Взрослая жизнь

— А кого это ты, Дуня, ведёшь? — окликнула её уже третья по счёту бабулька на нашем пути к моей новой квартире. Как и две предыдущие, она сидела на лавке под забором подворья. Дуня Павловна остановилась. Мы — тоже. — Здрасьте, Матвеевна. Прислали к нам в школу новую учителку. Вот везу вещи на квартиру к Федчихе. — А… — очередная старушечья рука прикладывалась козырьком ко лбу. Нас разглядывали долго и бесцеремонно. Потом следовал вопрос: — Дак, а кто ж учителка? — А вот, в белой футболке и штанах. А это её родители, — охотно объясняла Дуня Павловна. — А я ж смотрю — Дуня, а ведет кого, ну не разберу никак! Чтобы внучка приехала, дак она у тебя поменьше будет. — Да, моя ещё школьница. Это у Лиды дочери, а у сына тоже сын. Уже пошёл учиться. В институт! И уже на машине приезжал, сам сдал на права. А внучка младшая, Леночка, говорит: «И я, бабушка, буду на машине ездить!» Я как схвачусь за голову! Да как же по городу сама за рулём! Там же машин — море! - Ну сколько можно?! — тихонько возмутилась я. — Мы так и до ночи не придем на эту квартиру. — Для села это нормально, — ответил папа. — Здесь все всех знают, и всем до всех есть дело. — А я здесь при чём? — Ну как… Тебе здесь жить. По этой дороге каждый день ходить на работу. — А они что, всё время сидят на лавочках? — Ну, не всё время, но когда новая учительница будет идти, такого зрелища не пропустят. Интересно же… — Что в этом интересного? — Ну-у-у — он хмыкнул. — Во что одета, как идёт, расспросить… — О чем расспросить? — Обо всём. Где была, что видела, - папа пожал плечами. — Кто родители, где живут… Привыкай, это село. — А если я не хочу с ними разговаривать? — кивнула я в сторону беседующих Матвеевны и поварихи, облокотившейся о руль велосипеда. — Это плохо, неуважение. Пойдёт по селу молва о новой учительнице, как о нехорошем человеке. Разве тебе такое надо? — Бред какой-то! Мама молча выслушала наш диалог и добавила: — Папа все правильно говорит. Ты бы не возмущалась, а слушала, что нужно делать. Тебе здесь жить, одной среди чужих людей. Вдруг чего, — она перекрестилась, - у кого помощи просить? Мы с папой далеко. — Ну вот почему ты думаешь только о плохом? И вообще, я уже не ребёнок и буду сама решать, что и как мне делать! Я шагнула к нашей провожатой. Тронула её за плечо: — Извините, а можно уже пойти? У родителей автобус скоро. — Ой! — всполошилась та. — Идёмте. Всё, Матвеевна, надо бежать.

***

— А вот и пришли, - сказала Дуня Павловна, подводя велосипед к железным воротам, окрашенным голубой краской. На каждой их створке были нарисовано по белой птице с длиннющей изогнутой шее. — Нравится? — спросила повариха, заметив мой интерес. — Лебеди. У меня на воротах ещё красивее. Вполовину больше этих. Я прыснула. — Мария! — одёрнула меня мама и, повернув голову к поварихе, сказала сладким голосом: — Оригинально. — Да, — кивнула та и принялась стучать кулаком в калитку: — Люба! Люба! Со двора донёсся басовитый лай. — Вот это голосище, — покачал головой папа. — У кого? — спросила я. Мне было одновременно и смешно, и грустно. — У обеих, — он усмехнулся. — Надеюсь, псина на цепи, — озабоченно произнесла мама. — Зато ни один злодей не залезет. — Действительно, — я указала рукой на ворота, — лебедей испугается. — Мария! — сказала мама и хихикнула. Калитка открылась. К нам шагнул высокий, худой и жилистый дядька в грязной тельняшке и тёмных мешковатых брюках. На голове у него была кепка, из-под которой торчали серые космы. Его лицо, изрезанное морщинами, покрывал бронзовый загар, а выцветшие голубые глаза глядели настороженно. — Чего грохочете? — спросил хрипло. — Здоровьица, Игнат! Вон, квартирантку вам с Любой привела, — рука Дуни Павловны указала на нас. — Наша новая учительница, а это её родители. - А-а-а, — протянул он, оглядывая нас внимательно. - Ну тогда проходите. — Ану, подмогните, — повариха принялась снимать нашу поклажу с