Две луны, одно солнце

      Однажды, прогуливаясь по усеянной солнечными бликами площади, я увидел нищенку с корзинкой белых маргариток. Они задорно глядели из-под ресниц лунных лепестков, и посередине каждой луны я видел крошечное солнце. Букетик стоил сущие гроши, но даже если бы я вознамерился купить один или пару, дарить их было некому. Да и Люсиль больше любила живые, несорванные цветы.       А ночью я вдруг увидел их во сне: и корзинку, и маргаритки, только вместо нищенки была Люсиль, милая, свежая, не тронутая старением и тленом самых разрушительных мыслей, которые роились в головах миллионов людей, не похожих на неё. С нежной гипнотической улыбкой дриады она протянула мне два букетика. Счастливый, я взял их и, недолго думая, вручил Этьену и Леону. Потом залаяла Изольда, совсем близко, отчего-то прямо у меня над головой. Это было единственным, что не пригрезилось мне. Она действительно лаяла, заслышав чьи-то шаги на лестнице.       Я встряхнулся, разгоняя сонливость, приподнялся на локте и прислушался: шли не к нам, а мимо. Скорее всего, наверх. Мне было радостно оттого, что я увидел Люсиль, и печально, потому что этому сну не суждено было сбыться.       — Куш! — шепнул я Изольде, но Этьен уже открыл глаза. Тогда я спросил у него:       — К чему снятся цветы? Ты не знаешь? Что это означает?       — А почему это должно что-то означать? — зевнул Леон у меня под боком и тут же снова уткнулся в подушку.       — Потому что нынче такое модно. Толкование снов и прочий вздор, — пояснил Этьен.       — Правда? — оживился тот, располагаясь локтями на моём животе. — Расскажи, Тьенну. Я частенько вижу всякое.       Он не желал упускать ни единого упоминания о моде.       — О, только не начинай! Говорю же — вздор. Хорошо, кратко; сны — не что иное, как деятельность мозга. Люк любит цветы, и они ему снятся, потому что сведения об этом есть в его голове. Всё.       — О господь, какой ты! — возмутился Леон и швырнул в Этьена своей подушкой. Он поймал её и расположил поверх своей.       — Исчерпывающе. Нижайше благодарю, месье, — вздохнул я.       — Всё для вас, милейший.       Вероятно, Этьен был прав, и мне не стоило придавать особого значения сновидениям. Потому я и не стал рассказывать сон полностью. Но как же хотелось верить в то, что моя Люсиль забрела ко мне из иномирья, чтобы взглянуть на меня и на тех, с кем я делил кров и судьбу. С трудом высвободившись из-под Леона, который, несмотря на внешнюю тонкокостность, был довольно тяжёл, я встал, раскрыл ставни, с удовольствием вдохнул утреннего воздуха, по-доброму прохладного. Грусть растворялась в лучах света, которые тотчас потянулись через всю комнату, как золотые нити. Я одёрнул ночную сорочку, взял с подоконника толстый том и двинулся к соседней комнате, чтобы умыться. Проголодавшаяся за ночь Изольда кинулась к выходу первей меня. Было рано; контора Грина открывалась в восемь, но я мог успеть почитать перед службой.       — Люк опять сбегает от нас к книгам, едва проснувшись, — проговорил Этьен с мягкой сонной укоризной.       — Грин сказал, что если я изучу Свод Законов, он будет выплачивать мне надбавку к жалованью.       Я улыбнулся им, щурясь от того, что отросшие за пару месяцев волосы беспрестанно лезли в глаза, и притворил за собой дверь. Какое-то время оттуда доносились восклицания: Леон устроил бой за подушку, которую сам же бросил в Этьена. Возгласы и смех сменились влажным, мелодичным, любовным звучанием поцелуев.       