Взрослая жизнь

«Привет, Наташки! Ну я вас забросаю письмами. Сорри! Но, блин, до чего же меня прёт! Так хочется поговорить о ней, обо мне. Но только кому здесь о таком можно рассказать? Хозяйка моя, тётя Люба, неплохая женщина, но очень недалёкая. Только и разговоров: корова, свиньи, огород, картошка. А предел мечтаний — устроить своего сына Серёженьку в надёжные любящие руки. Передать как эстафетную палочку. Короче, всё это такой отстой! Я вообще не понимаю, как Нина здесь живёт?! Вокруг ведь такая серость и тоска! А она совсем другая! Мы с ней, оказывается, любим одинаковые книги! Кстати, на квартире, где я в Хотине живу, у них нет ни одной! Вообще ни одной книги! Вот уж этим всё сказано! А ведь это внутренний мир! Могу представить сына моих хозяев… Но это я отвлеклась. Хотя нет, я пишу и о них, чтобы показать, какой контраст: Нина — и вот это всё село… А ещё Нина очень любит стихи. Её любимая поэтесса — Вероника Тушнова. Нина у меня спросила, нравится ли мне поэзия. И я сказала, что «да». Хотя я её не люблю и не понимаю. Как будто нарочно слова друг к дружке подставляют и потом хвастаются, у кого лучше получилось. Но, короче. Я соврала ей, что тоже обожаю стихи. И вот я сейчас пишу и думаю: «Какого фига я это сделала? Зачем начинать со лжи?» Я уже представляю, Курьянов, как ты хмыкаешь и спрашиваешь: — А что начинать-то? Да, ты прав, что начинать? Дважды видела человека. Всего лишь два разговора с ним. И да, мы с ней ходили в сельскую библиотеку, она помогла мне туда записаться. И даже взяла книги. И одна из них — сборник стихов Тушновой! Так вот, Нина мне показала свой любимый стих и прочла его по памяти. Как она красиво читает стихи! У неё такой голос, блин, я не могу это описать, но вот даже сейчас у меня мурашки по коже побежали. Короче, вот это стихотворение. Когда она читала, её глаза стали такие мечтательные-мечтательные... Я сейчас вам его напишу. Как вы думаете, о чем оно? «Мне говорят, нету такой любви» Мне говорят: нету такой любви. Мне говорят: как все, так и ты живи! Больно многого хочешь, нету людей таких. Зря ты только морочишь и себя и других! Говорят: зря грустишь, зря не ешь и не спишь, не глупи! Всё равно ведь уступишь, так уж лучше сейчас уступи! …А она есть. Есть. Есть. А она — здесь, здесь, здесь, в сердце моём тёплым живёт птенцом, в жилах моих жгучим течёт свинцом. Это она — светом в моих глазах, это она — солью в моих слезах, зренье, слух мой, грозная сила моя, солнце моё, горы мои, моря! От забвенья — защита, от лжи и неверья — броня… Если её не будет, не будет меня! …А мне говорят: нету такой любви. Мне говорят: как все, так и ты живи! А я никому души не дам потушить. А я и живу, как все когда-нибудь будут жить! Вот, блин, пишу, и слёзы катятся. Ведь какая мощь в строчках! Ну неужели она так любит этого алкоголика Гришку?! Неужели это о любви к нему?! Вот режьте меня, не верю! Но это, конечно, моё субъективное, да к тому же неадекватное мнение. Да, я становлюсь с ней неадекват. Вижу её и хочу петь, вопить от радости, прыгать, дурачиться и всякое-такое... И да, о постели вообще не думаю. Моё чувство такое волшебное, такое возвышенное. Только, чур, не ржать, я серьёзно! Нина для меня такая… неземная! Такая светлая, лучик света в этом тёмном царстве. И мне так хочется написать такое же стихотворение о своих ощущениях, чувствах. И чтобы она прочла и сразу поняла, что это ей, о ней и обо мне. И почему она именно это стихотворение мне прочла? Ведь, согласитесь, это о любви необычной. А как ещё можно назвать такую между женщинами? Только такой, потому что в нашем обществе так не принято. Хотя я абсолютно нормально к этому относилась, а теперь так и вообще кажется, что только женщина может понять женщину. Это