Две луны, одно солнце

      Хозяин всё ещё не возвращался, но дом был чрезвычайно живым и без него. Каждое утро я просыпался от весёлого топота детских ног, звонких голосов, задорных перебранок прислуги и скрипичных этюдов. Да, теперь я часто слышал скрипку Этьена, пусть он пока так ничего и не сыграл лично для меня. Он всё больше упражнялся наверху, в своей комнате, но и короткие тренировочные гаммы и сонаты в его исполнении обретали проникновенную глубину. Я даже успел запомнить кое-какие мелодии и порой, удивляясь самому себе, покачивал головой им в такт.       Как оказалось, в доме была и хозяйка — тихая и спокойная мадам Фоссе, мачеха Этьена и мать его брата и сестры. Я почти не видел её; она зашла ко мне только раз, и этот визит сконфузил нас обоих. Я неловко пробормотал слова благодарности, а она неловко приняла их и выразила надежду, что вскоре я совсем поправлюсь.       Но Этьен заходил ко мне по несколько раз на дню, в перерывах между игрой и хлопотами в лавке, и эти перерывы становились всё длиннее. Мы открывали немало общего и в наших вкусах, и в мировоззрении, пусть и знали друг друга немного и поверхностно. В одно утро он вошёл ко мне не один: рядом, крепко держа его за руку, важно ступала его младшая сестра. Её локоны были убраны диадемой, и она пыталась казаться напыщенной светской дамой, хотя я догадывался, что она большая проказница.       — Мадемуазель Полин извела меня просьбами нанести вам дружественный визит, уважаемый месье, — подражая её игре, проговорил Этьен в церемонной манере. — Как вы понимаете, противостоять этим чарам было невозможно.       — Невозможно и не нужно, — я с улыбкой протянул Полин руку, когда она, удобно устроившись на колене брата, подняла на меня свои искристые детские глаза. — Счастлив видеть вас вновь, мадемуазель.       Она осторожно коснулась маленькими пальчиками моих пальцев.       — Где же ваши кольца, сэр? — трогательно искажённое «сэр» пробудило во мне новую волну позабытых эмоций, тёплых и волнительных. — Разве джентльмены в Англии не носят колец? Но вы можете попросить их у Тьенну, он поделится с вами.       — Только если сэр пообещает вести себя хорошо, — сказал Этьен. — И не скидывать одеяло по десять раз за ночь.       — Ах, как я вас понимаю, — с жаром воскликнула Полин. — Меня вечно бранят за это, но кому захочется спать, как медведю в берлоге, когда в доме так тепло?       — Я с вами совершенно согласен, — кивнул я. — И ваш подарок всё ещё при мне, — достав из-под подушки её цветок, я обмахнулся им и поцеловал его сердцевину.       — Как славно! — Полин захлопала в ладоши. — А у меня есть для вас новый подарок, сейчас я покажу вам его.       К её пышной юбке была пристёгнута сумочка из бархата; она быстро раскрыла её и достала белоснежный платок, свёрнутый наподобие мешочка и перехваченный алой лентой.       — Вы должны развернуть это, сэр.       Я развязал ленту и обнаружил тёплый сахарный крендель.       — Он потрясающе выглядит, мадемуазель, — я действительно был переполнен благодарностью к этому крошечному существу, которое испытывало ко мне искреннюю жалость и симпатию.       — И он очень вкусный, — прибавила Полин. — Я стащила его из кухни, пока кухарка зазевалась, — и тут же спрятала смеющееся личико на плече Этьена.       — Такая лисица, — сказал он с нежностью, которая очень шла его голосу и ему самому.       А я уже не мог сдерживать слёз, наводнивших мои глаза при виде любящих друг друга брата и сестры; я закусил губу, но даже боль не помогала, потому что другая боль, боль души, вновь овладевала мной, как и всегда. Этьен бросил на меня встревоженный взгляд, затем поднял Полин на руки и понёс к выходу.       — Довольно на сегодня, пташка, теперь сэр хочет отдохнуть.       Вернувшись, он запер дверь на задвижку и присел на край кровати, всё так же взволнованно глядя на меня.       — Что с вами, Люк?       Задыхаясь от подступающих к горлу рыданий и более не сдерживаясь и не скрываясь, я поведал ему всю свою историю; я рассказывал о Люсиль, и моё сердце снова и снова разбивалось на части. Этьен слушал внимательно, ни разу не прервав меня. Его взгляд наполнялся болью по мере того, как я продвигался в рассказе, а когда я закончил, тихо пожал мою руку, дрожавшую на одеяле.       — Это ужасно и несправедливо, — прошептал он.       — Сейчас вы скажете мне, что пройдёт день и ещё день, и всё будет хорошо, нужно только подождать…       — Не скажу, — жёсткая линия обозначилась в изгибе его губ. — Но мне очень жаль, что вам пришлось пережить это, Люк.       — В том-то и дело, что я это не пережил.       — Потому вы и говорили, что хотите умереть…       — Да, — сказал я. — Это не было бредом. И поэтому меня так стесняет ваша помощь. Это не то, что я заслуживаю. Но мне также жаль, что вам пришлось это выслушать, Этьен.       — Перестаньте, — он ещё раз пожал мои пальцы своими, горячими и шершавыми на подушечках. — Несмотря ни на что, вы здесь, и остатки моего фатализма подсказывают мне, что это не просто так. Я принесу скрипку, если вы, конечно, не проклинаете меня за тот шум, которым я терзал ваш слух последние дни.       В то утро он впервые сыграл для меня в попытке утешить или же ненадолго отвлечь от боли, и надо сказать, ему это удалось. Сначала я узнал Баха с его волнительным и обманчиво-весёлым «Скерцо», потом Моцарта; но больше всего меня поразила та яркая, идеально сбалансированная экспрессия, которую Этьен вкладывал в свою игру, и его восхитительное единение с инструментом.       — Не могу подобрать слов, — выдохнул я, едва он закончил и поклонился в полушутку. — Это так…       — Понимаю, — улыбнулся он и аккуратно уложил скрипку и смычок в раскрытый футляр. — Все говорят о темпераменте, когда смущаются ругать мастерство, до пика которого мне никогда не добраться. И все вы правы. Если бог чем-то не обделил нас обоих, — он любовно провёл пальцем по грифу, явно обращаясь к скрипке, а затем оттянул ворох белых кружев вместе с воротом сорочки, чтобы показать мне красно-синие следы кровоподтёков на левой стороне шеи, — так это темпераментом. Горяча, правда?       Я рассмеялся; мой смех звучал безрадостно и чужеродно — за несколько месяцев я сам порядком отвык от него.       — Когда вы играете, вы будто светитесь изнутри. Вам очень к лицу это сияние.       — Это не то сияние, которое несёт благодать, — сказал Этьен. — Это не больше, чем глупое сияние луны, которая не умеет светить и может лишь отражать солнечный свет.       В груди защемило. Ведь я сам в точности так же отражал всеобъемлющий свет моей Люсиль.       — Значит, вы починили ваш смычок?       — Нет, это другой. Я стараюсь не трогать его лишний раз. Это подарок моего учителя.       — У кого вы учились? — спросил я.       — У многих. Начинал с книг. Но падре Мартини навсегда останется моим маэстро и единственным из святых отцов, которому я мог бы довериться.       — Джованни Мартини? — на мгновение у меня перехватило дух от того, что Этьен видел этого великого человека, говорил с ним, учился у него, в то время как я был только наслышан о нём.       — Да, — подтвердил Этьен и отвернулся к окну, сжимая пальцы в замок. Его ресницы дрогнули, и эта трогательная дрожь вступила в разительный контраст с его усмешкой. — Тогда я был ещё достаточно восторжен, романтичен, храбр и слабоумен для того, чтобы явиться в его обитель в Болонье.       