Thursday’s child

Кто я? Просто Агата? Испуганная девочка, которую привезли в жуткую школу-интернат? Или я — Агата Торнхилл? Та, в чьих жилах течет кровь, дающая силу причинять боль во имя «баланса»? Я смотрю на свои руки. При лунном свете они кажутся бледными, почти прозрачными. Руками обычной шестнадцатилетней девушки. Но это обман. Это иллюзия. Эти руки могут держать раскаленный металл. Эти руки могут… калечить. Во мне есть эта возможность. Я чувствую ее, как спящего зверя в клетке моей души. Мать просто разбудила его. Со стороны доносится тихий стон. Ксавьер переворачивается во сне. Звук возвращает меня в реальность. В эту комнату. К этому странному, молчаливому мальчику, который стал моим невольным сокамерником. Уэнсдей сказала, что видит наше сближение, и это хорошо — можно говорить матери, что я была занята, проводя время с ним. Но я боялась, что подобное подставит его под реальную угрозу. Он — мое алиби. Мое прикрытие. Мой тихий сообщник. И в его молчаливой поддержке есть что-то горько-утешительное. Он не пытается меня спасти. Он просто принимает меня. Я снова ложусь и натягиваю одеяло до подбородка. Битва внутри меня не утихает. Страх борется с любопытством. Ужас перед матерью — с проблесками странной, жуткой гордости за свою «избранность». Жалость к Тайлеру — с холодным, рациональным вопросом: «А кем он был на самом деле?» Я не знаю, кто я. Я не знаю, что правильно. Но я знаю одно: я больше не та наивная девочка, которая приехала сюда несколько дней назад. Та девочка умерла в той пещере. А та, что осталась… она только начинает открывать свои глаза. И мир, который она видит, пугает ее до глубины души. Я снова закрываю глаза, и картина вспыхивает с новой силой, яркая, как вспышка магния. Не просто образы, а ощущения. Холодная, шершавая поверхность камня у моей спины. Влажный, заплесневелый запах пещеры, смешанный с едким, сладковатым дымком от раскаленного металла. И звуки... Не просто крик, а его текстура — хриплый, сорванный, полный такого отчаяния, что он, кажется, оставляет шрамы не только на душе того, кто кричит, но и на том, кто его слышит. И ее голос. Спокойный. Методичный. «Так надо, Тайлер». Эти слова... они как раскаленная игла, которая вонзается в мозг снова и снова. Я вжимаю голову в подушку, пытаясь заглушить их, вытеснить, но они лишь становятся громче. Что «надо»? Зачем «надо»? Я поворачиваюсь на другой бок, к стене. Штукатурка под пальцами шершавая, холодная. Я вожу по ней кончиками пальцев, пытаясь сосредоточиться на этом простом, физическом ощущении. Вот трещинка. Вот шероховатость. Реальность. Это реально. А та ночь... возможно, это был сон? Страшный, яркий, но сон? Но нет. Память тела не обманешь. Мои ноги до сих пор помнят, как немели от страха, когда я стояла в том проеме. Горло сжимается, воспроизводя тот самый ком, что мешал мне дышать, когда я на них смотрела. Со стороны Ксавьера доносится тихий скрип пружин. Он поворачивается. Я замираю, притворяюсь спящей, хотя веки обжигающе горячие, и я знаю, что уснуть не смогу до самого утра. Его присутствие, обычно такое нейтральное, сейчас кажется единственным доказательством того, что существует другой мир — мир, где люди рисуют картины, а не пытают друг друга во имя «предназначения». Он видел сегодня мою панику. Он подошел. Он не задавал вопросов. Он просто был рядом. Он позволял мне быть. Быть сломленной. Быть напуганной. Быть той, кто я есть сейчас. А кто я?

