Thursday’s child

Правда — это не факт. Правда — это инструмент. Остро отточенный нож, который можно вонзить в спину, или щит, который можно подставить под удар. Меня учили верить в ее святость, но теперь я учусь ее готовить, как ядовитое блюдо, подавая на блюдеце из полуправды и умолчаний. Воздух в нашей комнате с тех пор, как мы начали эту игру, изменил свой вкус. Раньше он был густым от красок и тишины, теперь же в него вплетается едкий, металлический привкус заговора. Он оседает на языке, когда мы с Ксавьером молча обмениваемся взглядами, и я вижу в его обычно рассеянных глазах ту же самую напряженную ясность, что и во время работы над холстом. Он стал моим со-заговорщиком, моим молчаливым часовым. Его мольберт превратился в карту военных действий, а кисти — в шпионские инструменты. Первая «контролируемая утечка» была подобна первому шагу в ледяную воду. Я стояла перед зеркалом в ванной, отрабатывая выражение лица — легкая неуверенность, смешанная с робкой надеждой. Я должна была выглядеть так, будто делаю успехи, но еще не до конца уверена в себе. Яд должен был вводиться малыми дозами. Звонок матери. Ее голос в трубке был бархатным, обволакивающим. «Ну что, доченька, есть чем порадовать?» Мое горло сжалось. Я смотрела на свой блокнот, где рукой Уэнсдей были выведены три пункта, которые я должна была донести. Каждое слово — граната с выдернутой чекой. — Она… Уэнсдей… кажется, отдаляется от него. — Я сделала паузу, вдохнула, будто собираясь с мыслями. — Она что-то ищет. В старом, западном крыле. Проводит там все время. Говорит что-то о… призраке. На другом конце провода повисла тишина. Я представила, как ее мозг, отточенный, как лезвие бритвы, анализирует информацию. Отвлекающий маневр. Ложная цель. Я молилась, чтобы она клюнула. «Интересно, — наконец произнесла она, и в ее голосе я уловила легкий, почти неуловимый интерес охотницы, учуявшей новый след. — Очень интересно. Узнай больше.». Когда я положила трубку, мои руки дрожали так, что я не могла удержать стакан с водой. Меня вырвало. Не от страха, а от омерзения. Я только что накормила ее ложью, и она проглотила. Это была победа, от которой во рту оставался вкус пепла. Ксавьер, сидя за мольбертом, не обернулся. Но его спина, обычно сгорбленная и расслабленная, была неестественно прямой. — Получилось? — тихо спросил он. — Кажется, да. Он кивнул и сделал резкий, размашистый мазок черной краской по холсту. Это был не цвет. Это было настроение. Отчаяние, замешанное на решимости. Уэнсдей отреагировала на мой отчет скупым кивком в библиотеке. Ее пальцы постукивали по столу, ее ум уже выстраивал следующий ход. — Хорошо. Теперь мы знаем, что она интересуется призраками. Значит, ее собственная база знаний в этой области неполна. Это слабость. Мы можем создавать для нее целые миры. Ты должна стать ее лучшим источником оккультных сплетен. Так я стала рассказчицей басен для собственной матери. Каждая наша беседа превращалась в изощренный ритуал. Я училась вплетать правдивые детали — что ела Уэнсдей на завтрак, во что была одета — в вымышленный нарратив о ее увлечении «плачущим портретом» в кабинете алхимии или «забытым заклинанием» в потайном зале. Я наблюдала, как в глазах матери вспыхивает тот самый фанатичный огонек, но теперь он горел не для меня, а для моих фантомов. Но она не была бы собой, если бы слепо верила. Ее проверка обрушилась на меня, как обвал. Она появилась без предупреждения. Я сидела с Ксавьером в комнате, и мы претворялись, что я ему позирую, а на самом деле я просто смотрела, как он смешивает краски, пытаясь успокоить разрывающиеся нервы. Дверь распахнулась, и она вошла, как холодный ветер. — Агата. Мы идем. — Куда? — у меня перехватило дыхание. Ледяная рука сжала мое сердце. Это была ловушка. Она проверяла меня. Прямо сейчас. Мой взгляд метнулся к Ксавьеру. Он замер, кисть в его руке дрогнула, оставив на холсте кроваво-алую каплю. — Ты говорила о призраке. Покажешь мне, где ее ищет Аддамс, — сказала она, когда мы вышли. Мы шли по коридорам, и каждый мой шаг отдавался в висках оглушительным стуком. Мать шла рядом, ее каблуки отбивали похоронный марш по