и худощавая, скользнула по ширме, приблизившись к моей стороне комнаты. Мое сердце заколотилось в панике. Что он делает? — Дай мне руку, — произнес он. Голос был все таким же ровным. Это было так неожиданно, что я на секунду онемела. — Что? — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. — Руку. Протяни ее через ширму. Безумие. Абсолютное безумие. Но в его тоне не было ни угрозы, ни скрытого подтекста. Не было и жалости, которой я бы, наверное, не вынесла. Была лишь та же спокойная, почти клиническая уверенность, с которой он, вероятно, смешивал краски. И самое невероятное — я послушалась. Дрожащая, как осиновый лист, я медленно просунула правую руку в узкую щель между нижним краем ширмы и полом. Мои пальцы оказались в его пространстве. Я почувствовала легкое прикосновение. Не его кожи к моей. Он что-то держал. Что-то мягкое, упругое и прохладное. — Это… ластик-клячка, — пояснил он, и его пальцы на мгновение плотнее сжали предмет, вкладывая его мне в ладонь. — Для художников. Он впитывает в себя графит. Ошибки. Лишнее. Я сомкнула пальцы вокруг этого кусочка мягкой, податливой массы. Она была прохладной, но быстро согревалась в моей руке. — Сожми его, — тихо приказал он. — Просто сожми. Представь, что все это… вся эта «непривычность»… уходит в него. И я сжала. Со всей силы, какая только была во мне. Вложила в это сжатие весь свой ужас, всю свою растерянность, всю ту черноту, что копилась внутри с той ночи. Я сжимала этот комок замазки так, что кости на руке хрустнули, а мышцы свело судорогой. Слезы текли по моим вискам ручьями, беззвучно, и я даже не пыталась их сдержать. — Художники знают, — его голос доносился из-за ширмы, тихий, почти медитативный, — что боль и напряжение — это тоже энергия. Ее нельзя игнорировать. Ее нельзя спрятать. Ее нужно куда-то деть. Перенести на холст. Или в комок замазки. Или просто… признать ее существование. Позволить ей быть. Не как врагу. А как… материалу. Я сидела в темноте, сжимая в руке этот теплый, пропитавшийся моим отчаянием комок, и слушала его. И что-то во мне начало сдаваться. Не боль, не страх. А сопротивление. Сопротивление самой себе. Сопротивление тому, что я чувствую. Он не говорил, что все будет хорошо. Он не говорил, что я сильная. Он просто дал мне безмолвный сосуд для моей агонии. И в этом был такой покой, такая странная, необъяснимая благодать, которой я не чувствовала даже в самые спокойные дни своей прежней жизни. Я разжала пальцы. Ластик сохранил отпечаток моей судорожной хватки. — Спасибо, — прошептала я, и на этот раз в моем голосе не было дрожи. Была лишь тихая, безмерная усталость. Он не ответил. Я услышала, как он отошел назад, к своему мольберту. Через мгновение снова послышался знакомый, скребущий звук кисти. Я медленно опустилась на подушку, все еще сжимая в руке теплую клячку.

***

Утром я проснулась от привычного чувства тяжести, но оно было не таким острым. Я выползла из-за ширмы, чувствуя себя выжатой и хрупкой, как старинный фарфор. И тогда я увидела его. На тумбочке у моей кровати лежал лист бумаги. Это был не портрет. Не мое заплаканное лицо. Это было что-то абстрактное, но до мурашек понятное. Хаос темных, спутанных, почти агрессивных линий, которые клубились в самом центре. Они были похожи на бурю, на клубок змей, на черную дыру. Но из этого хаоса, из самой его гущи, пробивался один-единственный, тонкий, дрожащий луч света. Он был едва заметен, сделанный всего парой легких штрихов белого мела, но он был там. Хрупкий, но непобедимый. Он не растворял тьму, не побеждал ее. Он просто существовал вопреки ей. Я протянула дрожащую руку и коснулась бумаги. Глаза снова наполнились слезами, но на этот раз — тихими, исцеляющими. Он все понял. Не детали, не историю. Он понял суть. Борьбу. Боль. И тот крошечный, еще живой огонек внутри, который отказывался гаснуть. Я подняла глаза и встретила его взгляд. Он уже сидел за мольбертом с чашкой чая, но смотрел на меня. Не изучающе, не с любопытством. Просто смотрел. — Спасибо, — прошептала я, и мой голос был тихим, но не сломленным. Он кивнул, всего один раз, и снова отвернулся к своему холсту. Я осторожно взяла рисунок и прижала его к груди. Это была не просьба о доверии. Это было предложение молчаливого союза. Я не могла рассказать ему правду. Но я могла показать ему свою боль, и он мог ответить мне на своем языке, языке линий и света.