***

Мама, как прирожденный тактик, чувствовала, что поле битвы — моя лояльность — начинает ускользать из-под ее контроля. Ее звонки участились. Сначала это были напоминания, завуалированные под заботу: «Ты хорошо ешь, дочка? Не переутомляешься?» Потом вопросы стали острее: «Ты уверена, что ничего не упускаешь? Мне кажется, ты стала менее… детализированной в своих отчетах». А потом она появилась. Лично. Это случилось сегодня вечером. Ксавьер работал над большим полотном, я сидела на подоконнике, уткнувшись в книгу, но по-настоящему я просто впитывала покой этого момента. Стук в дверь прозвучал неожиданно. Резкий, властный, не оставляющий пространства для маневра. Ксавьер, не отрываясь от холста, бросил: — Войдите. И она вошла, и вместе с ней в комнату ворвался запах дорогих духов и лжи. — Агата, дорогая! — ее голос прозвучал слишком громко, слишком сладко для этой приглушенной обители. — Я была на встрече попечителей и решила навестить свою девочку. Проверить, как ты устроилась. Она окинула комнату быстрым, оценивающим взглядом. Ее глаза, как сканеры, зафиксировали разбросанные холсты, банки с кистями, заляпанный краской пол. Ее тонкие ноздри чуть дрогнули — от запаха скипидара или от презрения, я не знала. — Мистер Торп, — она повернулась к Ксавьеру, ослепляя его своей светской, ледяной улыбкой. — Благодарю вас, что приютили мою дочь. Надеюсь, она не слишком вам мешает? Ксавьер медленно опустил кисть. Он не улыбнулся в ответ. Его лицо было маской вежливой отстраненности. — Нисколько. Она очень тихая. — О, я знаю, — Мэрилин сделала несколько шагов по комнате, ее каблуки отстукивали четкий ритм по крашеному полу. Она остановилась перед его мольбертом. — Какая… экспрессия. Очень мрачно. Очень… по-неверморски. Ее тон делал это слово ругательством. Я сидела, вжавшись в подоконник, чувствуя, как каждый мускул моего тела напрягается до боли. Она была здесь не для того, чтобы навестить. Она была здесь, чтобы продемонстрировать власть. Чтобы напомнить мне, что ее глаза видят меня везде. — Агата, выйди со мной на минутку, — ее голос потерял сладость, в нем зазвенела сталь. — Нам нужно кое-что обсудить. Я, как загипнотизированная, последовала за ней в коридор. Она закрыла дверь и, не отходя от нее, повернулась ко мне. Ее улыбка испарилась без следа. — Твои отчеты стали бесполезными, — она сказала тихо, но каждое слово впивалось в меня, как шип. — Ты описываешь погоду. Я же просила тебя следить за бурей. Их связь крепнет. Это опасно. Пора переходить от наблюдения к действию. Мое сердце упало и разбилось где-то в районе желудка. — К… какому действию? — Уэнсдей Аддамс что-то скрывает. У нее есть рукопись. Я хочу, чтобы ты его изучила. Мир поплыл перед глазами. Украсть книгу Уэнсдей? Это было уже не пассивное наблюдение. Это было прямое предательство. Вторжение. Преступление. — Я… я не могу, — прошептала я, отступая, пока спиной не уперлась в холодный шкаф с гербариями. — Это… это подло. Это предательство. — ПРЕДАТЕЛЬСТВО? — ее голос не повысился, он стал тише, но от этого в тысячу раз страшнее. — Ты говоришь мне о предательстве? После того, как наша семья веками проливала кровь, чтобы удерживать эту тьму за порогом? После всего, что я сделала, чтобы защитить этот мир? Чтобы защитить ТЕБЯ? Она вонзила указательный палец мне в грудь. Боль была острой, физической. — Твое слюнявое сочувствие к этому… чудовищу и его подружке-готичке — вот настоящее предательство, Агата! Предательство крови. Предательство долга. — Он не чудовище! — выкрикнула я, и слезы наконец хлынули из глаз, горячие и беспомощные. — Он просто… он смотрит на нее так, как будто она его единственный свет! И она… она тоже… — И что с того? — ее шепот был ядовит. — Разве чувства оправдывают угрозу, которую они несут? — Я не буду, — слова вырвались у меня прежде, чем я успела его обдумать. Мэрилин замерла. Она смотрела на меня так, будто я была не ее дочерью, а внезапно проявившимся дефектом на безупречной ткани ее планов. — Что ты сказала? — ее голос стал шепотом, холодным и опасным, как лезвие бритвы, проведенное по коже. — Я сказала нет, — повторила я, и на этот раз в моем голосе послышалась дрожь, но не страха, а ярости. Ярости загнанного в угол зверя. — Я не буду воровать. Я не буду это делать. Ее лицо исказилось. Это была не злоба. Это было нечто худшее — разочарование, смешанное с презрением. — Ты не будешь? — она шагнула ко мне, и я инстинктивно