Я не помнил, в какой момент нашего пребывания в Париже перестал терзаться ревностью, окончательно и безболезненно приняв то, что происходило между нами, что связывало нас, да и не хотел вспоминать. Отныне моя жизнь держалась на крепких сваях, и было глупо расшатывать их ненужными тревогами и обидами. К тому же мой темперамент был совсем иным. Если их французская страсть — полярная, но одинаково бурная — кипела в них практически постоянно, то моя, английская, походила на дремлющий вулкан, порой взрывающийся огненными искрами. С самого детства я гораздо больше любил созерцать жизнь и красоту, нежели принимать в них активное участие. В Портсмуте, в родительском поместье мне нравилось наблюдать за тем, как садовник подрезает кусты и формирует клумбы. И теперь мне живо представлялось, как бесстыдно неприкрытый, вечно голодный до любовных касаний Леон, раскинувшись на нашей смятой постели, жмурится и дрожит от восторга под руками и губами Этьена. Не было сомнений, что в своей любви они зашли далеко и уже переступили черту, у опасного края которой стоял я сам. За которой один мужчина обладал другим, не ограничиваясь самыми откровенными ласками.       То, что они иной раз менялись ролями, тоже было очевидно, особенно когда Этьен морщился, присаживаясь на скамью.       — Ну и медведь же вы, ваше сиятельство, — заметил я в один из таких дней, как только мы с Леоном столкнулись в кухонной комнатушке у вёдер. — Уж он-то наверняка лелеет вас, как фарфоровую куклу.       Леон густо покраснел, но тут же вздёрнул подбородок и буркнул:       — Как же! — и мгновенно взорвался смехом: — Я выносливый.       Я умылся, глотнул вина и раскрыл книгу. Закладкой мне служила тоненькая «Элегия» Грея, которую я взял с собой из дома Фоссе, попросив Этьена подписать её для меня. Я помнил, как он — в последний раз — сел за домашний письменный стол, прикрыл титульный лист локтем и, бросая на меня из-под приспущенных ресниц взгляды, полные тёмного лукавства, принялся писать.       — Можно взглянуть?       Он покачал головой, сложил страницу наполовину и запечатал сургучом.       — Прочтёшь, когда я умру.       Только он один мог сказать это с улыбкой.       — Полно! Я могу умереть раньше тебя.       — Значит, не прочтёшь. Во всяком случае там нет ничего, что ты бы не знал обо мне.       — Тогда почему…       — Должна же между нами быть хоть какая-то тайна, пусть и искусственная? — Этьен рассмеялся; я завороженно смотрел, как он, возложив длинные ноги на соседний стул, покачивает спинку мыском сапога. Очень ритмично, под стать ходикам на стене, отмеряющим нам время.       И тогда, невидяще глядя в Свод Законов, я признался самому себе: это было хорошее время.       Одним воскресным днём, когда совсем потеплело, Этьен приготовился воплотить в жизнь свой дерзкий план — начать играть на бульварах. Леон, конечно, взялся сопровождать его, как и я — мне было некуда деваться. Найти место на виду, где Этьена могли увидеть и услышать, и в то же время достаточно отдалённое от чужой творческой самодеятельности, было нелегко. Даже парижские нищие злостно соперничали меж собой за право находиться тут или там.       В раздумьях мы остановились напротив цыганского балаганчика. Небольшой сборный подмосток был небрежно декорирован цветными тканями и медными колокольцами. Наше соседство немедленно заинтересовало кое-кого из цыган — двое, молодые мужчина и женщина, отделились от остальных и подошли ближе, не отрывая долгих блестящих взглядов от Этьена и его скрипки. Леон тотчас выступил вперёд с видом суровым и задиристым, но цыгане не обращали на него никакого внимания. Мужчина улыбнулся и звонко щёлкнул пальцами; а когда Этьен перестал возиться с футляром и ответил на его взгляд, бойко проговорил на итальянском:       — Si davvero tu, Teno? Un vero parigino!       Этьен рассмеялся так живо и тепло, что даже Леон, недоумевая, вернулся ко мне.       — Oh mio Dio, vecchio Lallo! E tu sei ancora lo stesso zingaro! E la senorina Bianca è sempre la stessa bellezza.       Цыганка, к кому были обращены последние слова, качнула чернокудрой головкой и засмеялась тоже. Цыган и Этьен тем временем крепко обнялись.       — Это синьор Анджелу, — стремительно разворачиваясь к нам, разрумянившийся от эмоций, сказал он. — И его сестра, синьорина Бьянка. Мы познакомились по дороге в Болонью.       