Thursday’s child

Я развернулась и вышла из комнаты. Я не знала, куда иду. Ноги несли меня сами по знакомому маршруту. К нашему уголку. В библиотеку. Она была там. Сидела за столом, погруженная в старый фолиант. Уэнсдей Аддамс. Все такая же бесстрастная, замкнутая в своем мире логики и фактов. Когда я подошла, она подняла голову. Ее черные, всевидящие глаза сузились на миллиметр. Я была вся испачкана, дрожала, от меня пахло отчаянием. Но я смотрела на нее прямо, не отводя взгляда. Она отложила книгу. — Твой пульс зашкаливает. Ты на грани психофизиологического срыва. Ее голос, всегда такой ровный и безразличный, на этот раз прозвучал... по-другому. — Она забрала его, — выдохнула я. Я не могла сказать больше. Слова застревали в горле, перекрытые той самой ледяной глыбой. Уэнсдей не моргнула. Но я увидела, как ее пальцы, лежавшие на столе, слегка сжались. Микроскопическое движение. Но для нее — эквивалент крика ярости. — Опиши детали», — приказала она, и в ее тоне зазвенела сталь. Я рассказала. Обрывками, сбивчиво. Охранники. Шарф. Пакет. Его взгляд. Когда я закончила, в библиотеке повисла тишина. Уэнсдей сидела неподвижно, но я чувствовала, как в воздухе вокруг нее сгущается какая-то темная, вибрирующая энергия. — Она совершила стратегическую ошибку, — произнесла Уэнсдей наконец. — Она вмешалась в мое расследование. Она подняла на меня взгляд, и в ее глазах горел уже не просто аналитический интерес, а нечто первобытное и хищное. Это была не защита друга. Это была ярость ученого, у которого сожгли лабораторию. Ярость стратега, у которого убили лучшего шпиона. — Она посчитала его слабым звеном. Недоразумением. Она не поняла, что его восприятие было ключевой переменной в моей формуле. Без него уравнение содержит слишком много неизвестных. Она встала, ее движения были резкими, порывистыми — несвойственными ее обычной, плавной манере. Она подошла ко мне вплотную. От нее пахло старыми книгами и холодным металлом. — Ты — инсайдер. Ты знаешь ее алгоритмы, ее логику. Я — аналитик и эксперт по принуждению к правде. Торп был нашим сенсором. Теперь нам придется обходиться без него. — Что предлагаешь? — Мы бьем в ее логический центр, — ее губы тронуло подобие улыбки, настолько жестокой, что по коже побежали мурашки. — Она считает себя хирургом, вырезающим опухоль. Мы покажем ей, что она — и есть та самая опухоль. И что у нас есть скальпель. Она сделала паузу, ее взгляд стал острым, как бритва. — Нам нужен Тайлер. Мы шли по коридорам, две тени в предрассветной мгле. Уэнсдей — безмолвная и прямая, как клинок. Я — с каменным лицом и бушующим ледником внутри. Мы не были подругами. Мы не были союзницами в привычном смысле. Мы были двумя половинками одного механизма возмездия. Она — мозг. Я… я становилась острием. Мы нашли его в оранжерее. Он сидел на корточках перед хищным растением, но его руки безвольно висели вдоль тела. Он не ухаживал за ним. Он просто прятался. — Тайлер, — произнесла я. Мой голос прозвучал негромко, но он вздрогнул, как от удара, и медленно обернулся. Его глаза были пусты. В них не было даже страха. — Агата… Уэнсдей… — он попытался улыбнуться, но получилось жалко. — Я… я слышал про Ксавьера. Мне жаль. — Жаль? — я сделала шаг вперед. Воздух вокруг меня, казалось, загустел от холода. — Тебе жаль? Он сидит в камере, его обвиняют в том, чего он не делал, а тебе жаль? Он отпрянул, наткнувшись на стеллаж с горшками. — Я… я не могу ничего сделать! Ты не понимаешь, что она может… — ОНА УЖЕ СДЕЛАЛА! — мой крик прозвучал оглушительно, сорвавшись с губ помимо моей воли. — Она забрала его! И знаешь что? Ты следующий. Потом Уэнсдей. Потом Инид. Ты действительно веришь, что сдаться — это выход? Я подошла к нему вплотную. Он был выше меня, но казался маленьким и смятым. — Она прижигала тебе кожу железом, Тайлер. И ты позволил ей. Ты позволил, потому что испугался. А теперь ты снова боишься. И этот страх делает тебя ее союзником. Ты своими руками роешь себе могилу. Я видела, как по его лицу пробежала судорога. В его глазах вспыхнула искра — не страха, а старой, забытой боли. И гнева. — Что я могу сделать? — его голос сорвался на шепот, полный отчаяния. — Я монстр, Агата! Во мне есть нечто… — А во мне течет ее кровь! — вскрикнула я, хватая его за руку. Мои пальцы впились в его запястье. — Я чувствую это! Холод на дне души, который шепчет, что все средства хороши! Но я борюсь с этим, Тайлер! Каждую секунду! А ты? Ты просто сдался! Ты позволил ей назвать тебя монстром, и ты поверил в это! Я отпустила его руку, чувствуя, как дрожу всем телом. Ярость и жалость боролись во мне. — Она не всесильна, — сказала я тише. — У нее есть слабые места. Тайники. Записи. Она что-то собирала о тебе, о твоей семье. Ты должен знать. Должен что-то помнить. Он смотрел на меня, и в его глазах шла война. Страх против ярости. Рабская покорность против инстинкта выживания. Он посмотрел на Уэнсдей. Она стояла неподвижно, ее взгляд был устремлен на него, как прицел. — Пещера… — прошептал он наконец, опуская голову. — В дальнем углу, за камнем, есть ниша. Она думала, что я без сознания… но я видел, как она что-то туда клала. Документы. Какие-то старые бумаги. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Пещера. Место моего кошмара. И теперь — потенциальный ключ к спасению. Я посмотрела на Уэнсдей. В ее глазах вспыхнуло то самое холодное, хищное удовлетворение. — Рационально, — произнесла она. — Мы начинаем с места преступления. Я выпрямилась, разжала руки. Пальцы все еще дрожали, но я сжала их в кулаки, вонзив ногти в ладони. — Хорошо, — сказала я, и мой голос снова стал плоским, как у нее. — Мы идем. Тайлер смотрел на меня с чем-то вроде ужаса. — Агата, тебе не надо… — НАДО! — отрезала я, поворачиваясь к нему. Во мне не осталось ничего, кроме этой стальной решимости. — Она думает, что я сломаюсь. Она думает, что я не посмею туда ступить. Значит, я должна это сделать. Не для тебя. Не для Ксавьера. Для себя. Мы шли лесом. Дорога казалась знакомой до тошноты. Каждый корень, каждый сук, каждый поворот тропы — все это было выжжено в моей памяти. Ноги двигались сами, ведомые каким-то древним, животным страхом. Я шла за Уэнсдей, не видя ничего, кроме ее прямой спины. Тайлер плелся сзади, его молчание было красноречивее любых слов. Воздух становился холоднее. И вот, между деревьями, показался тот самый склон. Темный, поросший мхом вход, скрытый свисающими ветвями. Он зиял, как рана в теле земли. Я остановилась, как вкопанная. Сердце заколотилось где-то в горле, бешеным, неистовым ритмом. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли темные пятна. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки, а живот сжимается в тугой, болезненный узел. — Дыши, — раздался ровный голос Уэнсдей. Она стояла рядом, ее лицо было обращено ко мне. — Гипервентиляция лишь усилит панику. Сконцентрируйся на тактильных ощущениях. Я машинально посмотрела вниз. Мои кроссовки стояли на ковре из сухих иголок. Я почувствовала их хрупкость, упругость под ногами. — Сосредоточься на этом. Это настоящее. А то… — она кивнула в сторону пещеры, — это просто воспоминание. Камень и тень. Они не могут тебе навредить. Она была права. Это был просто камень. Просто тень. Но они были пропитаны моим ужасом. Я сделала шаг. Потом другой. Каждый шаг давался с неимоверным усилием, будто я шла по лужам расплавленного стекла. Я чувствовала на себе взгляд Тайлера — полный сострадания и ужаса. И взгляд Уэнсдей — оценивающий, ожидающий. И вот я стояла на пороге. Из темноты пахло тем самым знакомым, леденящим душу запахом. Сырость, плесень, вековая пыль. И под ним — сладковатый, едва уловимый шлейф гари. Мое воображение дорисовывало остальное. — Ниша в дальнем углу, за камнем, похожим на голову ящера, — тихо сказал Тайлер, не решаясь подойти ближе. Уэнсдей включила мощный фонарик. Луч света вонзился в темноту, выхватывая из мрака знакомые очертания. Сводчатый потолок. Стены, испещренные пульсирующими символами. И в центре… пустота. Ни цепей, ни стола с инструментами. Только пыль да тишина. Но для меня призраки были живее живых. Я видела его, Тайлера, прикованного, с головой, бессильно склоненной на грудь. Видела ее, свою мать, с раскаленным прутом в руке. Слышала шипение. Я зажмурилась, чувствуя, как слезы подступают, но я сожгла их изнутри. Нет. Никаких слез. Только действие. Я шагнула внутрь. Холод пещеры обнял меня, как старый, ненавистный знакомый. Воздух был тяжелым, его было трудно вдыхать. Я шла за лучом фонаря Уэнсдей, чувствуя, как земля под ногами проваливается, уходя в прошлое. — Вот, — сказала Уэнсдей, остановившись у грубого, темного валуна. Он и правда был похож на окаменевшую голову какого-то древнего существа. Я подошла, мои пальцы дрожали. Я прикоснулась к камню. Он был холодным, шершавым, живым. Я обошла его, и там, в тени, зияла узкая щель. Уэнсдей направила свет внутрь. В нише лежала небольшая, обтянутая кожей шкатулка. Старая, потертая, с тусклой металлической застежкой. Мое сердце замерло. Это было оно. Ключ. Или очередная ловушка. Я протянула руку. Пальцы скользнули по холодной коже. Я взяла шкатулку. Она была на удивление тяжелой для своих размеров. Мы вынесли ее на свет. Я стояла на коленях у входа в пещеру, держа в руках эту шкатулку, как держат бомбу. Лес вокруг казался нереальным, слишком ярким, слишком живым после той могильной тьмы. — Открывай, — приказала Уэнсдей. В ее голосе впервые прозвучало нетерпение. Я нажала на застежку. Раздался тихий щелчок. Крышка отскочила. Внутри не было ни драгоценностей, ни зловещих артефактов. Там лежали папки с документами. Фотографии. Старые, пожелтевшие письма. И маленький, черный блокнот в кожаном переплете. Я взяла блокнот. Руки тряслись. Я открыла его на первой странице. И замерла. Почерк был знакомым до боли. Аккуратный, отточенный, безупречный. Почкерк моей матери. А на первой странице было всего одно слово, выведенное с особым, почти любовным старанием. «Агата». Это был дневник. Но не мой. Ее. Дневник наблюдений. За мной. Я отшатнулась, будто меня ударили током. Шкатулка выпала у меня из рук, рассыпая по иголкам папки и фотографии. Я смотрела на этот блокнот, и мир вокруг поплыл, потерял все краски. Она вела дневник. Обо мне. Все это время. Она документировала мой страх, мои сомнения, мои попытки сопротивляться. Она собирала меня, как коллекцию бабочек, прикалывая булавками к картону. И самый страшный ужас был не в этом. Самый страшный ужас ждал меня на следующей странице. Я медленно, с трудом перевернула ее. Там была дата. Дата той ночи. И под ней — всего одна строчка, написанная тем