каменным плитам. Я вела ее на запад, туда, где по нашему плану Уэнсдей и Инид в этот самый момент должны были создавать «свидетельства» — шептаться в пустом классе, разбрасывать старые книги, изображать активный поиск. — Она часто бывает здесь, — я выдавила, указывая на массивную дубовую дверь в заброшенный класс астрономии. — Говорит, что чувствует здесь сильное присутствие. Мать толкнула дверь. Она скрипнула, открывая пыльное, залитое лунным светом помещение. И там, у огромного окна, стояла Уэнсдей. Рядом с ней на полу лежала развернутая старинная карта, а Инид что-то шептала ей на ухо, активно жестикулируя. Они обернулись. Уэнсдей посмотрела на нас с своим обычным бесстрастным видом, но я увидела в ее глазах молниеносную оценку ситуации. Инид притворно ахнула. — Ой! Мы как будто на шабаше! Мать замерла в дверях, ее взгляд скользнул по карте, по их позам, по пыли, кружащейся в лунном свете. Она искала фальшь. Я стояла, не дыша, чувствуя, как пот стекает по спине. — Извините, что помешали, девочки, — голос Мэрилин прозвучал сладко и ядовито. — Моя дочь рассказывала о вашем… увлечении местным фольклором. Уэнсдей медленно подняла на нее взгляд. — Фольклор часто оказывается зашифрованной историей. А история, мисс Торнхилл, имеет привычку повторяться. Иногда в самых неожиданных местах. Они смотрели друг на друга — ледяная королева и принцесса тьмы. Воздух трещал от невысказанных угроз. Мать улыбнулась. — Как верно. Продолжайте в том же духе. Надеюсь, ваши поиски увенчаются успехом. Она развернулась и вышла. Я, как тень, поплелась за ней. Только когда мы вышли в главный коридор, я позволила себе сделать прерывистый, дрожащий вдох. — Хорошая работа, Агата, — тихо сказала она, не глядя на меня. — Ты была убедительна. Видно, что ты учишься. Она поверила. Она проглотила наживку целиком. Победа. Еще одна порция яда была доставлена по назначению. Но когда я вернулась в комнату, меня снова вырвало. Ксавьер молча подал мне стакан воды. Его лицо было уставшим. Он не спрашивал, что случилось. Он видел это на мне. Видел в серых тонах моей кожи, в дрожи моих пальцев. Я подошла к его мольберту. На холсте был новый рисунок. Не будущее, не прошлое. Настоящее. Я стояла в центре, моя фигура была написана нервными, рваными мазками. От меня, как щупальца, тянулись тонкие, паутинистые нити к призрачным силуэтам Уэнсдей и Инид. А с другой стороны, огромная, темная, как грозовая туча, тень моей матери. И все эти нити сходились на мне, впиваясь в меня, растягивая на части. Я смотрела на картину и понимала, что мы не просто меняем правила. Мы меняем себя. Каждая ложь, каждый обман, каждый такой «успех» выгрызает из меня кусок той наивной девочки в розовых тапочках. И на ее место приходит кто-то другой. Кто-то, кто умеет готовить яд. Кто-то, чья правда стала оружием. И самый страшный вопрос, который теперь жил во мне, был не «победим ли мы?», а «кем я стану, когда эта война закончится?». И будет ли тогда во мне что-то человеческое, или я окончательно превращусь в холодный, безжалостный инструмент, такой же, как моя мать, только служащий другой стороне. Я прижалась лбом к холодному стеклу окна. Где-то там, в темноте, бродили призраки Невермора. Но самый страшный призрак был здесь, внутри меня. И с каждым днем он становился все реальнее. «Ты была убедительна». Слова матери звенели в голове, не похвала, а констатация качества работы инструмента. Хорошая девочка. Хорошо врешь. Хорошо травишь. Сзади раздался тихий скрип. Ксавьер встал с табурета. Я не оборачивалась. Я чувствовала его приближение по мурашкам на спине, по изменению давления в комнате. Он остановился в паре шагов, не прикасаясь, не вторгаясь. — Она купилась, — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал сипло и разбито. — Она поверила в этого призрака. — Я знаю, — его ответ был тихим, как шелест бумаги. — Я видел это на ней. На ее ауре. Она была... заинтригована. Как кошка, учуявшая мышиный след. Я рискнула обернуться. Он стоял, засунув руки в карманы запачканных краской брюк, его лицо было бледным и уставшим. — Меня вырвало, — прошептала я, словно признаваясь в самом постыдном