велосипеда, прислонённого к воротам. Мама с папой бросились на помощь. — Вы там это, лебедей не поцарапайте, — подступил к ним Игнат. — Да кому они нужны, лебеди твои! — повариха забрала велосипед. — Нужны-не нужны. Красоту-то зачем портить, — он согнулся почти пополам, принялся разглядывать рисунок. Даже что-то поскрёб чёрным узловатым пальцем. — У-у-у, говноед. Шо ты там выискиваешь? Люба где? — обратилась к нему повариха. — Корову доит, — даже не обернулся. — Ну вы идите, а я с ним ещё погутарю, — подтолкнула она нас ко входу во двор. Мы оказались на узкой бетонной дорожке. По правую руку от неё тянулась кирпичная стена дома. По левую, - огороженный со всех сторон хозяйственный двор. От дорожки его отделяла ржавая металлическая сетка. В его центре высилась большая куча навоза. Возле неё и на ней толклись куры, с заметным трудом вытаскивая толстые чёрные лапы из масляно блестящей жижи. Огромная серая псина захлёбывалась злым лаем, натягивая цепь. Чуть поодаль от неё стояла корова и ела траву из большого ящика, прибитого к деревянной стене сарая. Она мотала хвостом из стороны в сторону, охлёстывая круглые бока. Над её головой висело тёмное облачко мошки. Из черноты раскрытых дверей хлева доносилось похрюкивание и повизгивание. — Мне здесь не нравится, — тихонько пожаловалась я маме. — Ты ведь сама хотела сюда, — прошептала она сердито. — Ничего я не хотела. Просто это было единственное село в нашей области. Это ты говорила, чтобы поближе. Мама грохнула чемодан о бетон. — Ну конечно! Я виновата! Папа повернулся к нам. — Девочки, все устали. Вот сейчас поселимся... — Да ты посмотри на этот ужас! — мама развела руки . — Средневековье какое-то! А вонь какая! Папа шагнул к узенькой лавочке, стоявшей возле большой, сплошь окна веранды. Снял рюкзак: — Присаживайтесь. Подождём всех. Сидя между родителями, я на мгновение ощутила себя маленькой и счастливой. А если ещё и глаза закрыть… — А мне нравится, как пахнет сельский воздух, — шумно вдохнул и выдохнул папа. — Аж в нос шибает. Это же надо так опуститься — навоз возле дома, - возмутилась мама. Из хлева вышла высокая и крупная женщина, одетая в простенькое платье. На голове — жёлтый платок. В руке у неё было большое ведро, над которым стояла шапка белой пены. На ногах, конечно же, тапки. Собака мигом перестала гавкать и, повизгивая, бросилась к ней, молотя хвостом. — Что это ты тут разошёлся? Брешешь и брешешь, —она шагнула к будке. — Сейчас дам тебе молочка, - наклонилась возле собачьей миски. Показались крепкие тёмно-коричневые икры. Мне стало неловко: она ведь нас не видит, из-за ветвей, низко нависших над нашими головами, а мы смотрим на неё, как зрители в кинозале. "Может быть, было бы правильным встать и подойти к сетке поздороваться? И где вообще эта повариха?" - Я покрутила головой. Возле колодца, оказывается, был ещё один "лебедь". Чёрный, сделанный из огроменной, наверное от какого-то трактора покрышки. "Комнатные тапки и лебеди. Вот это ты, Машка, попала." В глазах защипало. Пришлось их закрыть. Уши моментально наполнились непривычными для меня звуками: плотно жужжали мухи, сокотали куры, лаяли собаки, перекрикивались петухи, мекала коза, гоготали гуси. «Как же я хочу домой! Если бы мама сказала сейчас: «Ну всё! Увидели, хватит. Поехали обратно!». Но ведь не скажет, " — я открыла глаза. Оказывается, мои родители уже разговаривают с хозяйкой. Пришлось идти к ним. Тётя Люба, как она попросила себя называть, была очень миловидной. Руки правда у неё были совсем не женские: большие, с широкими ладонями, приплюснутыми пальцами, в которые въелась чернота. Они неустанно теребили передник. Меня поразили её глаза: тёмно-синие, с сизоватым белком. Молодые-молодые. Чёрные, густые брови, тонкий нос… Как она вообще живёт со своим мужем? Он такой несимпатичный: жёлтые, почти коричневые зубы, седые лохмы... — Машенька, а сколько тебе лет? — оказывается, хозяйка