же безупречным почерком: «Сегодня моя дочь впервые увидела Истину. И она не сломалась. В ее глазах я увидела не только страх. Я увидела искру. Искру гнева. Искру силы. Моя работа не пропадает даром». Я сидела на холодной земле, у входа в пещеру, своего личного ада, и смотрела на эти слова. И понимала, что все это — мой страх, моя ярость, мое сопротивление — все это было частью ее плана. Частью моего «воспитания». Слова на пожелтевшей странице жгли глаза. Они не были чернилами. Они были кислотой, разъедающей последние остатки моей наивности. «Искра гнева. Искра силы». Она видела это. Еще тогда, в тот самый миг, когда я, обезумев от ужаса, смотрела на ее преступление, она уже не просто мучила Тайлера. Она ставила эксперимент. На мне. И я, сама того не ведая, выдала ей желаемый результат. Блокнот выпал из моих ослабевших пальцев и мягко шлепнулся на ковер из хвои. Я не плакала. Во мне не было сил даже на это. Был лишь леденящий, всепоглощающий вакуум. Пустота, в которой эхом отзывались ее слова: «Моя работа не пропадает даром». Я сидела на земле, обхватив колени, и смотрела в никуда. Лес вокруг был ярким, шумным, полным жизни, но для меня он стал плоским, как декорация. Реальностью была только эта пустота внутри и холодная, неумолимая правда, впивающаяся в меня тысячами игл. — Агата. Я медленно подняла на нее взгляд. Уэнсдей стояла, держа в руках несколько высыпавшихся фотографий. Ее лицо было бледнее обычного. — Она вела досье, — сказала Уэнсдей, и в ее ровном голосе прозвучала неуловимая трещина. — Не только на тебя. Она протянула мне одну из фотографий. На ней был Ксавьер. Он сидел на подоконнике в своей комнате, освещенный закатным солнцем, и смотрел в окно с тем отрешенным выражением, которое я знала так хорошо. Фотография была сделана через его же окно. По моей спине пробежал ледяной пот. Она следила за ним. Все это время. Пока он дарил мне молчаливое утешение, пока он пытался запечатлеть мою боль на холсте, на него самого был направлен безжалостный объектив. Уэнсдей протянула другую фотографию. На ней я и Тайлер в кофейне. Мы сидели за одним столом, но между нами лежала пропасть. Я смотрела в тарелку, он — в окно. И кто-то сделал снимок в тот самый момент, когда наши взгляды, полные взаимной боли и непонимания, случайно встретились. Под фотографией ее аккуратным почерком было выведено: «Потенциальная связь. Требует наблюдения». Она видела все. Каждый мой шаг, каждый взгляд, каждую неуверенную попытку найти связь с другим живым человеком. Она собирала эти моменты, как свидетельства, как доказательства моей «эволюции». Я взяла в руки блокнот. Теперь он казался не просто бумагой, а куском льда, обжигающим пальцы. Я листала его, и с каждой страницей во мне умирала еще одна частичка той, прежней Агаты. «Проявила неожиданную стойкость при конфронтации с Аддамс. Аналитические способности развиваются». «Наблюдается растущая привязанность к субъекту «Художник». Эмоциональная уязвимость. Необходимо контролировать». «Попытка оказать давление через субъекта «Бармен» не увенчалась полным успехом. Проявляет сострадание. Слабость, требующая коррекции». Она не просто наблюдала. Она направляла. Как садовник, подрезающий лишние ветки. Мои страхи, мои попытки сопротивляться, даже мою ярость — все это было сырьем для ее работы. Я дошла до последней записи. Она была датирована вчерашним днем. «Применена мера коррекции к субъекту «Художник». Реакция цели ожидаема — гнев, ощущение предательства, фрустрация. Искра, замеченная ранее, разгорается. Наблюдается формирование воли, основанной на холодной ярости, а не на сентиментальности. Процесс вступает в завершающую фазу». Я медленно подняла голову и посмотрела на Уэнсдей. Она смотрела на меня, и в ее глазах я увидела то, чего никогда не ожидала увидеть — нечто, похожее на уважение. И на жалость. — Она… она с самого начала все это планировала, — прошептала я, и мой голос был хриплым от осознания. — Ее провокация… арест Ксавьера… все это было нужно, чтобы… чтобы разжечь во мне эту самую «искру». Уэнсдей кивнула, коротко и четко. — Рационально. Она не могла сломить тебя страхом. Она решила выковать тебя болью. Использовать твою привязанность как молот, а твою ярость — как наковальню. Я закрыла глаза. Во мне не осталось ничего. Ни страха, ни ярости. Лишь ледяная, бездонная пустота. Она хотела, чтобы я ненавидела. Чтобы я стала холодной, расчетливой мстительницей. И она почти преуспела. Почти. Но в самой глубине этой ледяной пустоты, под грузом всего этого ужаса, теплилось что-то еще. Крошечное, едва живое. Не искра гнева. Не искра силы. Искра… чего-то иного. Я открыла глаза и посмотрела на Тайлера. Он стоял поодаль, его лицо было искажено страданием. Он видел ту же правду, что и я. Он был таким же пешкой в этой игре. — Что… что мы будем делать? — его голос дрожал. Я не ответила сразу. Я подняла блокнот. Эта хрупкая пачка бумаги, испещренная ядом, была самым страшным оружием, которое я когда-либо держала в руках. Оно доказывало, что я была марионеткой. Оно доказывало, что каждое мое чувство, каждая боль, каждая слеза — все это было частью плана. И тогда я поняла. Поняла единственный возможный ответ. Единственный способ выиграть в игре, где все твои ходы предсказаны и использованы против тебя. Я медленно, очень