отпрянула к стене. — Ты забыла, кто ты? Ты забыла, что видела? Твоё милосердие — это роскошь, которую оплачивают чужими жизнями. Он — чудовище. И он должен быть остановлен. Любыми средствами. — А ты? — выдохнула я, и в глазах потемнело от смелости собственного вопроса. — Что ты, мама? Та, кто пытает людей цепями и раскаленным железом? Это и есть наше «предназначение»? Быть палачами? Глаза Мэрилин вспыхнули. Она не кричала. Она говорила тихо, но ее слова обжигали. — Наше предназначение — поддерживать баланс! Мы — хирурги, которые вырезают раковую опухоль, чтобы спасти тело! И если для этого нужно причинить боль, значит, так надо! Ты думаешь, мир прекрасен и справедлив? Он гнилой, Агата! И мы — те, кто не дает гнили поглотить все! — Я не хочу быть частью этого! — голос мой сорвался, в нем послышались слезы. — Я не хочу быть твоим помощником палача! — У тебя нет выбора! — ее лицо приблизилось к моему, и я увидела в ее глазах ту самую фанатичную убежденность, что светилась в пещере. — Ты — моя кровь. Мое продолжение. Ты будешь делать то, что я скажу. Или… Она замолчала, давая мне понять весь ужас этого «или». Ее взгляд скользнул в сторону двери, за которой остался Ксавьер. — …Или последствия коснутся не только тебя. Ты думаешь, я не знаю, что ты здесь нашла? Хрупкое подобие убежища? Убогое гнездышко, которое ты свила с этим… художником? — Она произнесла это слово с такой ядовитой насмешкой, что мне захотелось закричать. — Я могу развеять этот мирок одним телефонным звонком. Представь, что будет, если его «особенности» станут достоянием общественности? Если его семья узнает, во что он здесь на самом деле превратился? Ледяной ужас сковал меня. Она не просто угрожала мне. Она угрожала ему. Ему, чья единственная вина была в том, что он дал мне приют. Что он видел во мне человека, а не инструмент. Я смотрела на нее — на эту красивую, ухоженную, безупречную женщину, которая была моей матерью. И видела фанатика, для которого не было ничего святого, кроме ее «дела». Она развернулась и пошла прочь, оставив меня одну среди давящей тишины. Я стояла, прислонившись к стене, и тряслась мелкой дрожью. Теперь мне предстояло защищать не только себя, но и тех, кого она назвала моими «слабостями». Мою слабость к молчаливому художнику. Мою жалость к монстру. Мое странное, зарождающееся уважение к готичной девочке.

***

Искусство Ксавьера не было просто искусством. Это была какая-то форма ясновидения, выплеснутого на холст. Сначала я думала, это просто мрачное воображение. Его картины — сюрреалистичные, наполненные тревожными образами: дерево с плодами в виде застывших слез, луна, пронзенная кинжалом изо льда, стая птиц, вылетающая из разбитой грудной клетки. Но потом я начала узнавать места. Угол библиотеки, где мы с Уэнсдей и Инид нашли ту странную книгу с вырванными страницами. Поляну в лесу, на которой нашли изувеченное тело того туриста. Он рисовал их за день, а иногда и за неделю до того, как мы там оказывались или происходило нечто ужасное. Это было не просто совпадение. Это было предчувствие, застывшее в масле и акриле. Он никогда не говорил об этом. Он просто писал, иногда впадая в странное состояние, почти транс, когда его глаза теряли фокус и смотрели куда-то сквозь время и стены. В такие моменты я замирала, боясь шелохнуться, чувствуя себя свидетелем таинства, которого не должна была видеть. Но самым загадочным был большой холст, всегда стоявший в углу и укрытый плотной, грубой тканью, запачканной краской. Он был его святая святых. Его запретный плод. Иногда ночью я просыпалась от звука его шагов и видела, как он стоит перед ним, не снимая покрывало, просто стоя и глядя, будто ведя безмолвный диалог с тем, что скрыто под тканью. Любопытство точило меня изнутри, как червь. Оно смешивалось со страхом и той безумной, отчаянной надеждой, что, возможно, в его странном даре кроется ключ. Ключ к пониманию того, что происходит. К пониманию моего предназначения. Может быть, он мог видеть прошлое? Узнать правду о моей семье? Или будущее? Увидеть, чем закончится этот кошмар? Однажды днем он ушел в библиотеку. Воздух в комнате был тяжелым, густым от красок и тайн. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльное окно, упал прямо на задрапированный холст, и край покрывала приподнялся, словно соблазнительно приподнимая край завесы. Я не думала. Во мне не было мысли, был только животный порыв, инстинкт утопающего, хватающегося за соломинку. Я переступила невидимую границу, отделявшую мой угол от его вселенной, и подошла. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Я чувствовала себя кощунственной, вором, вторгающимся в самое сокровенное. Пахло льняным маслом и пылью. Я протянула руку. Пальцы дрожали. Я ухватилась за грубую ткань и, затаив дыхание, рывком сорвала ее. И увидела. Сначала я не поняла, что это. Композиция была хаотичной, почти агрессивной. Темные, бурые, кроваво-багровые мазки. А потом формы сложились в ужасающую узнаваемость. Это была я. Но не та, что смотрела на меня каждое утро из зеркала с лицом, изможденным страхом. Это была я, какой я могла бы стать. Стоящая на коленях посреди той самой пещеры. Лицо было искажено не ужасом, а чем-то гораздо более страшным — холодной, безжалостной яростью. Глаза, которые он так тщательно выписал, горели зеленым огнем, словно у хищной кошки. В них не было ни капли сомнения, ни капли той жалкой жалости, что грызла меня изнутри. А в моих руках... был тот самый раскаленный прут. И он был направлен в грудь склонившейся передо мной фигуры. Это была мать. Ее лицо, всегда такое безупречное и холодное, было залито слезами и грязью. Ее рот был открыт в беззвучном крике, а в глазах застыл не фанатизм, а животный, первобытный страх. Страх передо мной. Я отшатнулась, споткнулась о банку с кистями и упала на пол. Звук падения был оглушительно громким в тишине комнаты. Я не могла оторвать взгляд от холста. От этой версии меня, которая была способна на... это. На убийство. На матереубийство. Это был не акт самозащиты. Это был акт... правосудия? Мести? Истребления? Дверь открылась. Я не обернулась. Я знала, что это он. Я слышала его шаги, приближающиеся ко мне. Он остановился рядом, его тень упала на меня, смешавшись с тенью от того чудовища, в которого я могла превратиться. Я ждала гнева. Крика. Обвинений. Но он молчал. А потом он тихо, почти с грустью, произнес: — Я просил тебя не смотреть. Я подняла на него глаза. Слезы текли по моему лицу, но я даже не чувствовала их. Во мне все было онемевшим, разбитым. — Что... что это? — мой голос был хриплым шепотом. — Это... будущее? Он медленно опустился на корточки рядом со мной, но не смотрел на картину. Он смотрел на меня. На настоящую меня. На ту, что сидела на полу, маленькая и перепуганная. — Будущее... — он произнес слово с трудом, будто оно было тяжелым и обжигающим, — оно не фиксировано. Оно не высечено в камне. Оно похоже на влажную глину. Оно изменчиво. Но некоторые пути... — его взгляд скользнул в сторону холста, — некоторые пути ярче других. Они... кричат. Требуют, чтобы их изобразили. — Так это... правда? — я прошептала, содрогаясь. — Это случится? — Это может случиться, — поправил он тихо. — Если все нити, все выборы сведутся к этой точке. Это самый яркий путь. Самый... кровавый. Я снова посмотрела на картину. На свое лицо, искаженное ненавистью. И странное дело... сквозь ужас, сквозь отвращение, я почувствовала... Глубоко внутри, под слоями страха и промытой мозгом покорности, жила та самая ярость. Ярость на ложь. На манипуляции. На боль, которую она причинила Тайлеру. На ту клетку, в которую она пыталась меня загнать. Он увидел не просто возможное будущее. Он увидел самую темную часть моей души. Ту часть, что была способна на все, чтобы стать свободной. — Я не хочу быть этим человеком, — выдохнула я, закрывая лицо руками, пытаясь стереть образ с сетчатки. — Я знаю, — сказал Ксавьер. — Поэтому это еще не случилось. Пока ты этого не хочешь, этот путь — лишь один из многих. Просто... тень. Он встал, подошел к холсту и снова накрыл его тканью. Жуткое видение исчезло, но впечаталось в меня навсегда. Я сидела на полу, обняв колени, и тряслась. Это был не страх. Это был катарсис. Он показал мне мое самое уродливое возможное «я». Теперь я знала, куда может завести меня моя ярость. И знала, что обязана выбрать другой путь. Какой — я не знала. Но образ той жестокой мстительницы стал моим самым страшным и самым главным предостережением. Ксавьер вернулся к мольберту и взял в руки уголь. Он снова был просто художником. Но теперь я знала, что он был и пророком. И хранителем. Хранителем ужасных истин, которые могли бы как сломать, так и освободить. А я была его самой сложной, самой противоречивой и самой опасной картиной. Картиной, которая писалась прямо сейчас, с каждым моим вздохом, с каждым биением моего разрывающегося на части сердца.