связь на таком уровне, какого нет у мужчины. Женская любовь такая нежная, ласковая, понимающая… Она во всём! Я не знаю, как это описать и объяснить. Вот сердце наполняется или душа, не знаю, но внутри, в груди появляется ощущение, что во мне растёт такая щемящая радость, и мне так становится… Ну словно я вся из оголённых проводов, и по мне ток проходит. Помните, как мы у лягушки изучали безусловные рефлексы? Ой, Курьянов, ссори! Ты в таких зверствах не участвовал. Блин! Я такая словесно убогая, такая косноязычная! В голове всё время прокручиваю наши с ней встречи. Придумываю диалоги, в которых я такая обалденная собеседница, и Нина от меня в полном восторге. Но стоит её увидеть, меня клинит! И всё то, что я придумала, кажется таким дурацким! Вот что делать?! Как стать для неё самой интересной?! Я иногда думаю, что она со мной разговаривает, потому что я новенькая, а она завуч, и это просто часть её обязанностей. И тогда так тоскливо становится, и вообще думаю, что я просто отстой…» — Машенька, — голос хозяйки заставил меня прекратить писать. Я захлопнула тетрадку и раскрыла первую попавшуюся под руку книгу, уставилась в текст: «Цикл Кребса — один из метаболических этапов аэробного клеточного дыхания». — А я тебе принесла абрикосок. Смотри, какие красивые. На тарелке — горка большущих, оранжево-красных шариков. — Ого, какие огромные! Это сортовые? — Да! Серёжа прищепил к нашей старой абрикосе. Он у нас такой рукастый, за что не возьмётся, всё сделает. Весь в отца. Я встала: — Садитесь, пожалуйста. - Спасибо. Ох! Присяду, — стул заскрипел под ней. — Не те уже ноги. А работы ну никак не уменьшается, — она вытерла краем передника потное лицо. — Всё же для детей стараемся. Оксанка же хоть и в соседнем селе живёт, но хозяйство не держит, по-городскому живут. Да и пускай: они при должностях. Она — бухгалтер, а муж — глава сельсовета, — сказала тётя Люба с гордостью. — Но всё равно хочется их побаловать домашненьким. Всегда, спасибо им, приезжают. А мы, если свинью заколем, то им и колбаски, и сальца… Я кивала головой, понимая, что практически её не слушаю. В голове вертелись строчки, которые так и просились на бумагу. Если бы написать красивый-прекрасивый стих, чтобы показать Нине, и она бы сказала… — Что? — Я говорю, чего ж абрикосу не ешь? — тётя Люба кивнула на плод в моей руке. — Ой! Заслушалась, вы так интересно рассказываете. — я вонзила зубы в сочную мякоть. — Ох и вкусно! — А то! Серёжа ещё и сливу покалировал. Тока они поздние, где-то к середине сентября поспеют. Я их мариную. Ох и любят их мои хлопцы. Да и зять, Геннадий Михайлович, уважает. У нас на Покров, четырнадцатого октября, храм в селе… — Храм? Это церковь? Тётя Люба рассмеялась: — Нет, это такой праздник большой. В каждом селе есть храмовой праздник. Вот в соседней Власовке, у них на Маковея храм. Всё село готовится - пекут пироги, варят холодец. В церкви служба, все съезжаются. Идут на службу, а потом дома празднуют. Едят, пьют, песни поют. Ох и хорошо! — лицо хозяйки, кажется, аж помолодело во время рассказа. «Какая тоска! Все эти обжираловки, обпиваловки… Могу представить». — А молодые что делают? — Ну так а молодёжь вечером в клуб, на танцы. Вот Серёжа приедет в субботу, то сходите. Пляшут до утра. Бывает, что и без драки не обходится. Парни у нас ух! — её загорелый морщинистый кулак взлетел в воздух, — девчата за них, и они за них горой! К нам ведь много приезжает компаний из других сёл. К нашим девчатам. Да наши хлопцы разве же им отдадут, — она рассмеялась, запрокинув голову. Крестик на чёрной веревочке на шее подпрыгнул. «Интересно, Нина тоже ходила в клуб?» — А вся молодёжь ходит в клуб? — Ну а как по-другому? — изумлённо уставилась на меня хозяйка. — Там