Он любезно представил и нас, а я подумал, что это и есть те самые цыгане, которые помогали ему обучаться игре на скрипке. Теперь, когда волнение улеглось, можно было как следует разглядеть обоих. Цыган по имени Анджелу — в простой сорочке, но добротном, шёлковом алом жилете — уступал Этьену в росте, а лицом был куда смуглее его, кудрями — темнее. Густые волосы Бьянки были собраны в толстую косу, уложенную на затылке; несколько задорных завитков спадали на изящную шею. Красный плащ и пышные юбки оборачивали её стан ярким коконом, тонкую талию охватывал корсаж из кожи. Её юное цветение отозвалась в моём сердце; Бьянка, как и Люсиль, походила на полураспустившийся бутон.       — Вот это встреча! — продолжил Анджелу уже по-французски. Его выговор был неверным, быстрая речь — нестройной, но это только придавало ему особого диковатого шарма. — Был ли ты в Болонье, у этого падре-музыканта?       — Был, — ответил Этьен и тут же кратко пересказал ему историю своего сладкого, горького путешествия.       Пока они разговаривали, я думал о том, что здесь, в Париже, и впрямь оказалось легко затеряться. И столь же велик был шанс встретить тех, кого вовсе не ожидал увидеть. Это было и хорошо, и плохо. Такие мысли поселили во мне смутную тревогу, но я призвал себя не поддаваться смятению.       — Ну и ну! — воскликнул Анджелу, выслушав. — Ты как огонь, Тено: ярко живёшь!       Этьен ничего не сказал, но я прочёл ответ в его глазах, в его душе, если угодно. Огонь быстро гаснет, и всё, что остаётся от его былого сияния — только земля и тлеющие угли. В голове моей тотчас вспыхнули строки Грея, и я мысленно прочёл их с интонациями Этьена: «Прохожий, помолись над этою могилой; он в ней нашел приют от всех земных тревог». Я не мог позволить этим думам вновь одолеть себя; вместо этого я стал размышлять о том, что Анджелу посчастливилось знать того Этьена, которого не суждено было узнать мне: полнокровного, не растерявшего добрых надежд и мечтаний.       — А что же падре? Ругал тебя или хвалил? — спросил Анджелу.       — Всё больше учил.       — Так покажи! Покажи! — и когда Этьен наиграл одну из сонат Моцарта, всплеснул руками: — È diavolo buono! Я говорил тебе: будешь трудиться, кое-чего добьёшься.       Едва ли Этьен захотел бы довольствоваться малым, но Анджелу не стал развивать тему, а переключился на новую:       — Ты где-нибудь служишь?       — Да, у аптекаря, недалеко отсюда.       — Аптекарь? Брось! Что за необходимость служить у аптекаря за гроши? Пойдём к нам, Тено. Мы бываем тут, и не проходит недели, чтобы нас не позвали играть для театров или в ресторанах. Пойдём!       — Иди, — Леон, никогда не отказывающийся от хлеба и зрелищ, подтолкнул Этьена в спину. — Мы останемся, посмотрим на тебя. Да, Люк?       Мы втроём обменялись улыбками. Анджелу крикнул что-то на своём языке, и цыгане, не занятые в представлении, тотчас увлекли Этьена в свою шумную толпу, осыпали весёлыми гортанными приветствиями и затейливо обвязали гриф его скрипки яркими лентами.       В тот вечер наш заветный мешочек в сундуке пополнился монетами, а в ухе Этьена вызывающе заблестела медная серьга, вспыхивающая на солнце, как пламя — памятный подарок от цыган.       — Для чего она тебе? — спросил я, осторожно трогая её пальцем. — Что это означает?       — В сущности, ничего весёлого, — ответил Этьен. — Сиротство. В моём случае это только шутовство. Артистический грим, не более, — он перевёл дыхание и принялся рассказывать об Анджелу, которого называл «Лалло»: родом он был из оседлых цыган синти с острова Корфу, из обширной вотчины; но из числа вольных молодых людей, едва ли способных долго усидеть на месте. Может быть, именно потому в своё время два путешественника, говорящих на разных языках, поняли друг друга с полуслова?       — Ты теперь уйдёшь от аптекаря и будешь играть с ними? — Леон, недовольно молчавший последнюю часть пути, поскольку мы заставляли его читать все вывески и театральные афиши, тоже присоединился к разговору.       Этьен нахмурился.       — Нет… не знаю.       — Но ведь этот цыган звал тебя. Все замирали, когда ты играл. Разве ты не этого хотел? Заниматься любимым делом, да ещё и получать за это деньги? А теперь ты можешь осуществить это до того, как мы приедем в Болонью.       Я украдкой улыбнулся. Выговор Леона выправлялся с каждым днём. Когда он особо тщательно следил за ним, то вполне походил на парижанина с острыми нотами сельской пикантности в речи. К тому же его звонкий юношеский тенор приобретал глубину, обрастал благородной хрипотцой, медленно, но верно переходя в породистый — по всей видимости, фамильный — баритон.       Колебание во взгляде Этьена усилилось. Я не мог знать его мыслей, но догадывался, что унаследованная по крови практичность его отца вступала в спор с мятежной стороной его собственной натуры. Оставаться на надёжном месте при скромном жалованье или вновь с головой уйти в неизвестность — вот что занимало его думы. Однако выбор был сделан за него: всё решил случай, невесёлый, но указавший точное направление стоявшему на распутье.       К ночи его стало так лихорадить, что мы с Леоном не на шутку перепугались. Его зубы стучали о край стакана, когда он пил подогретое вино, а глаза нездорово, тревожно блестели.       — Я говорил, говорил тебе, чтобы ты не снимал плаща, когда играешь, — прежде я никогда не слышал столь отчаянного гнева в голосе Леона. — Я тебе говорил! Воздух ещё холодный, даже если стоять под самым солнцем.       — О, не д-драматизируй, — Этьен дрогнул плечами, силясь улыбнуться. — З-завтра я буду в порядке, мне только нужно немного поспать. Постелю себе там, — он махнул ладонью в сторону кухоньки. — Если я не услышу колоколов, разбудите меня сами.       — Не может быть и речи о том, чтобы ты вышел на службу! — воскликнул я. — Тебе нужен доктор; мы пригласим доктора.       Но от наших настояний привести доктора Этьен отбивался с неотступным упорством юного дуэлянта.       — Не нужно никакого доктора, я сам кое-что в этом понимаю. Нет ни единого повода для беспокойства.       Глядя в его в момент осунувшееся, пылающее опасным жаром лицо, я сильно в этом сомневался. Несмотря на его желание спать в кухонной каморке, мы с Леоном постелили ему у камина; Изольда, будто почуявшая недоброе, легла у него в ногах. Когда Этьен задремал, я тихо проговорил:       — Надо взять денег из сундука и назавтра позвать доктора.       Леон кивнул и кинулся отпирать сундук, но проржавевший ключ так гнусно скрипел, что Этьен поднял голову с подушки и тотчас уронил обратно.       — Только не оттуда, — сказал он. — Слышите?       — Не волнуйся, Тьенну, — Леон присел возле него, отвёл влажные волосы с его лба с неистовой, неуклюжей нежностью. — Я верну их туда, и даже больше, — и тут же выпрямился, пробежался по комнате, схватил со стула плащ.       У порога он сверкнул на меня глазами, осторожно притворил за собой дверь, чтобы не потревожить сна Этьена, — и пропал на добрую треть ночи.       Я мерил шагами комнату в тягучей полудрёме, беспокоясь об обоих сразу, пока Этьен не закашлялся. Я сжал его пальцы, потрогал лоб — к счастью, он уже не пылал, как прежде, хотя всё ещё был горяч.       — Друг мой Гильденстерн, — прошептал Этьен, не поднимая век, но безошибочно определяя меня по касанию.       Я не дал ему говорить, приподнял его затылок и поднёс к губам стакан:       — Выпей.       Он повиновался, сделал пару глотков и опустил голову на подушку, глядя на меня большими тёмными глазами, ставшими по-особому выразительными из-за болезни.       — Это очень смешно, что я не хотел бы умереть сейчас, Люк? — и попытался рассмеяться: — Не смотри на меня так. Но в этом есть какая-то ужасная ирония. До того, как мы встретились, я никогда не скрывался от холода и ветра, стоял зимой у раскрытого окна, не надевал тёплого плаща. Надо ли говорить, что всякая хворь старательно обходила меня стороной, будто проклятого, пока я стремился к ней?       Я припомнил, что в нашу первую встречу он действительно был одет не по погоде, но никогда прежде не задумывался, почему.       — Как ты думаешь, что будет там, в Болонье? — спросил Этьен, как переживающий последние часы спрашивает у священника, попадёт ли он в обитель божью.       — Там всё будет хорошо, — ответил я то, что не помыслил бы ответить раньше; но теперь я знал, что именно так всё и будет.       — Ты полагаешь? Второй шанс… Я не верю в него так, как верил в первый: дважды в одну реку не войти. Но пока мы в пути, я могу представлять, что солнце взойдёт и для меня.       Я очень хорошо понимал, о чём он говорит. Строить планы на берегу — что за наипрекраснейшее занятие! Это напоминало мне сладость предвкушения празднества, подготовку к нему. В помыслах оно грезилось куда веселее, глубже и возвышеннее, чем оказывалось наяву. И тем сильнее было разочарование, тем острее боль.       — Чего ты боишься больше всего, Люк?       Его новый вопрос застал меня врасплох, поскольку ещё совсем недавно я считал, что разучился бояться, что всё самое страшное в моей жизни уже произошло, но его болезнь подняла во мне сокрушительную волну прежнего страха. Я боялся вновь потерять тех, к кому прикипел сердцем, и ненароком стиснул его пальцы до хруста.       Этьен усмехнулся. Как и раньше, он чудесно понимал меня без слов.       — Очень глупо, — сказал он. — Все когда-то умрут, не так ли? Что до меня, то больше всего на свете я боюсь потерять рассудок. Я слышал, что иногда это так и начинается: с затяжной меланхолии, и человек сам не замечает, как впадает в помешательство, а порой и в совершенно звериное неистовство. Я всегда чувствовал в себе что-то такое. Сейчас мне кажется, что мой рассудок покоится только на любви к вам и к музыке. Ну хорошо, хорошо, — наконец сжалился он. — Не буду об этом. Скажи, кто твоя первая любовь? Ты никогда не рассказывал.       — Её звали Розалинда.       — В самом деле? Rosa linda! Значит, в твоих руках был по-настоящему благородный цветок до того, как ты связался со мной? Забавно. Где Леон?       — Спит, — солгал я, чтобы не заражать его своим беспокойством.       — Славно. Ты тоже иди, — он дотянулся до моего лица, погладил скулу, повторил мягче: — Иди, мой печальный Люк. Не то чтобы я стоил твоих страданий. Всё будет хорошо, ты сам это сказал.       Он прикрыл глаза. Его лицо, ещё более бледное при слабом свечном свете, выглядело умиротворённым и расслабленным. Я дождался, пока его хриплое дыхание выровняется, и тихо вышел из комнаты, вслушиваясь в беззвучие на лестнице.       Леон вернулся под утро, потрёпанный, взлохмаченный и во хмелю.       — Доктор придёт к вечеру, я с ним договорился. Как Тьенну? — спросил он шёпотом, прежде чем высыпать на наше с ним одеяло весомую горсть монет.       — По-моему, лучше. Но деньги… откуда?       — Я ведь говорил, что достану больше. Выходит, я всё ещё не разучился играть в карты, — добавил он со смешком, но не слишком весёлым.       Я покачал головой.       — Ты ходишь по лезвию ножа с такими играми.       — Да будет тебе! Как жить, если не ходить по лезвию, не плавать против течения и всё прочее? Разве это жизнь?       — А разве нет?       — Нет, — сказал он и улыбнулся с такой обескураживающей уверенностью, что мне перехотелось спорить.       Но моя благодарность ему требовала выхода, и вместо слов я обнял и поцеловал его. Когда Леон отстранился, он посмотрел на меня пытливо и строго. Наверное, впервые за всё время я увидел в проказливом львёнке, которого едва ли можно было принимать всерьёз, возмужавшего льва.       — Ты любишь меня только потому, что я люблю его, правда, Люк? — спросил он. — И немного потому, что он любит меня.       Снедаемый буйным множеством мыслей, я промолчал.       Наутро Этьену сделалось легче; с каждым днём к его лицу возвращались цвета и оттенки жизни. Меня беспокоил только его кашель, обостряющийся к ночи. О возвращении на службу в аптеку мы уже не заговаривали — слишком много воды утекло; зато цыганский балаганчик был рад принять нового музыканта.