грехе. — Прямо после звонка. И... сейчас, после ее ухода, снова хочется. Он кивнул, как будто это было самым естественным явлением в мире. — Твое тело отторгает яд. Даже если ты вводишь его кому-то другому, ты все равно пропускаешь его через себя. Его слова попали точно в цель. Да. Именно так. Я стала дистиллятором лжи, и первые пары отравляли меня саму. Я медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к его мольберту. Холст слегка прогнулся под моим весом. Я обхватила колени руками, стараясь стать меньше, сжаться в комок, чтобы весь этот ужас не разорвал меня изнутри. — Я не могу так, Ксавьер. Я не могу... Я чувствую, как она меняется. Во мне. Та девочка, какой я была, ее почти не осталось. Ее место занимает... кто-то холодный. Кто-то, кто может смотреть матери в глаза и врать. И делать это хорошо. Он молча сел напротив меня, скрестив ноги. Пыльный пол был холодным даже сквозь ткань пижамы. — Ты не становишься ею. Ты учишься выживать в ее мире. Это разные вещи. — А в чем разница? — голос мой сорвался. — Когда я смотрю в зеркало, я все чаще вижу ее глаза! Тот же холод! Ту же расчетливость! Я начинаю думать, как она! Просчитывать ходы, искать слабые места! Я... я почти почувствовала удовлетворение, когда она клюнула на мою удочку! Почти! Слезы наконец хлынули. Они текли по лицу, оставляя соленые дорожки на губах. Это были слезы не слабости, а ярости. Ярости на себя, на мать, на этот проклятый мир, где детям приходится вести войны с теми, кто должен их защищать. — Это значит, что ты живая, — его голос прозвучал очень тихо. — Ты чувствуешь. Даже эту гадость. Мертвые ничего не чувствуют. А ты... ты борешься. И эта грязь, которая к тебе липнет... она снаружи. Она не проела тебя насквозь. Потому что если бы проела... ты бы не плакала. Ты бы улыбалась, как она. Я подняла на него заплаканное лицо. Он смотрел на меня не как на жертву, а как на сложный, испытывающий большие перегрузки механизм. — Как ты это делаешь? — прошептала я. — Как ты смотришь на все это... на весь этот ужас... и не сходишь с ума? Как ты можешь просто... принимать это? Он отвел взгляд, уставившись в темный угол комнаты, где тени от его картин складывались в нечто неопределенное. — Я не принимаю. Я... переношу. На холст. В линии. В цвет. Это мой способ не сойти с ума. Он помолчал, а потом добавил, почти невнятно: — А еще... я смотрю на тебя. И вижу, что ты не сдаешься. И это... это дает точку опоры. Его слова повисли в воздухе между нами, хрупкие и невероятно сильные. Он не говорил, что все будет хорошо. Он не предлагал пустых утешений. Он просто сказал, что я — его точка опоры. Так же, как он — моя. — Что теперь? — спросила я, глядя на свои бледные, исцарапанные ногтями пальцы. — Теперь, — он вздохнул, — мы ждем. И готовим следующий ход. Уэнсдей уже, наверное, придумала, какую еще небылицу мы подбросим твоей матери. А я... — он кивнул в сторону мольберта, — я буду пытаться увидеть, куда ведет этот мышиный след. И не ведет ли он в капкан. Он встал и протянул мне руку. Я посмотрела на его руку — длинные, тонкие пальцы, испачканные в умбре и синеве. Рука творца. Рука, которая держала мою в самые темные моменты. Я медленно подняла свою и на мгновение просто прикоснулась к его ладони. Кожа была шершавой, живой. — Спасибо, — прошептала я. — Не за что, — он убрал руку. — Мы в одной лодке. И если уж тонуть, то вместе. Он вернулся к мольберту, и вскоре снова послышался знакомый, убаюкивающий скрежет кисти. Я осталась сидеть на полу, прислонившись к деревянной ножке мольберта, и слушала этот звук. Я закрыла глаза. Образ холодной, расчетливой мстительницы, которую он когда-то нарисовал, снова всплыл передо мной. Но теперь я смотрела на нее не с ужасом, а с пониманием. Она была одним из путей. Темным, кровавым, но возможным. И каждый раз, когда я выбирала не поддаваться ярости, не ломаться, а идти вперед, неся этот невыносимый груз, я выбирала другой путь. Он был тернистее. Он был больнее. Но на нем были люди. И пока они были рядом, пока я могла чувствовать эту леденящую горечь слез и эту странную, хрупкую теплоту благодарности в груди, я знала — я еще жива.