же и встречаются, потом женятся. А как же, дело молодое. Пойдешь с Серёжкой, то как раз и учеников своих увидишь. — Я думаю, что это неправильно: ходить на танцы учителю, где его школьники. — А чего нельзя? Вон Нина Михайловна попобегала в клуб. Они с моей Оксанкой одногодки. В одном классе учились. И дружили крепко, пока помладше были. А потом и рассорились. — Почему? Хозяйка улыбнулась: — Ну-у… Нине Геннадий нравился. А он к моей Оксанке. Вот полюбил, и только к ней. А уж подарки дарил, — она всплеснула руками, выдала протяжное «о-о-о», покачиваясь из стороны в сторону, — и помады, и духи, и конфеты, и даже золотую цепочку! — закончила о с триумфом. — Оксанка моя - первая красавица. Говорит... - глаза её затуманились, она шмыгнула носом и даже чуть всхлипнула, — говорит нам с отцом: «Прошу вас отдать вашу дочку в жёны мне. Люблю её — не могу. Мне без неё не жизнь! — тёть Люба опять подозрительно гмыкнула. — Да, вот так и сказал. Мы, конечно… — А почему вы решили, что Нина его любила? — Дак она же за ним попобегала! Ты что, проходу ему не давала. У меня моментально испортилось настроение. — Как это «не давала»? — спросила я через силу, потому что мне было настолько неприятно это заявление тёти Любы «она ему проходу не давала», что захотелось одновременно закрыть уши и глаза, чтобы не слышать и не видеть при этом злобно-радостное и такое мне сейчас противное лицо рассказчицы. Я злым взглядом впилась в хозяйку: мне надо услышать каждое слово! «Ну говори же! Жуёшь эти свои губы, как тряпки!» — Да что там уже рассказывать, — взмах руки, — сколько лет уже минуло. Я уж и не помню толком, как оно было. — Так может, она и не бегала за ним? Нина… — Может, и не бегала, — пожала тётя Люба плечами. — Но в клуб она ещё долго ходила. Оксанка-то моя замуж вышла… Детки. Не до танцулек уже. А Михайловне чего ж и не пойти. — Так она и сейчас туда ходит? — Да не, куда уже, — замахала ладонями тётя Люба — отходила и Михайловна своё. Уже по-добру пора детей иметь, семью, хозяйством заниматься. Жить как люди. — Так а что с ней не так? Чем она от других отличается? — Ну-у-у, я, конечно, не знаю. Сейчас молодёжь по-своему хочет, но только куда это годится, с мужиком, — она чуть подалась ко мне и зашептала, — говорят, что Гришка неразведённый. И так вот при живой жене и ребёнке… — она осуждающе покачала головой, — ходить к нему домой и днем, и вечером. Ночевать. Меня словно ударили в грудь. Так внутри заныло противно: «Ночевать». Тётя Люба стала нестерпимо мерзкой. — Но это ведь говорят! Никто толком не знает. Вот зачем сплетни распускать и наговаривать! Тётя Люба набычилась и сердито глянула на меня: — Что люди мне, то и я. Если они соврали, то и я вру. Только никакая она, эта Нина, не святая. Ладно, пойду я, ещё свиньям надо картоху варить. А ты ешь абрикоски-то. В городе таких не купишь. — Ничего подобного. В городе что хочешь можно купить, — мне хотелось ругаться с ней и доказать, показать, что она не права. Ни в чём! Особенно, в отношении Нины. — Да купить-то можно, да только разве такое, — она кивнула указала подбородком на тарелку. — Пока доедут до города, то и привянут, и подавятся. И чего так все в город прутся? В селе привольно, простор. Всё своё, свежее. Огурчик, помидорчик с земли все соки в себя взяли. Ты его как куснёшь, так он же пахнет, как овощу надо,а городское... — махнула рукой пренебрежительно. — Зато в городе человек чувствует себя свободным! Он одевается так, как ему нравится. И делает то, что считает нужным и правильным, а не его… — я замешкалась, пытаясь обойти слова «сельчане» и «бабульки», готовые вот-вот соскочить с языка, — а не его соседи. — В том-то и беда, — она пожевала нижнюю губу, — отсюда и начинается… — она