Две луны, одно солнце

      Жар спал на четвёртые сутки. Я почти не помнил дней, проведённых в душном мороке лихорадки. Я спал и, вероятно, ел и пил то, что слугам удавалось влить в меня, в том числе и лекарства. Всё это время хозяин неустанно справлялся о моём здоровье, но у меня хватало сил и сознания только по-доброму поприветствовать его. Я не понимал, чем заслужил столь сострадательное отношение с его стороны.       Но в то утро он не зашёл ко мне. Служанка с перекинутым через руку полотенцем поставила на скамеечку возле кровати таз с подогретой водой и кувшин. Я пожелал попробовать умыться самостоятельно, и она, кивнув, отошла к окну, искоса наблюдая за моими неуклюжими стараниями. Когда она отодвинула и подвязала шторы, я увидел комнату, в которой находился, ясно, в мелких деталях, и понял, что чувствую себя гораздо лучше. Комната была недурно отделала деревом, кровать казалась в меру мягкой, одеяло белоснежным, а из окна меня приветствовало солнце. Теперь его лучи, которые рассыпались по крышам и земле так обыденно, будто ничего не случилось, вызывали лишь досаду. На низком столике у изголовья лежала целая и невредимая брошь Люсиль.       За дверью то и дело слышалась возня и тихие детские голоса. Судя по редким взрывам приглушённого хихиканья, подглядывать в замочную скважину было весело.       — Посмотри, какой он красивый, когда не мучается! — громко шептал один из них. — Он похож на грустного заколдованного принца-лягушку.       Второй голос опять зазвенел смехом:       — Лягушку?       — У него такие зелёные глаза! Это верно, что он англичанин?       — Да хоть бы и так. Папенька велел, чтобы ты не докучала ему, — серьёзно ответил второй.       — Я и не стану докучать — просто погляжу одним глазком и всё! Я ведь никогда не видела живых англичан, только Тьенну видел, поэтому ему всё равно, а вот мне нет!       Их щебет напомнил мне о том, что при более благоприятных обстоятельствах мы с Люсиль могли бы так же весело щебетать и создавать общие тайны. Боль вновь разлилась по венам, смочила глаза.       В тот же миг дверь приоткрылась, и ко мне заглянула премиленькая темноволосая девочка лет пяти, вся в рюшах и бантах. Хитро улыбаясь, она бросила мне на кровать цветок мака, вырезанный из красного фетра.       — Благодарю, мадемуазель, — я взял цветок и прижал к груди. — Ну что вы за красавица!       Она мгновенно вспыхнула, зарделась и кинулась прочь, хлопнув дверью. Но я тут же услышал другой голос, уже знакомый мне, низковатый и глубокий.       — А ну летите отсюда, птахи!       Следующим, кто вошёл в комнату, предварительно постучав и дождавшись разрешения, был старший сын Фоссе.       — Доброе утро, месье, — сказал он довольно тепло. — Как вам спалось? И как вы теперь себя чувствуете?       При дневном свете он показался мне ещё моложе, чем когда я увидел его впервые. Его длинные кудри, которым не требовались щипцы, всё так же непокорно выбивались из-под ленты, и он попытался пригладить их, а потом заправил за уши совершенно мальчишеским жестом. Мягких ребячески-пухлых губ коснулась улыбка. При этом в нём чувствовалось что-то сродни дворянской выправке. Даже некоторая резкость в его движениях была будто отточенной, изысканной.       — Мне лучше, месье, и это только благодаря вам, — ответил я. — Господь вознаградит вас за то, что вы сделали для меня.       — Разве что только за это, — он подвинул плетёное кресло к кровати и сел. Его правая рука легла на подлокотник, и я увидел, что его ногти коротко обрезаны вопреки повсеместной городской моде, хотя его одежда полностью ей соответствовала. — Отец уехал на несколько дней, и теперь я целиком и полностью ответственен за вас.       Он говорил на хорошем, чистом книжном французском. Я ответил, что вручаю себя под его ответственность, и замер, ожидая подробных расспросов о моей семье и о том, что привело меня сюда; но, на удивление, их не последовало.       — Скоро вы почувствуете себя ещё лучше, и вам станет совсем скучно. Здесь мало развлечений, а я не знаю, что вы любите. Книги? — предположил он — и попал в центр мишени.       — Да, месье, я очень люблю книги.       — Что же сейчас читают в Англии? Филдинга, Смоллета, Хоггарта? Или развесистые якобы любовные словеса мистера некого Г. Фентона, чьего настоящего имени не принято произносить в приличном обществе? — на последней фамилии он лукаво улыбнулся, и я поддержал его ответной улыбкой, памятуя, сколько шума наделал скандальный роман Клеланда. — У меня не так много английских книг. Шекспир, Дефо. И ещё вот — Томас Грэй.       В другой руке он сжимал тонкую книжицу в кожаном переплёте.       — «Элегия», — сказал я. — Это поразительно, как вы угадали; это одна из моих любимых поэм.       Книги безмерно радовали меня в те времена, когда всё ещё не покатилось в пропасть, и даже сейчас смутный отголосок этой радости зазвучал в душе приятной нотой. Я взял протянутую мне книгу, нагретую теплом его ладони, раскрыл её, но мне всё ещё было трудно сосредоточиться, к тому же печатные буквы были слишком мелкими.       — Это было жестоко с моей стороны, правда? — он забрал у меня книгу. — Вы ещё слишком слабы, месье, я почитаю вам сам. Но учтите, я дурно читаю на английском.       Его чтение и в самом деле отличалось от общепринятых сценических канонов с неестественно сильными нисходящими и восходящими акцентами, и это было хорошо. Стройная мелодика его спокойного голоса в полной мере доносила до меня всю печаль и полноту образов, которые я любил. И его английский был весьма хорош, о чём я сообщил ему, когда он закончил.       — Я бы даже мог подумать, что вы обучались ему в наших краях, — добавил я.       — Я там и обучался, — подтвердил он.       Его слова зародили во мне толику чувства родства к нему.       — Лондон? — спросил я.       — Глазго.       На этом я тактично умолк. Он не спешил делиться со мной, чему учился на земле Шотландии, значит, нечего было и выспрашивать. Тем более я сам был для него кладезем тайн и загадок, правда, столь чахлым, что он предпочитал благородно не касаться остроугольных тем.       — Когда вам станет ещё лучше, мы можем выйти из дома и прогуляться, месье.       Он потёр левое плечо и на мгновение поморщился, будто от боли. Я ощущал потребность сократить дистанцию меж нами хотя бы затем, что его чтение заставило меня на несколько долгих мгновений забыть о моём несчастье, а потому кивнул и тотчас проговорил:       — Я был бы признателен, если бы вы называли меня просто по имени, месье. Люк.       Он улыбнулся.       — Тогда и вы называйте меня по имени.       — Стефан, если я верно запомнил?       По его лицу пробежала лёгкая тень, и он покачал головой:       — Этьен, пожалуйста. Стефаном меня называет отец, это его личные причуды. Греческий напоминает ему церковную латынь, что не удивительно, если вспомнить о kyrie eleison. Матушка всегда звала меня Этьен, так зовут и все прочие. И так мне нравится гораздо больше.       — О, конечно, — сказал я. — Кажется, мы не так далеко ушли друг от друга в годах, мне двадцать три, а вам?       — Какой вы большой, я младше вас на целый год.       Всё ещё находясь под сильным впечатлением от его чтения, я для чего-то рассказал ему про то, как сравнил его с цветком шиповника, когда увидел впервые.       — Шиповник? — на мгновение он задумался, а после прошептал на английском — я тотчас угадал сонет Шекспира: — «Пусть у цветов, где свил гнездо порок, и стебель, и шипы, и листья те же, и так же пурпур лепестков глубок, и тот же венчик, что у розы свежей, они цветут, не радуя сердец, и вянут, отравляя всем дыханье…». Вас увлекает цветоводство? Откуда это на редкость меткое сравнение?       — Я выращивал цветы ещё ребёнком.       — Тогда вы знаете, как это бывает. Вы желаете вырастить розу лучшего сорта, но вдруг получаете шиповник.       — В нём тоже есть своя прелесть.       — Очень может быть. Только всё дело в том, что это дикое растение, изгой, сорняк. Он цветёт не так, пахнет не так. И его надо выкорчевать, если вы хотите сохранить красоту и благородство сада.       Его рассуждения заставили меня замешкаться. Раздумывая над вежливым ответом, я вспомнил об одной вещи, которая была с ним в наши первые минуты знакомства, и осторожно спросил:       — Я видел у вас смычок; вы играете на скрипке?       — Играю.       Теперь я получил ответ на свой негласный вопрос о его укороченных ногтях.       — Тогда я должен просить вас извинить меня. Я не слышал, чтобы вы играли всё это время, и это из-за того, чтобы не потревожить мой сон; но это совершенно напрасно. Вы потеряли несколько дней впустую, а я знаю, что в вашем деле нельзя оставлять занятий.       — В нашем деле — да, — сказал Этьен, и его брови слегка сошлись на переносице. — Но в моём персональном случае это не имеет никакого значения. Вам не о чем беспокоиться, Люк.       — Может быть, вы захотите сыграть для меня? Я люблю книги и музыку практически в равных долях.       — Боюсь, ваши бедные уши этого не выдержат, — усмехнулся он мрачно, но не злобно. — Отец считает вас добрым христианином, но разве добрый христианин попросил бы меня о таком? Если музыку производят грешники, недостойные быть похороненными по всем традициям, то что насчёт слушателей?       — С недавнего времени моя вера мертва, — прошептал я. — Я имею полное право просить вас об этом.       Он долго не сводил с меня внимательного взгляда, и меня охватило чувство, что, глядя в его ставшие тоскливыми глаза, опушенные длинными чёрными — как траурные веера — ресницами, я гляжусь в разбитое зеркало.       — Я сыграю вам, но не сейчас, — наконец пообещал Этьен. — Мой смычок сломан, я как раз пытался починить его той ночью, когда мы с вами встретились. Слышите шаги? Кажется, прибыл доктор, я приведу его сюда.       В обществе доктора, которого я почти не запомнил и который оказался невысок, коренаст, с седоватой рыжиной в густых волосах, я, и без того замкнутый в свою раковину моллюск, не ощущал себя столь же свободно. На моё счастье, он делал своё дело без лишних расспросов: лишь порадовался тому, что мне лучше, и дал несколько рекомендаций. Когда я прикрыл глаза, притворившись, будто засыпаю, он заговорил с Этьеном.       — Ну а вы, молодой месье, не надумали воротиться в Англию?       — Нет, — кратко ответил тот.       — Это очень прискорбно, Этьен, — сказал доктор. — Такая удача может никогда больше не повториться, поверьте мне на слово. Я бы на вашем месте крепко ухватился за неё.       — По-моему, это эфемерное выражение, не имеющее ничего общего с врачебным рационализмом, — проговорил Этьен. — Каждый из нас может находиться только на своём месте. Но с этого места так удобно судить о прочих.       Доктор шумно вздохнул.       — Вы знаете, что я никогда не был равнодушен к вам; я бы и дальше принимал самое тёплое участие в вашей жизни, вы мне почти как сын. Но вы безмерно огорчаете и вашего уважаемого отца, и меня, — пробормотал он, значительно понизив голос.       — Мне очень жаль. Но что же я могу с этим поделать?       — Ах, — судя по звуку отдаляющихся шагов, доктор направился к двери. — Ах, мальчик, откуда в этой светлой голове столько тёмных дыр, сквозь которые стремительно утекает здравомыслие? Это всё новые учения отрицания — nihilismus и им подобные, которые никого не доводят до добра; гуляют по всему свету и заразны не меньше, чем вариола или чума.       Больше я ничего не услышал. Однако, обдумывая слова доктора, пропитанные сожалением, я не считал, что Этьен подвержен каким-то новомодным философиям; из того, что мне удалось увидеть в нём, я сделал вывод, что он скорее бы выдумал свою собственную. Что-то подсказывало мне, что основой ей тоже послужили потери и разочарования, и с этой минуты я стал испытывать зачинающееся чувство близости к нему, как к единственному в моём окружении человеку, который тонул вместе со мной в одной круговерти.