медленно, поднялась на ноги. В руке я сжимала блокнот. Я посмотрела на Уэнсдей. — Она хочет, чтобы я играла по ее правилам, — сказала я, и мой голос был тихим, но абсолютно твердым. — Она хочет, чтобы я стала ее холодным, яростным отражением. Я сделала шаг к тлеющему кострищу, оставленному кем-то из туристов. Уэнсдей не двигалась, лишь следила за мной своим пронзительным взглядом. — Она думает, что искра гнева — это конец. Что это финальная стадия моего превращения. Я остановилась на краю пепелища. Внутри все еще тлели угольки. — Но она ошибается. Я разжала пальцы. Кожаный блокнот упал в серую золу. Сначала ничего не произошло. Он просто лежал там, темное пятно на пепле. А потом от тлеющего уголька потянулась тонкая, оранжевая нить. Она лизнула обложку и вдруг жадно впилась в нее. Сначала появился дымок. Пахнущий не просто горелой бумагой, а горелой ложью. Горелой болью. Горелым прошлым. И вот пламя. Яркое, живое, яростное. Оно пожирало страницу за страницей, пожирало ее аккуратные записи, ее холодные наблюдения, ее маниакальную уверенность. Оранжевые языки лизали бумагу, черные хлопья пепла поднимались в воздух, кружась в странном, прощальном танце. Я стояла и смотрела, как горит мое отражение в ее глазах. Как горит ее план. Как горит та девочка, которой я была, и тот монстр, которым я должна была стать. Жар от огня обжигал мне лицо. Но внутри я все еще была холодна. Холодна и пуста. Когда пламя погасло, оставив после себя лишь горстку черного пепла, я повернулась к ним. К Уэнсдей и Тайлеру. — Она хотела искру, — сказала я. — Она ее получила. Я посмотрела на свои руки. Они были чисты. На них не было пепла. — Но это не искра гнева. И не искра силы. Я подняла взгляд, встречаясь сначала с изумленным взглядом Тайлера, потом с оценивающим — Уэнсдей. — Это искра выбора. Она думала, что контролирует все. Но она не контролирует это. Она не может предсказать, что я сделаю с этой пустотой, что осталась после огня. Я сделала шаг вперед, от пепелища, от пещеры, от своего прошлого. — Она создала вакуум. И теперь я решаю, чем его заполнить.

***

Я шла по коридорам Невермора, и студенты расступались передо мной. Не потому что я была новенькой или дочерью учительницы. А потому что от меня веяло холодом. Тем самым холодом, что исходил от Мэрилин. Они чувствовали его на животном уровне и инстинктивно шарахались. Я подошла к ее кабинету. Дверь была закрыта. Я не постучала. Я просто вошла. Она сидела за своим идеальным бюро, просматривая бумаги. На ее лице не было удивления. Была лишь легкая, почти незаметная улыбка удовлетворения. Она подняла на меня взгляд. — Агата. Я чувствовала, что ты придешь. Ее голос был бархатным, ласковым. Таким же, каким он был в пещере, когда она вытирала окровавленные пальцы. Я не стала ничего отрицать. Не стала обвинять. Не стала умолять. Я подошла к ее столу и уперлась в него ладонями. Холодный лак впивался в кожу. — Ты забрала его, — сказала я. Без эмоций. — Он был помехой. Слабостью. Я просто… очистила твой путь, дочь моя. — Ты ошибаешься, — мой голос был тихим. — Он не был слабостью. Он был последним щитом между мной и тем, что ты так хочешь во мне разбудить. Она откинулась на спинку кресла, сложив пальцы домиком. В ее глазах горел тот самый фанатичный, голодный интерес. — И? Щит пал. Что же осталось? Я выпрямилась. Я смотрела на нее, и в моем взгляде не было ни страха, ни ненависти. — Остался Легион, мама. Ты так хотела, чтобы я приняла нашу кровь? Чтобы я думала, как ты? Чтобы я видела мир твоими глазами? Что ж, твое желание исполнено. Я смотрю на тебя сейчас, и я не вижу матери. Я вижу… систему. Угрозу. Объект, который требует нейтрализации. Ее улыбка не дрогнула, но в глубине глаз что-то мелькнуло. Не тревога. Нет. Одобрение. Дикое, извращенное одобрение. — Наконец-то, — прошептала она. — Наконец-то ты говоришь как настоящая Гейтс. — Я не Гейтс, — поправила я ее. Ледышки в моем голосе звенели. — Гейтс — это просто фамилия. Я — Агата. И я не буду твоим солдатом. Я буду твоим преемником. Или твоим палачом. Решай сама. Но игра в дочки-матери окончена. Ты объявила войну. Я принимаю вызов. Но знай, я буду играть по твоим правилам. Я буду использовать твои методы. И я буду бить тебя тем, что ты считаешь своей силой. Я повернулась и пошла к выходу. Я ждала, что она остановит меня. Что-то скажет. Но она просто молчала. Я чувствовала ее взгляд у себя в спине. Взгляд хищницы, которая увидела, как ее детеныш впервые оскалил клыки. Я вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. Я посмотрела на свое запястье. Лавандовый цветок исчез. Стерся. Смылся. Но на его месте не было пустоты. Была кожа. Моя кожа. Холодная, бледная, готовая принять новые шрамы. Или нанести их. Она думала, что, забрав Ксавьера, сломает меня. Что я побегу к ней на коленях, умоляя вернуть мне кусочек тепла. Но она не понимала. Забрав его, она забрала последнее, что связывало меня с солнцем. И теперь я была свободна. Свободна стать ночью. Стать тьмой. Стать той самой бездной, в которую она когда-то столкнула меня. Внутри, в ледяной пустоте, где раньше билось испуганное сердце, теперь пульсировала одна-единственная, ясная и четкая мысль: Верни его. Ценой чего угодно. А если не получится… отомсти. Сотри с лица земли все, что она любит. Как она сделала с тобой.