умолкла, тоже стараясь найти слово, наверное, помягче. Мне вдруг подумалось: «Интересно, а она матерится? Я ни разу не слышала». — Непорядок, чёрт-те знает что творится там у вас в городе. — А жили вы там? — меня разобрала злость. — А зачем мне там жить? Что я там забыла? Там же, прости господи, и в туалет нормально не сходишь. — Почему это? — Так всё же слышно! За стенкой чихнули, а ты здоровья желаешь! А вечером телевизоры бу-бу-бу. Я как-то ездила к сестре своей двоюродной. Она в Киеве живет. Так это ж, прости господи, цыганский табор какой-то! То в трубах как загудит, то ругаются, там гости явились… А ночью, — она всплеснула руками, — я там ни одной ночи глаз не закрыла: поезда едут и тук-тук-тук, в окно машины светят, у соседей танцы, у других ругань… Муравейник. Разве же ты там отдохнёшь? — Ну-у-у… человек ко всему привыкает. Зато в городе ты можешь... — я осеклась. Мне совершенно перехотелось рассказывать ей о музеях, театрах, которые для моей хозяйки сто процентов были заведениями ненужными. Как говорит папа: «Нет более бесполезного занятия, чем пытаться переубедить человека». А тем более такого ограниченного, недалекого, даже глупого… Эпитеты, которыми я мысленно награждала тётю Любу, приносили мне злорадное удовлетворение. — Там, конечно, в городе, больница, какая хочешь. И аппаратуры всякой, — она почмокала, покачивая головой. — Мы с Ильёй ездили, когда он видеть на правый глаз почти перестал. Катаракту у него там сразу обнаружили. Фельдшер наш, дубина: «Это у вас, - говорит, — старческое уже». А какой же Илья старик?! Ему только шестьдесят вот весной будет. Она тяжко вздохнула: — Бегут молодые из села в город, не хотят на земле работать. Тяжело, грязно, да и платят копейки. Забыли, что всё из земли и в землю, — опять вздохнула. — Эх молодёжь! А свою голову разве же прикрутишь. «Всё из земли и в землю», — повторила я тихонечко. Меня поразили слова. Показались такими глубокими, наполненными сакральным смыслом. Я удивлённо глянула на хозяйку. Надо же… Такие истины знает. Или этому нельзя научиться? С этим знанием надо родиться, надо быть частью его? Я — дитя города. Что сакрального есть во мне? Предвкушение: вот она — шикарная тема в беседе с Ниной, захлестнуло волной радости. Кто она? Земля или…? Как она себя ощущает? Кем? Моё хорошее настроение возвратилось: Нина поймёт, что я интересный собеседник, думающий человек, а главное, зрелый. Как она сказала, когда мы шли в библиотеку: "Эх, возвратиться бы мне в свои двадцать с хвостиком". Меня задели эти слова. Я ей докажу, что нельзя всех под одну гребёнку. Я буду о таком разговаривать, что она просто даже слов не сможет найти, а будет только слушать, разинув рот от удивления. Я — не Гришка. А потом мне в голову пришла идея ещё получше. Нина любит стихи. Я буду писать их. Но они будут философские. Глубокие. Доступные для понимания избранным. И когда Тётя Люба ушла, я принялась сочинять свое первое стихотворение. Название придумалось сразу: «Из земли». «Из земли приходим И уходим в землю». Я полюбовалась написанным, и меня обсели сомнения: «А ведь индусы не закапывают умерших. Они их сжигают, отправив плыть. Значит, нужно и воду упомянуть. Тем более, именно она — колыбель человечества». — Колыбель человечества, — пробормотала я, глядя на первую строчку. Жирно её зачеркнув, написала: «Вода — колыбель человечества! Мы вышли с неё и войдём…» Меня очень смущало это «с». Кажется, нужно писать «из»? Но с «из» получается некрасиво. Я снова всё зачеркнула. «Вода и земля — две стихии!» — я уставилась на написанное. Неплохо. «Простор для души и для тела». В одной строчке два раза «для» Это тоже не годится. Я опять зачеркнула всё. Да-а-а, не так-то это просто, оказывается, стихи писать.