***

Время в Неверморе потеряло свою линейность. Оно сгущалось вокруг моментов контакта с матерью — звонков, визитов — густыми, тягучими каплями яда, а между ними растекалось тонким, прозрачным слоем вымученного покоя. Я жила в состоянии перманентной вибрации, как струна, которую вечно дергали, не давая ей затихнуть. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала. Я подходила к зеркалу и всматривалась в свое отражение, выискивая трещины. Синяки под глазами стали моими постоянными спутниками, фиолетово-синими разводами на слишком бледной коже. Но это было не главное. Я искала изменения в глазах. Все чаще в их синеве, унаследованной от Мэрилин, я видела не панику, а холодную, отстраненную ясность. Взгляд стратега, оценивающего поле боя. Этот взгляд пугал меня больше, чем любой кошмар. Ксавьер стал моим барометром. Он больше не просто творил — он сканировал. Его искусство превратилось в инструмент разведки. Он рисовал не образы, а напряженные узоры, возникавшие между нами тремя — мной, Уэнсдей, матерью. На одном холсте я увидела причудливый лабиринт, где моя фигура, сделанная из дрожащих линий, блуждала между стенами, сложенными из ледяных глыб (моя мать) и стальных шипов (Уэнсдей). — Это наша коммуникация, — пояснил он, когда я застыла перед картиной. — Запутанная. Полная тупиков. Я касалась холста кончиками пальцев, ощущая шершавую фактуру краски. Это была наша жизнь. Застывший хаос. Наши с Уэнсдей встречи в библиотеке стали похожи на сеансы черной магии. Мы сидели в нашем углу, заваленные фолиантами, но это было лишь прикрытием. Уэнсдей раскладывала перед нами структурированные планы, как генерал — карты сражений. — Следующая дезинформация касается семейной реликвии Аддамс. Я «заблудилась» в поисках фамильного кинжала моей прабабки, который, по легенде, может «подарить Аддамсам безграничную силу». Это должно отвлечь ее от наблюдений за Тайлером. Она говорила, а я смотрела на ее тонкие, бледные пальцы, водящие по воображаемой схеме. Она была гениальным архитектором лжи. Ее планы были безупречны. Я начала восхищаться ею. Этот холодный, аналитический ум, не отягощенный сантиментами. И в то же время я ловила себя на мысли: именно такой и хочет видеть меня мать. Эффективной. Беспристрастной. Бесчеловечной. — Ты поняла задание, Агата? Я вздрагивала, возвращаясь в реальность. — Да. Фамильный кинжал. Безграничная власть. Она кивала, ее темные глаза задерживались на мне. Она видела мою усталость, мою внутреннюю дрожь. Но для нее это были просто переменные, которые нужно учитывать в уравнении. — Твоя эффективность падает на 12% в вечернее время. Постарайся высыпаться. Как будто сон был чем-то, что можно было включить по желанию. По ночам я лежала и слушала, как Ксавьер водит кистью по холсту. Я начала разговаривать с ним сквозь ширму. Тихими, прерывистыми фразами, выдавливая из себя тот яд, что накапливался за день. — Сегодня она сказала, что у меня «получается». Что я «расту». Она гордится мной, Ксавьер. Гордится тем, какой искусной лгуньей я становлюсь. Он не отвечал сразу. Слышен был только скрежет кисти. Потом его голос, приглушенный тканью: — Она гордится своим отражением. Ты — просто зеркало. — А что, если она права? Что, если это мое истинное лицо? Просто оно пряталось под слоем глупой, детской чувствительности? — Тогда бы тебя не тошнило после каждого разговора с ней. Тогда бы ты не плакала во сне. Я замирала, прижимаясь лицом к подушке. Я не знала, что плачу. Однажды ночью я не выдержала. Я отодвинула ширму и вышла в его часть комнаты. Он сидел, как всегда, перед мольбертом, но не рисовал. Он просто смотрел на чистый, белый холст, освещенный единственной лампой. — Я не могу, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Я не могу больше врать. Каждое слово... оно как нож. Я режу себя сама. Он медленно повернулся. Его глаза были огромными, черными от расширенных зрачков. — Тогда остановись. — Я не могу! Она... она сделает что-то с тобой! С Тайлером! — Значит, ты выбираешь резать себя, чтобы защитить нас. Да. Именно так. Я выбирала самоуничтожение. Медленное, ежедневное, в виде аккуратно упакованной лжи. Я опустилась на пол рядом с его табуретом и прижалась лбом к холодной деревянной ножке мольберта. — Я боюсь, что когда все это закончится, от меня ничего не останется, — призналась я в темноту. — Останется только пустая