Я хотел узнать, что было дальше, но в это время в дверь постучали: слуга просил Этьена спуститься в лавку, и он, извинившись, ушёл. Но я недолго оставался один. Перед обедом ко мне заглянула немолодая сердобольная женщина, которую я видел впервые. Она представилась мадам Брюно, помощницей доктора, и пояснила, что сам он отправился к тяжёлому лёгочному больному за много миль отсюда, потому и не смог прийти. Всё время, пока она хлопотала подле меня, она говорила без умолку. Я узнал о погоде на прошлой неделе; о том, что волк утащил телёнка у некого Готье, крестьянина, и теперь он рвёт на себе волосы; о мясном пироге, который она припасла к обеду, и, наконец, о юном месье Анри, сыне доктора, не так давно уехавшем в Лондон.       — Теперь я жду от него письма, — вздохнула она, поправляя моё одеяло и взбивая одну из подушек так рьяно, что воздух меж нами наполнился пухом. — Уж он, верно, не забудет свою бедную тётушку Матильду. Отцу-то он пишет исправно. И у него вовсе не злое сердце, как можно подумать. В последнем письме он расспрашивал своего отца, как идут дела у вашего молодого хозяина, месье Этьена; а уж как они, бывало, не ладили!       Этьен, конечно, не рассказывали мне ни о чём подобном, потому я непонимающе нахмурился. Заметив это, она заговорила в два раза быстрее и воодушевлённее. С её слов, семейство Фоссе всегда состояло в давнем, крепком приятельстве с семейством доктора Обе, а когда Этьен — которому отец всячески старался дать хорошее образование и для которого нанимал лучших учителей, — подрос, то заинтересовался врачеванием. Так как его успехи в учёбе были впечатляющи, и многие из предметов (в том числе латынь и естественная история) давались ему необычайно легко, его отец и доктор задумали отправить его в знаменитую медицинскую школу в Глазго. Оба уже мысленно рисовали ему блестящую карьеру выдающегося хирурга. Но перед этим Этьен прошёл много практических занятий с доктором; тот брал его к больным, учил простым и сложным врачебным манипуляциям и проводил с ним много часов в своём кабинете. Анри, единственный сын доктора, возрастом младше Этьена на пяток лет, неизменно крутился рядом. Было неясно, что не нравилось ему больше: внимание отца к Этьену или то, что сам Этьен не проявляет к нему и толики интереса.       — Дело в том, месье, — растолковала она, — что у нас тут не слишком много юношей с таким умом и воспитанием, как у месье Анри и месье Этьена, вот наш малец и искал себе ровню в дружбе. В том нет его вины, как нет и вины месье Этьена в том, что тот воспринимал месье Анри как дитя. А месье Анри, не добившись желаемого, и в самом деле начал озоровать совершенно по-ребячески. Он проливал чернила на записи месье Этьена, а после делал вид, что не имеет к этому отношения; клал ему на стул булавки, которые таскал у матушки из швейной шкатулки; открывал дверь вперёд прислуги и заявлял, что отца нет дома; как-то прожёг его камзол углём из камина — и всё в таком духе. До поры до времени месье Этьен сносил его выходки из уважения к доктору, но после начал сражаться с ним единственным оружием, доступным ему в чужом доме — своим острым языком, который, вы, должно быть, знаете, может быть совсем змеиным при иных обстоятельствах. О, это были нешуточные баталии! А однажды я заметила, как, выйдя на улицу, месье Этьен схватил месье Анри за грудки и прижал к сараю. Не знаю, о чём они говорили, но месье Анри вернулся в дом взбешённый и назвал месье Этьена безумцем, которого нельзя выпускать к обычным людям. Однако после этого его пыл к проказам поумерился. Месье Анри оставил месье Этьена в покое и стал бегать к усадьбе Бассиньяк на выезде из села, — она махнула пухлой рукой в сторону окна. — Теперь там живут губернаторы замка Тюреннов, а недавно туда же сослали и юного бастарда виконта де Бофора, который был в хорошем родстве с де ля Тюрами. Этот уважаемый виконт растратил всё своё состояние и несколько лет не принимал участия в судьбе своего незаконнорожденного; но перед своей смертью он забрал пятилетнего мальчика в замок, дал ему своё имя и наказал присматривать за ним. Конечно, как только виконт отдал богу душу, следить за мальчишкой перестали. Он рос как сорная трава в этом замке; по мне, так