обращалась ко мне. — Двадцать два весной было. — Наш Серёжа тоже весенний. В мае двадцать четыре стукнуло. Младшенький наш. Ещё дочка есть. Оксанке тридцать, замужем уже, двое деток. А ты? — Нет, не замужем, — добавила я в ответ как можно больше холодной нейтральности. Терпеть не могу такие вопросы. При этом чувствую себя неловко и виновато. — Машенька у нас домашняя девочка, — мама приобняла меня за талию и приглашающе улыбнулась мне. — У неё красный диплом. Она олимпиадница! — А наш не захотел учиться, — тётя Люба махнула рукой. — Оксанку-то мы выучили на бухгалтера. Его тоже думали куда-нибудь пристроить, даже договорились с техникумом. Свинью для этого откормили. Игнат, процеди молоко! — обратилась к мужу, который тоже подошёл к нам. — И гостям налей в глечик, пусть попьют парного, — крикнула ему вдогонку. Повернулась к нам, улыбаясь. При этом на лице её проступили очень милые ямочки. — Здоровьица, Фёдоровна, — подошла к нам Дуня Павловна. В руках у неё был небольшой табурет. — И тебе здравия! — Ну что, познакомились? — с кряхтеньем села на него повариха. — Ох, и жара! Ножки мои, ноженьки, — принялась гладить колени. — Как картошка? — Слава богу, ничего. А у тебя? — Да и у нас, бог миловал. Ну так что, познакомились? — обвела нас всех любопытным взглядом. Хозяйкины зубы влажно блеснули на загорелом лице: — Они с нашим Серёжкой почти одногодки. — Вот и будет нашей учительнице компания в клуб. У нас тут каждую субботу дискотека. На выходные молодёжь съезжается и танцы устраивают. — Да, музыка на всё село гремит, — подхватила тётя Люба. — Да, у нас тут хорошо! Ни в какой город не захочешь. Правда ж, у нас тут лучше? — обратилась Дуня Павловна ко мне. Я пожала плечами: — Мух много… — Ну это потому, что вы к нам на хоздвор зашли. У нас с той стороны дома, — хозяйка махнула рукой, — парадный вход. Там у меня три клумбы с лебедями, - она повела руков сторону колодезного "красавца". - А тут их много, потому что скотина, хозяйство. В селе как же без него. — Мы очень любим животных. У нас тоже кошка есть, — поспешила мама с оправданиями. Просто мы… — она бросила взгляд на папу. — Моя жена выросла в городе и ей непривычно всё вокруг. Так много животных и так близко к дому. Я поспешила на помощь: — Просто это противоречит санитарно-гигиеническим нормам. — Да мож оно и так. Вам, городским, виднее. А мы тут, в селе, росли, всю жизнь живем. Привыкли, — хозяйка затеребила фартук ещё сильнее. — Вот есть как есть. Если вам не нравится, — она поджала губы, — уж не обессудьте. — Да ну, Фёдоровна, не выдумывай, — вмешалась повариха. — Все всё нравится, — она бросила на меня колючий взгляд. — Это они ещё у тебя в парадном дворе не были. Как увидят твои цветы, да лебедей, что Игнат из покрышек сделал... — Да, — закивала головой тётя Люба, — он у меня за что ни возьмётся, всё сделает. У нас и сын такой же рукастый! — Вот пойдёмте, сами посмотрите. — Дуня Павловна встала. — Конечно!— мама ринулась к сумках. Я поймала на себе папин укоряющий взгляд. Преодолев желание отвернуться, чтобы он не заметил мои мигом вспыхнувшие щёки, я задрала подбородок и сказала, глядя прямо ему в глаза, такие маленькие и беззащитные за толстыми стёклами очков: — «Все мы гении, но если вы будете судить рыбу по её способности взбираться на дерево, она проживёт всю жизнь, считая себя дурой». Помнишь, ты мне часто это говорил? — закончила я жалко. Папа кивнул и сказал, вздохнув: — В таком случае рыбе не стоит гулять по лесу, — посмотрел на меня, прищурясь. Я улыбнулась - у меня самый лучший и понимающий папа в мире. — А может, я — рыба кистепёрая. Миссия у меня такая — выход на сушу. — Ну тогда... — он развёл руками. — Вот нашли время для словесных игрищ. Мария! Я прошу, держи рот на замке! Неужели ты не видишь, что всем здесь плевать на твою санитарию и гигиену, — зашипела мама сердито, подойдя к нам. — Но мне здесь жить! — Вот именно! Берите сумки.