скорлупа. Умеющая только лгать и манипулировать. Он сполз с табурета и сел рядом со мной, прислонившись спиной к мольберту. Его плечо почти касалось моего. — Тогда мы будем бороться и за это, — тихо сказал он. — За каждую крупицу, которая еще чувствует. За каждую слезу. Это и есть настоящая война. Не с ней. С распадом внутри. Мы сидели так в полной темноте, плечом к плечу, два одиноких острова в море лжи, и слушали, как где-то за стенами воет ветер. Я не знала, сколько времени прошло. Лунный свет, пробивавшийся сквозь готическое окно, медленно прополз по полу, осветив наши босые ноги. Я смотрела на свои пальцы, бледные и беззащитные на темном дереве. Они все еще дрожали, но уже не так сильно. — Спасибо, — прошептала я, и это было не просто слово. Это был выдох, в который я вложила все — свою боль, свой страх, свою признательность за то, что он просто был рядом. Он не ответил. Просто слегка, почти неуловимо, наклонил голову, и его волосы коснулись моего виска. Мимолетное, невесомое прикосновение, но от него по всему моему телу пробежали мурашки. Потом он поднялся, его движения были медленными, усталыми. Он не пошел к мольберту. Вместо этого он подошел к своему столу, заваленному тюбиками и кистями, и взял маленькую коробочку. Это была акварель. Не масло, не уголь — хрупкие, прозрачные краски. — Дай руку, — тихо сказал он. Я послушно протянула ему свою все еще дрожащую ладонь. Я ожидала, что он снова даст мне кусок замазки, чтобы я могла выместить на нем свою боль. Но вместо этого он открыл коробку и выбрал тонкую, почти волосяную кисть. — Что ты делаешь? — голос мой все еще звучал сипло. — Создаю противовес, — ответил он, обмакивая кисть в воду, а потом в нежную, лавандовую краску. И он начал рисовать. Не на холсте. На моей коже. На внутренней стороне запястья, там, где пульс отстукивал частый, тревожный ритм. Его прикосновение было легким, как дуновение, холодным и успокаивающим. Я замерла, затаив дыхание, наблюдая, как на моей бледной коже расцветает хрупкий, почти невесомый цветок. Нежный, с полупрозрачными лепестками, он был полной противоположностью всему, что меня окружало — грубости, жестокости, лжи. — Это... что это? — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. На этот раз — не от отчаяния, а от чего-то теплого и щемящего, что пробивалось сквозь лед внутри. — Напоминание, — он не отрывался от работы, его дыхание было ровным и спокойным. — Что кроме тьмы и грязи есть еще и это. Хрупкость. Красота. Она легко стирается, но от этого она не становится менее реальной. Он дорисовал стебель и пару листьев, изумрудно-зеленых, словно вобравших в себя весь свет, которого не было в этой комнате. Цветок был крошечным, но для меня он значил больше, чем все его грандиозные, пророческие полотна. Я смотрела на него, на это хрупкое чудо, и чувствовала, как что-то внутри меня сжимается и одновременно расправляется. — Он смоется. — Все смывается, — он отложил кисть и закрыл коробку. — Боль. Страх. И... красота. Но это не значит, что их не было. И это не значит, что их нельзя нарисовать снова. Мы снова замолчали. Я не сводила глаз с цветка. Потом я подняла на глаза на Ксавьера. — Что теперь? — Теперь, — он вздохнул, и тень усталости снова легла на его лицо, — мы спим. Завтра будет новый день. Новая ложь. Новая битва. Но сейчас... сейчас мы спим. Я кивнула и медленно поднялась. Ноги немного онемели, но дрожь утихла. Я побрела за свою ширму, но перед тем, как скрыться, обернулась. — Ксавьер? Он уже стоял у раковины, смывая с рук краску. — М? — Спасибо. За... напоминание. Он лишь кивнул, не оборачиваясь. Я легла в кровать и прижала запястье с нарисованным цветком к губам. Я закрыла глаза, и передо мной стоял не образ раскаленного металла или лица матери, искаженного фанатизмом. Я видела нежный, полупрозрачный лепесток на моей коже. Впервые за многие недели я уснула почти сразу. Мне не снились кошмары. Мне снился тихий сад, полный таких же хрупких, нерукотворных цветов. И я гуляла по нему, и с моих плеч по одному осыпались каменные горгульи, оставляя после себя лишь легкую, почти невесомую усталость. Я проснулась от того, что по щеке что-то ползло. Я открыла глаза и увидела, что нарисованный цветок немного расплылся от слез, которые я, сама того не ведая, пролила во сне. Но он все еще был там. Немного размазанный, но живой. Как и я. Она пришла