***

Возвращение в комнату было возвращением на поле боя после первого выстрела. Воздух все еще был пропитан его духом, но теперь он был призраком, мобилизующей силой, а не источником боли. Боль я отрезала. Отсекла, как хирург отсекает гангренозную конечность. Осталась только чистая, обжигающая пустота. Мои пальцы сами потянулись к его вещам. Не к тем, что пахли им — к его запаху я прикоснуться не смела. Я открыла ящик с инструментами. Там лежали острые, холодные предметы — резцы, стамески, ножи для обработки дерева. Я взяла в руки самый маленький, с тонким, как игла, лезвием. Он был идеально отточен. Ксавьер всегда следил за заточкой. Я подошла к своему чемодану, все еще стоявшему в углу. Я расстегнула его. Там, под стопкой аккуратно сложенных блузок, лежало оно. Платье. То самое, нежно-голубое, в котором я когда-то, в другой жизни, собиралась пригласить Тайлера на танец. Оно пахло домом. Духами, которые мама покупала мне на шестнадцатилетие. Оно пахло той Агатой. Я вытащила его. Ткань была мягкой, податливой в моих руках. Я расстелила его на полу, как саван. Потом взяла нож. И начала резать. Лезвие входило в ткань с тихим, удовлетворяющим шелестом. Это не был акт вандализма. Это был ритуал. Каждый разрез был обетом. Каждый клочок отлетающего шелка — отречением. Я отрекаюсь от надежды. Я отрекаюсь от невинности. Я отрекаюсь от тебя, та, прежняя. Я резала методично, безжалостно, пока на полу не осталась груда бесформенных лоскутов. Голубое платье было мертво. Оно больше не могло меня сдерживать. Не могло напоминать. Я собрала лоскуты, подошла к раковине и подожгла их. Пламя было живым, горячим, единственной теплой вещью в этой ледяной комнате. Оно пожирало прошлое, и его отблеск плясал в черных глазницах моего портрета. Я смотрела, как горит моя юность, и чувствовала, как во мне затвердевает последний мягкий уголок. Что я знала? Я знала, что Мэрилин Гейтс — фанатик. Ее слабость — ее вера в наше «предназначение». Ее сила — ее абсолютная, безжалостная решимость. Я знала, что ее цель — я. Сломленная и послушная. Или сильная и признавшая ее правоту. Значит, мне нужно было играть на этом. Стать тем, чего она хочет, но направленным против нее самой. План начал вырисовываться в моей голове, холодный и ясный, как схема. Он был уродливым. Он требовал жертв. Он требовал, чтобы я стала монстром. Мысль об этом больше не пугала. Она была... удобной. Как хорошо сидящая кожаная перчатка. Раздался стук в дверь. Не грубый, как утром. Вежливый. Я не ответила. Дверь открылась. В проеме стояла Уэнсдей Аддамс. Ее черные глаза, обычно невыразительные, на мгновение задержались на мне, потом на разрубленном платье. Я видела, как ее мозг, этот совершенный компьютер, обрабатывал данные. Уничтожение личных вещей. Отсутствие слез. Пустота во взгляде. — Торпа перевели в изолятор в Северном крыле, — сказала она без предисловий. — Официально — до выяснения обстоятельств. Неофициально... его там сломают. Ее слова должны были вызвать ураган. Они вызвали лишь легкую рябь на поверхности моего ледяного озера. — Я знаю, — сказала я. Мой голос был ровным. Она вошла в комнату, закрыв за собой дверь. — Твоя мать... — Моя мать сделала то, что умеет лучше всего. Устранила угрозу. Продемонстрировала власть. Уэнсдей замерла. Я видела, как в ее глазах щелкают шестеренки. Она искала в моем тоне фальшь, истерику, притворство. И не находила. — Каков твой план, Агата? — ее голос был тише обычного. Я повернулась к ней. Я смотрела на нее не как на подругу, не как на союзника. Я смотрела на нее как на ресурс. На инструмент. — У тебя есть доступ к архивам. Мне нужны планы Северного крыла. Система вентиляции. Расписание охраны. Слепые зоны камер. Она не моргнула. — Освобождение Торпа силой маловероятно. Вероятность успеха — менее трех процентов. — Я не собираюсь его освобождать, — сказала я. Я подошла к столу и взяла тот самый маленький, острый нож. Я повертела его в пальцах, и свет от лампы скользнул по лезвию. — Я собираюсь сделать так, чтобы его выпустили. Чтобы моя мать сама приказала его отпустить. Уэнсдей смотрела на меня с тем же холодным, аналитическим интересом, с каким я сейчас смотрела на нее. — Каким образом? Я положила нож на стол. Звук был тихим, но зловещим. — Она верит в силу. В демонстрацию превосходства. Значит, я должна продемонстрировать ей, что я сильнее. Что ее методы — детские игры по сравнению с тем, на что способна я. Она ударила меня по сердцу. Я ударю ее по ее делу. По ее «предназначению». Я посмотрела на Уэнсдей, и впервые за этот разговор что-то живое шевельнулось в ледяной пустоте моих глаз. — Она называет Тайлера чудовищем. Монстром. Что, если я докажу ей, что настоящее чудовище... это я? Что ее собственная дочь — это самое страшное и совершенное орудие, которое когда-либо рождалось в