прислуге полагалось больше привилегий. Так вот, наш месье Анри вздумал познакомиться с ним. Никто из истинных де ля Тюров, конечно, не стал бы знаться с месье Анри — пусть он и умный малый, и отец его очень уважаемый человек, но вы знаете, как аристократы любят задирать нос. Бофорский мальчишка был, как я уже говорила, бастард; месье Анри, верно, полагал, что в нём не обнаружится этого чванства. Но и тут у него, бедняги, ничего не заладилось: после какой-то из встреч месье Анри приковылял домой в таком виде, что вспомнить страшно. Все камни главной дороги были отпечатаны на его лице, а оно у него всегда было миленьким и ладным. Не знаю, чем он так досадил бастарду де Бофора, но у того не было нужды сдерживаться, как у месье Этьена; он не был связан путами по рукам и ногам, а потому нашему месье Анри досталось с лихвой.       Мне оставалось только дивиться тому, как ловко и проворно она перескакивала с темы на тему, с человека на человека.       — Месье Этьен, как увидел месье Анри в тот день, перво-наперво объявил: «Сегодня вы выглядите поистине прелестно, месье. Кто тот чародей, которому удалось так преобразить вас?» Наш месье Анри только зубами заскрежетал со злости, а месье Этьен прибавил: «Ужель в этом болоте наконец отыскался человек, которому я готов рукоплескать стоя?».       Я невольно улыбнулся. Мне ярко представился этот бастард виконта де Бофора — эдакий дикий буйвол, поднимающий на могучие рога хилого домашнего телёнка. Но больше я ничего не услышал: вернулся Этьен. Когда мадам Брюно распрощалась и ушла, он усмехнулся.       — Полагаю, теперь вы в подробностях осведомлены о жизни каждого из нашей деревни, Люк?       — Нет, преимущественно о вашей жизни, — ответил я.       — Разумно с её стороны. Это всё-таки дом моего отца.       — Мне не следовало слушать. Но она говорила так бегло, что я едва мог вставить слово. Рассказывала об Анри, сыне доктора…       — Она не забыла приправить его образ львиной долей благородства?       — Думаю, сказала всё как есть. Но, честно говоря, мне сделалось жаль его.       — Отчего же?       — Вам не кажется, что таким гнусным образом он просто хотел привлечь ваше внимание? Вы для него были взрослым, умным; и недостижимым, а он был одинок.       — Вероятно, — сказал Этьен. — Но почему он не мог просто воспользоваться речью? Сказать мне несколько доброжелательных слов посредством рта было не труднее, чем придумывать эти трюки. Даже такое ядовитое чудовище, как я, хорошо относится к одиноким детям; но всегда платит злостью за злость. Я выбираю себе друзей по иным законам и не испытываю симпатии к маленьким троллям под личиной эльфов, будь они хоть трижды несчастны.       — А бастард де Бофора? Вы с ним знакомы, Этьен?       — Нет, я видел его несколько раз издалека, но заранее к нему расположен. Вам и про него рассказали?       Теперь уже рассмеялись мы оба.       — Крепитесь, Люк. Не успеет этот день завершиться ночью, как о вас будет знать каждый подзаборный пёс. С завтрашнего утра все начнут обсуждать вас. Я им наскучил.       Мне хотелось расспросить его о Джованни Мартини и о том, как он очутился в Болонье, но пробудившееся вместе с силами любопытство смущало меня самого. Вместо этого я сказал другое:       — Позвольте мне сделать хоть что-то полезное. Я устал быть властелином этой кровати, пусть она и хороша.       — С чем вы хотели бы совместить это господство? Моего общества вам недостаёт?       — Ваше общество — бальзам на мои раны, — сказал я совершено искренне. — Я ни разу не платил злостью за злость, потому что не выпадало случая, но сейчас мне хочется заплатить добром за добро. Учитель из меня не самый лучший, но, может быть, я сумел бы позаниматься английским с вашими братом и сестрой?       — Уверен, они будут счастливы, — его взгляд озарился тёплой вспышкой. — И вот ещё что. Говори мне «ты», Люк.