за мной ночью. Не постучала. Не позвонила. Дверь нашей комнаты просто бесшумно отворилась, и в проеме, залитая светом факелов сзади, возникла ее идеально знакомая фигура. Я проснулась мгновенно, сердце провалилось в ледяную бездну. Это не был запланированный визит. Это было нечто иное. Ксавьер замер за своей ширмой. Я чувствовала его напряжение, как дикое животное чувствует приближение бури. — Агата. Одевайся. Мы идем, — голос матери был тихим, плоским, лишенным всяких эмоций. В нем не было ни гнева, ни сладости. Только сталь. Я знала, что спорить бесполезно. Дрожащими руками я натянула джинсы и свитер. Пальцы не слушались, путались в ткани. Я украдкой коснулась запястья, ища утешения в невидимом уже лавандовом цветке, но ощутила лишь холодную кожу. Краска смылась. Осталась лишь память. Она ждала, не двигаясь, пока я обувалась. Ее взгляд был тяжелым, физически ощутимым грузом на моих плечах. Я не смотрела на Ксавьера, но чувствовала его взгляд, прикованный к моей спине. Он был бессилен. Мы оба это знали. Мы вышли в ночной коридор. Он был пуст и безмолвен. Она шла впереди, ее прямая спина была воплощением абсолютной уверенности. Она вела меня не к выходу. Она вела меня вглубь школы, в ее самое старое, самое каменное чрево. Мы спустились по витой лестнице, которую я раньше не замечала. Воздух становился все холоднее и влажнее, пах плесенью, вековой пылью. Память тела содрогнулась, узнавая этот запах. Не пещера. Но нечто похожее. Склеп. Подвал времен основания Невермора. Она толкнула массивную дубовую дверь, и мы вошли в круглое помещение со сводчатым потолком. В центре горел единственный факел, отбрасывая на стены пляшущие, гигантские тени. Ледяной ужас сковал мне ноги. Я стояла, не в силах пошевелиться, ожидая пыток, цепей, раскаленного железа. Но она не двинулась с места. Она повернулась ко мне, и в свете факела ее лицо казалось бездушным. — Довольно игр, Агата, — ее голос был тихим, но он заполнил все пространство, врезаясь в кости. — Довольно этих жалких потуг обмануть меня. Твой «призрак». Твой «фамильный кинжал». Детский лепет. Мое сердце остановилось. — Я… я не понимаю… — попыталась я солгать в последний раз, но слова застряли в пересохшем горле. — О, ты прекрасно понимаешь, — она сделала шаг ко мне. Ее глаза, такие же голубые, как мои, пылали холодным огнем. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не чувствую, как ты меняешься? Ты лжешь, шпионишь, плетешь интриги с этим… отребьем. Ты идешь против своей крови. И знаешь что? — Она улыбнулась, и это было самое ужасное, что я когда-либо видела. — Я горжусь тобой. От этих слов у меня перехватило дыхание. Я смотрела на нее, не веря. — Ты наконец-то начала проявлять качества, достойные нашей крови. Хитрость. Расчет. Беспринципность. Ты учишься выживать. Учишься бороться. Даже если твоя борьба направлена против меня. Это… рост. Она говорила спокойно, аналитично, как ученый, наблюдающий за успешным экспериментом. Во мне все кричало. Это была не та реакция, которую я ожидала. Это было хуже. Гораздо хуже. — Ты… ты пытаешься сломать меня, — выдохнула я. — Сломать? — она рассмеялась, коротко и сухо. — Я не пытаюсь тебя сломать, дочь моя. Я пытаюсь тебя построить. Тот наивный, слабый ребенок, которым ты была, был бесполезен. Он был уязвимостью. А ты… — ее взгляд скользнул по мне с почти что голодным интересом, — ты начинаешь становиться тем, кем должна быть. Сильной. Жесткой. Готовой на все ради своей цели. Разве не это ты сейчас делаешь? Лжешь, предаешь, манипулируешь? Ради чего? Чтобы защитить своих новых дружков? Разве это не благородно? В своем роде. Ее слова были отравленными иглами. Они впивались в самое сердце моих страхов. Она брала мою борьбу, мое сопротивление, и выворачивала его наизнанку, превращая в доказательство ее правоты. — Я не такая, как ты! — крикнула я, и голос мой сорвался, отдаваясь эхом в каменном склепе. — Я не буду пытать! Я не буду калечить! — Нет? — она подняла бровь. — А что ты делаешь сейчас? Ты калечишь нашу связь. Ты пытаешь мою веру в тебя. Ты причиняешь боль мне. Разве это не одно и то же? Просто твои инструменты — ложь и предательство, а мои… более осязаемы. Но суть та же. Ты идешь к своей цели, сметая все на своем пути. Как и я. Я отшатнулась, наткнувшись на холодную стену. Не было пути к отступлению. Не было воздуха. Ее логика была безупречной и