нашем проклятом роду? И что это орудие направлено на нее? Я улыбнулась. Это была не та улыбка, что была у меня раньше. Это было обнажение клыков. — Она хочет палача? Она его получит. Но этого палача не интересует баланс миров. Его интересует только одна вещь... Месть. Уэнсдей молчала несколько секунд. Потом ее губы тронуло почти неуловимое движение. Не улыбка. — Интересно, — произнесла она наконец. — Ты предлагаешь не сражаться с системой. Ты предлагаешь стать раковой опухолью внутри нее. Такая тактика... имеет право на существование. Она повернулась к выходу. — Я принесу тебе чертежи. И... кое-что еще. Из семейного архива Аддамс. Наши предки тоже знали толк в ядах. Не только физических. Она вышла, оставив меня наедине с моей тьмой и с острым, холодным лезвием на столе. Я подошла к нему и снова взяла в руки. Металл был прохладным. Успокаивающим. Я провела пальцами по лезвию. Капля крови, алая и живая, выступила на подушечке пальца. Я наблюдала за ней, за ее идеальной, дрожащей формой. Я поднесла палец к губам. Вкус железа, соли и чего-то неизвестного, горького. Вкус решения. Вкус силы. Мое отражение в темном окне было призрачным. Я не видела черт — лишь бледное пятно лица и два темных провала на месте глаз. Я была тенью. Я стала ею. Не нужно больше притворяться. Не нужно носить маску нормальности поверх трещин, раздирающих душу. Маска и душа слились воедино, образовав нечто новое. Холодный, отполированный обсидиан. Я подошла к его стеллажу с красками. Тюбики стояли ровными рядами, как боеприпасы. Раньше я видела в них лишь цвет, эмоцию, жизнь. Теперь я видела потенциал. Умбра — для теней, для скрытых уголков. Киноварь — не для страсти, а для предупреждения, для крови. Оксид хрома — ядовито-зеленый, цвет тихого, неспешного разложения. Я взяла тюбик белил. Не для света. Для бледности. Для мертвенности. Я села на пол, прислонившись спиной к его кровати, и стала ждать. Я не думала о Ксавьере в камере. Мысль о нем была как раскаленный уголек — прикасаться к ней было больно. Вместо этого я представила его как абстракцию. Цель. Переменную в уравнении, которое мне предстояло решить. Так было проще. Так не было больно. Боль была роскошью, которую я не могла себе позволить. Часы пробили полночь. Звук колокола был низким, вибрирующим, будто доносился из-под земли. Он отозвался во мне не эхом страха, а щелчком — как взвод курка. В дверь постучали. Три четких, отрывистых удара. Наш условный сигнал. Я встала и открыла. Уэнсдей стояла на пороге, держа в руках сверток из грубой темной ткани и папку с пожелтевшими бумагами. Ее глаза блестели в полумраке, как у ночной хищницы. — Северное крыло, — сказала она, входя и раскладывая бумаги на полу. — Построено в 1823 году. Вентиляционная система — лабиринт. Камеры наблюдения сосредоточены в коридорах. Здесь, здесь и здесь — слепые зоны. — Ее тонкий палец указывал на чертежи. Уэнсдей молча наблюдала за мной. Я видела, как ее мозг оценивает все риски, все переменные. — Твой план? — наконец спросила она. — Она ударила меня, продемонстрировав свою власть над тем, что я люблю. Я ударю в ответ, продемонстрировав свою власть над тем, что она считает своим инструментом. — Тайлер, — без интонации произнесла Уэнсдей. — Тайлер, — подтвердила я. — Она считает его угрозой. Объектом для «очищения». Я же... я покажу ей, что он — просто глина. А я — скульптор. Я не буду его пытать. Я не буду его ломать. Я обращу его. Сделаю своим. Использую методы, о которых она только читала в пыльных дневниках. Я повернулась к Уэнсдей. В груди что-то сжалось, но это не была боль. Это была решимость, твердая и острая, как алмаз. — Она забрала у меня молчаливого художника. Я заберу у нее... ее монстра. И когда он будет смотреть на нее моими глазами... вот тогда она поймет, что проиграла. Уэнсдей медленно кивнула. В ее взгляде читалось не одобрение и не осуждение. Чистый, незамутненный интерес к эксперименту. — Это рискованно. Тайлер нестабилен. Его сила… — ...станет моим рычагом, — закончила я за нее. — Страх — это инструмент. Боль — это инструмент. Я не буду их причинять. Я буду их... направлять. Перенаправлять. Я взяла нож. Грубый и изощренный. Как я сама. — Мне нужен доступ к нему. Одному. Без свидетелей. Кафе не подойдёт. Уэнсдей вздохнула. Единственный раз, когда я слышала от нее этот звук — признак крайней степени концентрации. — Это можно устроить. Послезавтра. Кабинет музыкальной терапии. Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась. — Агата, — ее голос прозвучал необычно тихо. — То, что ты задумала... это оставит шрам. Не на нем. На тебе. Я посмотрела на свое отражение в окне. На призрака с бледным лицом и пустыми глазами. — Уэнсдей, — сказала я, и мой голос был тихим и безжалостным, как шепот самой ночи. — Я уже и есть один большой, кровоточащий шрам.