чудовищной. Она стирала грань между нами. — Ты видишь в этом зло, — продолжала она, приближаясь, и ее тень поглотила меня. — Я вижу необходимость. Ты видишь человека в Тайлере. Я вижу угрозу. Ты видишь тирана во мне. Я вижу… мать, которая пытается спасти свою дочь от самой себя. От слабости, которая может ее уничтожить. Она остановилась в сантиметре от меня. Я чувствовала холод, исходящий от ее тела, запах ее духов, смешанный с запахом камня. — Посмотри на себя, Агата, — прошептала она, и ее голос вдруг стал страшно нежным. — Ты уже не та девочка. Ты смотришь на мир моими глазами. Ты видишь врагов. Ты видишь угрозы. Ты строишь планы. Ты идешь на жертвы. Твои методы пока неуклюжи, но суть… суть та же. Ты — плоть от плоти моей. Мое наследие. И отрицать это — все равно что отрицать собственное дыхание. Она протянула руку и коснулась моего запястья. Того самого, где был нарисован цветок. Ее прикосновение было ледяным. — Ты можешь рисовать на себе цветы, — тихо сказала она. — Ты можешь прятаться в комнате этого мальчика. Ты можешь шептаться с этой готической девочкой. Но это не изменит того, кто ты есть. Ты — Гейтс. Вижу, что уже узнала нашу настоящую фамилию, — уголок её губ дрогнул. — И кровь, что течет в твоих жилах, требует своего. Рано или поздно ты сделаешь выбор. Или он будет сделан за тебя. Она отпустила мою руку и отошла. Ее фигура снова оказалась в свете факела. — Подумай об этом, дочь моя. Кто ты? Бунтующая дочь, которая ради сомнительной дружбы предает вековое наследие? Или наследница, которая наконец-то обретает силу, чтобы взять то, что принадлежит ей по праву? Ее слова повисли в воздухе, как ядовитый туман. Они проникали внутрь, в самые потаенные уголки моей души, и находили там отклик. Да, я лгала. Да, я манипулировала. Да, я была готова на все, чтобы защитить тех, кого считала своими. Разве это делало меня похожей на нее? Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони, но боли я почти не чувствовала. Во мне бушевала буря. Буря из страха, ярости и… страшного, безмолвного признания. Она не пытала мое тело. Она пытала мою суть. И самым ужасным было то, что в ее словах была своя, искривленная правда. — Она не твое отражение. Я замерла. Мать резко обернулась. В дверном проеме стоял Ксавьер. Он был бледен, как призрак, его одежда была в краске, волосы растрепаны. Но его глаза горели. Не фанатичным огнем, а чистой, незамутненной ясностью. — Она не твое отражение, — повторил он, делая шаг вперед. — Потому что у нее есть то, чего никогда не было у тебя. Она плачет. И она борется не для того, чтобы кого-то уничтожить. А для того, чтобы спасти. Ее лицо исказилось. Не злость. Не ненависть. Нечто худшее — презрение. Презрение к слабости. К тому, что она сама когда-то в себе задавила. Она развернулась и ушла. Ее фигура растворилась в темноте, унося с собой запах миндаля и отчаяния. Я стояла одна в центре зала, дрожа. Ксавьер подошел ко мне. Он не обнял меня. Он просто взял меня за руку — за ту самую, на которой был нарисован цветок. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, бережно, как будто защищая то, что осталось от хрупкого лепестка. — Пошли домой, Агата, — тихо сказал он. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

***

Утро пришло не с рассветом, а с грубым стуком в дверь. Сердце упало куда-то в пятки, замерло там ледяным комком. Ксавьер спал, сгорбившись за мольбертом, его щека прилипла к холсту, оставив на свежей краске отпечаток. Он вздрогнул и поднял голову, глаза мутные. Наши взгляды встретились на долю секунды — в его было то же самое предчувствие, та же обреченность. Дверь распахнулась, не дождавшись ответа. В проеме стояли двое мужчин в строгой униформе полиции Джерико, а между ними — директриса Уимс. Ее лицо, обычно выражавшее лишь ледяное спокойствие, было напряженным. — Ксавьер Торп, — ее голос прорезал утреннюю тишину, резкий и безличный. — Вам следует пройти с нами. Он медленно поднялся, отряхивая с рук засохшую краску. Его движения были неестественно плавными, будто он двигался под водой. — В чем дело? — его голос прозвучал хрипло. Один из мужчин шагнул вперед. В его руке был прозрачный пластиковый пакет. Внутри лежал смятый, в грязи и темных, бурых пятнах, женский шарф. Я узнала его. Он принадлежал той самой туристке, что пропала две недели назад. Ее фото висело на доске объявлений. — Эта вещь была обнаружена при обыске в вашей мастерской, мистер Торп. В ящике с инструментами, — полицейский говорил громко, четко, чтобы все слышали. Чтобы я слышала. Мир поплыл. Пол ушел из-под ног. Я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Это был не вопрос. Это был приговор. Подстава. Идеальная, беспощадная. — Это... это не мое, — Ксавьер покачал головой, и в его глазах читалось не столько потрясение, сколько усталое понимание. — Я никогда не видел этот шарф. — И тем не менее, он был найден среди ваших вещей, — парировал второй. — Наравне с... другими уликами. Он не уточнил, с какими. Не нужно было. Его взгляд, холодный и тяжелый, говорил сам за себя. Они нашли что-то еще. Они взяли его под руки. Не грубо, но твердо. Он не сопротивлялся. Он обернулся на пороге. Его взгляд нашел меня. В его глазах не было страха. Не было мольбы. Была лишь бесконечная, горькая ясность и... предупреждение. Она сделала это. И это только начало. Я стояла, вжавшись в стену, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Дверь закрылась. Звук эхом отозвался в пустой, внезапно огромной комнате. И тогда по мне ударил запах. Слабый, едва уловимый, замаскированный запахом краски и пыли. Запах ее духов. Он витал в воздухе, призрачный, но неоспоримый. Она была здесь. Ночью. Пока мы спали. Пока я спала. Это была не просто месть. Это был урок. Самый жестокий из всех. «Видишь? Ты думаешь, у тебя есть союзники? Я могу отнять их одним движением. Ты думаешь, ты можешь меня победить? Я могу уничтожить тебя, даже не прикасаясь». Я медленно сползла по стене на пол. Холодный пол впивался в кожу. В горле стоял ком, такой огромный и колючий, что не было возможности ни дышать, ни плакать. Я смотрела на его мольберт. На незаконченную картину. Это был портрет. Мой портрет. Но не тот, ужасный, с раскаленным железом. На этом я была просто... собой. Уставшей. Испуганной. Но с глазами, в которых, сквозь всю боль, теплился огонек. Он успел прописать его — маленькую, золотистую искру надежды в глубине зрачков. И теперь его забрали. Я обхватила голову руками. Тишина в комнате была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах. Больше не будет скрежета кисти. Не будет его тихих, точных слов. Не будет того молчаливого присутствия, что держало меня на плаву. Она отняла у меня мой якорь. И теперь меня несло в открытое море, полное льдин и ужаса. Я вспомнила его руку на моем запястье. «Пошли домой, Агата». А где теперь мой дом? Комната, пропитанная его запахом, но пустая? Или холодные, бездушные коридоры Невермора, где за каждым углом подстерегает тень моей матери? Во рту был вкус железа. Я прикусила губу до крови, пытаясь заглушить другую боль — ту, что разрывала грудину, выжигала душу. Это была не просто ярость. Это была ненависть. Глубокая, тихая, всепоглощающая. Не к системе, не к судьбе. К ней. К той, что родила меня, чтобы сделать своим орудием, а когда я отказалась — решила сломать, уничтожив все, что мне было дорого. Я подняла голову. Слез не было. Они сгорели заживо в этом новом, адском пламени внутри. Я посмотрела на свою руку. Лавандовый цветок окончательно стерся, осталось лишь легкое, едва заметное фиолетовое пятнышко. Как синяк. Как клеймо. Она хотела показать мне мое отражение — холодное, расчетливое существо, способное на все. И она его получит. Но не то, о котором мечтала. Не свое подобие. Я медленно поднялась с пола. Ноги не дрожали. Во мне не было ни капли страха. Только лед. Только сталь. Она думала, что, забрав Ксавьера, она сломит меня. Что я согнусь, сломаюсь, приползу к ней и буду умолять о пощаде. Она совершила роковую ошибку. Забрав его, она убила во мне последние остатки сомнений, жалости, той самой «слабости», которую так презирала. Я подошла к его мольберту и дотронулась до незаконченного портрета. Краска была еще влажной. — Я верну тебя, — прошептала я в гробовую тишину. — Я вытащу тебя оттуда. А ей... Я не договорила. Не нужно было. Воздух в комнате, казалось, зазвенел от невысказанной клятвы. От ненависти, которая стала холоднее и острее любого лезвия. Она развязала войну. И теперь ей придется иметь дело не с испуганным ребенком. А с тем, кого она сама и создала — с дочерью, в жилах которой течет ее же ледяная, беспощадная кровь. И эта дочь только что поняла, что у нее нет больше ничего терять. И это делало ее по-настоящему опасной.