***

Ночь была не для сна. Я представляла Тайлера. Не того улыбчивого бармена, чей образ вызывал теперь лишь горькую тошноту. Я представляла его в пещере. Его глаза, полные животного ужаса. Его сломленное тело. Его... унижение. Раньше эта картина заставляла меня содрогаться. Теперь я изучала ее, как хирург изучает рентгеновский снимок. Я искала точки напряжения. Трещины. Мэрилин действовала как молот. Грубо, прямолинейно. Она била по самой очевидной точке — по его физической оболочке. Но боль... боль была лишь ключом. Он отпирал дверь. Но войти в него, перестроить то, что было за дверью... для этого нужна была не сила, а искусство. Тонкость. Я встала и подошла к раковине. Я тренировала взгляд. Я думала о пустоте. О том, что ни гнев, ни жалость, ни страх не должны достигать поверхности. Только принятие. Холодное, безоценочное принятие. Как у врача. Как у палача, для которого казнь — это просто работа. Я представляла, как этот взгляд будет воздействовать на Тайлера. Он будет ждать ненависти. Презрения. Страха. Он получит... ничего. Абсолютную пустоту. И эта пустота будет страшнее любого крика. Она заставит его самого заполнить ее своим ужасом, своим отчаянием. Он начнет проецировать на меня все свои самые темные ожидания. И в этот момент... в этот момент он станет податливым. Утро пришло безрадостным, серым светом. Уэнсдей ждала меня у входа в заброшенное западное крыло. Она молча вручила мне ключ — тяжелый, старинный, с причудливой резьбой. — Кабинет в конце коридора. Если что-то пойдет не так... — ...ничего не пойдет не так, — закончила я ее фразу. Мой голос звучал ровно, без колебаний. — Потому что я не позволю. Она кивнула, и в ее глазах я прочла не пожелание удачи, а нечто иное. Любопытство. Предвкушение данных, которые она получит в результате этого эксперимента. Я прошла по пустынному коридору. Мои шаги отдавались гулким эхом, но внутри меня была тишина. Абсолютная тишина перед выстрелом. Я вставила ключ в замок. Скрипнули ржавые петли. Он сидел на единственном стуле в центре пустой комнаты. Его руки были скованы наручниками, пристегнутыми к металлическому кольцу в полу. Он поднял голову, и я увидела в его глазах знакомую смесь страха и вызова. Он ожидал Мэрилин. Ожидал боли. Увидев меня, он замер. Его брови поползли вверх в немом вопросе. — Агата? Я закрыла дверь. Я не подошла к нему сразу. Я позволила тишине сделать свою работу. Я стояла у двери, моя тень падала на него, длинная и искаженная. — Что... что ты здесь делаешь? — его голос дрогнул. Он был сбит с толку. Это было хорошее начало. — Я думал, мы на одной стороне. Я медленно пересекла комнату. Мои движения были плавными, экономичными. Я остановилась в паре шагов от него, не вторгаясь в его личное пространство, но и не создавая дистанции. Я смотрела на него. Не на его лицо. Сквозь него. Как будто изучала интересный, но безжизненный объект. — Твоя мать прислала тебя? — в его голосе послышалась горькая издевка, призванная скрыть страх. — Чтобы закончить то, что начала? Я не ответила. Я обошла его, медленно, по кругу. Мой взгляд скользнул по его сведенным плечам, по напряженной спине, по пальцам, бессильно сжатым в кулаки. Я искала... слабое место. Не физическое. Эмоциональное. — Говори же что-нибудь! — он дернулся, и цепи звякнули. Я остановилась перед ним. Мой взгляд наконец встретился с его взглядом. Я позволила ему заглянуть в ту пустоту, что была во мне. Я не пыталась казаться злой. Я не пыталась казаться сильной. Я была... ничем. Отражающей поверхностью. И я увидела, как его уверенность начала трещать по швам. Его зрачки расширились. Он ждал угроз, обвинений, морализаторства. Он получил... лед. — Она сломала тебя, да? — прошептал он, и в его голосе прозвучала почти что жалость. — Превратила в такую же, как она. Я наклонилась. Совсем немного. Достаточно, чтобы он почувствовал мое дыхание на своей коже. Оно было холодным. — Она ничего во мне не превращала, Тайлер, — мой голос был тихим, почти ласковым, но в нем не было тепла. — Она лишь... сняла крышку. И показала мне, что я всегда была вот этим. — Я сделала легкий жест рукой, очерчивая в воздухе и его, и себя, и всю эту комнату. — Мы оба. Мы — чудовища. Просто твое чудовище живет снаружи. А мое... — Я коснулась пальцем своего виска. — ...здесь. Он сглотнул. Его глаза метались, пытаясь найти в моем взгляде хоть крупицу знакомой Агаты. И не находя. — Я не... я не чудовище, — выдавил он, но в его словах не было уверенности. Была мольба. К самому себе. Ко мне. — Нет? — я выпрямилась. — А что же ты чувствовал, когда она прикасалась к тебе железом? Ярость? Страх? Или... облегчение? Наконец-то кто-то показал тебе твое истинное лицо? Наконец-то ты получил то, чего заслуживаешь? Я била не по его телу. Я била по его самоощущению. По той хрупкой конструкции, которую он выстроил, чтобы называть себя человеком. — Молчи! — он рванулся, и цепи впились ему в запястья. По коже поползли багровые полосы. Я наблюдала за этим с тем же холодным интересом, с каким он, должно быть, наблюдал за пузырьками молока в кофейной пенке в своей прошлой жизни. — Она думает, что может контролировать тебя через боль, — сказала я, возвращаясь к своему неторопливому кругу. — Это примитивно. Боль — это шум. Он заглушает все остальное. А чтобы контролировать... нужно тихое место. Где слышен только один голос. Я остановилась за его спиной. Он напрягся, ожидая удара. — Мой голос, — прошептала я ему в самое ухо. И затем я сделала то, чего он никак не мог ожидать. Я коснулась его плеча. Всего одним пальцем. Легко, почти невесомо. Как художник, намечающий первый штрих на чистом холсте. Он вздрогнул всем телом, как от удара током. Не от боли. От шока. От несоответствия ожиданий и реальности. — Что... что ты делаешь? — его голос сорвался на шепот. — Я предлагаю тебе сделку, Тайлер, — мой голос был ровным и спокойным. — Она хочет тебя сломать. Я предлагаю тебе... переродиться. Стать сильнее. Стать тем, кого она будет бояться. Не Хайд. Не человек. Нечто третье. И она... она будет первой, на ком ты опробуешь свою новую силу. Я чувствовала, как под моим пальцем дрожит его мускулатура. Борьба. В нем шла борьба. Страх перед неизвестным против ненависти к Мэрилин. Отчаяние против последних остатков гордости. Я убрала палец. Я снова вышла из его поля зрения, оставив его наедине с хаосом, который я посеяла. — Подумай, Тайлер. Ты можешь остаться ее жертвой. Игрушкой, которую она будет ломать снова и снова. Или... — я сделала паузу у самой двери, — ...ты можешь стать моим оружием. И мы с тобой заставим ее платить за каждую секунду, что ты провел в той пещере. За каждую слезу. За каждый крик. Я не ждала ответа. Я открыла дверь и вышла, оставив его в одиночестве с цепями, с болью и с семенем, которое я только что посадила в самую глубину его разума. Дверь закрылась. Я прислонилась спиной к холодной стене коридора. Внутри все дрожало. Не от страха. От адреналина. От осознания того, что я только что сделала. Я не причинила ему физической боли. Я совершила нечто более страшное. Я предложила ему сделку с дьяволом. И дьяволом была я.

***

«Ты можешь стать моим оружием». Боже. Я действительно это сказала. Я сказала это спокойно, почти ласково, как будто предлагала чашку чая. Я превратила его боль, его унижение, его растерзанную психику в... в товар. В валюту для сделки. Меня снова захлестнула волна тошноты. Я схватилась за край раковины, судорожно глотая воздух. Это было отвратительно. Бесчеловечно. Я выпрямилась, все еще держась за раковину, и встретила свой взгляд в зеркале. — Ты должна была просто ударить его, — прошептала я своему отражению. — Кричать. Плакать. Требовать ответов. Как нормальный человек. Но я уже не была нормальным человеком. Нормальные люди не горят холодным огнем. Я села на пол, скрестив ноги, и закрыла глаза. Я начала анализировать сеанс, как Уэнсдей анализировала бы данные. Факт: он испуган. Но не мной. Тем, что я не соответствовала его ожиданиям. Факт: он ненавидит Мэрилин. Это ключевой рычаг. Факт: он сбит с толку. Его картина мира треснула. В трещину можно залить новую реальность. Но что я хочу залить? Какую реальность? Я не хотела, чтобы он стал моим рабом. Рабом можно командовать, но ему нельзя доверять. Рано или поздно оковы ослабнут. Мне нужно не послушание. Мне нужно... соучастие. Партнерство в отмщении. Чтобы его ненависть к моей матери стала сильнее его страха передо мной. Чтобы он видел во мне не нового надзирателя, а единственного союзника в этом аду. Для этого мне нужно было стать для него зеркалом. Зеркалом, в котором он увидит не жалкую жертву, а грозного мстителя. Но чтобы он увидел это, мне нужно было сначала увидеть это в себе. Я встала и подошла к тому месту, где сжигала платье. Пахло пеплом. Я опустилась на колени и провела рукой по полу. Мельчайшие частицы угля прилипли к пальцам. Пепел. Все, что осталось от мягкости. От нежности. От любви. Любовь. Смешное слово. Оно привело меня в ту пещеру. Оно же сделало меня уязвимой для этой боли. Любви больше не было. Была только ярость. И холод. Я поднялась, отряхнула руки. Мне нужно было идти дальше. Один сеанс не перековает душу. Мне нужен был план. Я создала хаос. Теперь мне предстояло стать его спасением. Это была самая отвратительная часть. Мне предстояло сыграть роль избавительницы. Ту, что протягивает руку в кромешной тьме. Но рука эта будет вести не к свету, а в еще более глубокую тьму. Мою тьму. Я подошла к окну. Ночь была беззвездной, небо затянуто сплошной черной тканью. Где-то там сидел он. И сейчас в его голове, как червь, точило семя, которое я посеяла. Идея, что у него есть выбор. Что он может не быть жертвой. А где-то в изоляторе, был Ксавьер. Мысль о нем была как удар тупым ножом в уже онемевшую плоть. Глухая, далекая боль. Я не позволяла себе думать о нем подробно. Не позволяла представлять его лицо. Он был абстракцией. Конечной целью. Призом, который я должна была выиграть в этой ужасной игре.