В кого влюблен Тодороки Шото?

Спокойствие – это незаменимое качество любого героя, которому нужно спасти чужую жизнь. Спокойствие и рассудительность должны помогать в тяжелые тягучие времена борьбы героев против злодеев. Способность анализировать, подстраиваться под ситуацию и, в конце концов, выйти победителем. И всегда есть несколько «но». Холодное отношение ко всему не равно спокойствию. Безэмоциональное лицо не говорит о том, что человек сосредоточен и готов действовать безошибочно. Эмоции, что годами томились в душе, однажды вырвутся на свободу мощным потоком неконтролируемой силы, разрывая оболочку на части. Шото Тодороки не был примером спокойствия. Пустое выражение лица, отстраненный блуждающий взгляд и отточенные «правильные» движения, прячут клубок душевных травм, болезненных воспоминаний и загнанного в угол маленького мальчика, которого терзают внутренние бесы, которому суждено быть про-героем. Он не спокойный, но его касания, даже правой рукой, кажутся тёплыми. Бакуго медленно выдыхает, глядя на собственные ладони и ощущая привычную липкую влагу, которую он может использовать как оружие в любой момент. Взгляд отрывается от экрана ноутбука и осторожно косится на парня рядом, сидящего чуть поодаль, глядящего на движущиеся картинки с призреным равнодушием. И присутствие странно успокаивает бушующую душу юного подрывника. – Двумордый, - первым зовёт Бакуго, и кусает кончик языка, когда два разных глаза, взгляд которых он наверняка не раз вспомнит, смотрят почти в недоумении. – зачем ты меня позвал? – Посмотреть фильм. Шото выглядит удивленным, совсем немного, но достаточно, чтобы заметить, прежде чем лицо снова скрывает ледяная маска. – Я спрашиваю о настоящей причине, - раздражение секундой мелькает в голосе, и Кацуки наклоняется в сторону «ледяной двумордой глыбы». Он может выглядеть каким угодно засранцем с опасной причудой, но способность анализировать и замечать детали в окно уходить не собирались. – Настоящей? Недоумение. – Сколько ты уже не спишь? - вопрос в лоб, от которого Тодороки немного отшатывается назад, а взгляд становится всё более отстраненным, более чужим, нежели казался в том ебанном кафе вместе с лёгкой улыбкой, что оставила укол под ребрами. – Двумордый... – Неделю. Может меньше, - Шото больше не смотрит в глаза, куда-то в сторону, словно видит тёмную тень прошлого где-то в углу. – я не считал... - голос дрогнул, словно надломился, когда они встречаются взглядами, и «двумордый» выглядит почти жалко, когда пытается немного улыбнуться для уверенности, чем то сейчас напоминая Мидорию. – Просто бессонница, Бакуго. Если хочешь, то можешь уйти. Кацуки сжимает челюсти, хмурится и мысленно считает до десяти, обдумывая внезапно пришедшее в голову решение. Всё выглядит немного сложно и в то же время значимо в этот момент, когда чувствуешь, как где-то в груди неприятно начинает подвывать подсознание. – Выкладывай. - шлет всё к черту вместе с ебанной установкой «хуй с ним, пускай хоть сдохнет», и видит непонимание на чужом лице. – Что тебя тревожит, половинчатый? – Это не твоё дело, Бакуго. Бесит. – Ты можешь просто уйти и оставить меня. Какого чёрта ты вообще спрашиваешь? Уже не может уйти. Слишком много раз он его зовёт, словно внутренне просит о помощи. И помощь здесь. – Тодороки, - говорит почти беззлобно, ощущая как гортань напрягается от попытки не наорать и замечая, как парень напротив даже дернулся, услышав собственную фамилию вместо привычных обзывательств (кличек). – Ты, тупой задрот, кони двинешь, прежде чем мы сможем нормально сразиться. - палец упирается в грудь Шото, как будто указывая провинившемуся кошаку на грязные проделки. – И если это связано с какими-то твоими сраными травмами, то я, блять, готов тебя выслушать. Ясно? Тишина давит на уши, и Бакуго начинает было злиться сильнее, прежде чем слышит самого Тодороки. – Это даже звучит странно... - бубнит, зарываясь пальцами в разноцветные волосы, сжимая пряди и шумно выдыхая через нос. – Мне снятся кошмары... И я... - губы сжимаются в тонкую линию, и Тодороки явно не верит, что говорит о своем самочувствии этому парню. – Я словно возвращаясь во времена, когда был ребёнком, когда всё граничило с желанием быть обычным, играть с друзьями, например, и страхом, что старик разозлится, ударит мать, а я не смогу... Что стану, как он по итогу... - пальцы касаются виднеющегося шрама вокруг глаза, тут же отдергивая, вспоминая тот самый переломный момент. – Буквально вижу, что на его месте я, который беспощадно убивает психику собственных детей и жены... Моральный урод... Бакуго закусывает щеку, молчит, глядя, как одноклассник буквально расклеивается на глазах. Руки действуют сами по себе, не скрывая любопытство и совершенно бесстыдно врываются в чужое пространство, касаясь щеки, обводя контур темно-красного шрама, пока алые глаза ловили каждую эмоцию в глазах напротив. – Шрам тоже от отца? Тодороки отрицательно качает головой. – От матери, - выдыхает, не противясь касанию и ощущая, как дернулись чужие пальцы. – Она сказала, что ненавидит мою левую сторону. Чайник как раз закипел и... как то так. - Шото поднимает взгляд, глядя прямо на него, немного усмехаясь. – Уродливо выглядит, не так ли? Кацуки качает головой, наклоняется ближе и отодвигает красные пряди мягких волос, уже ничуть не заботясь, что личное пространство Тодороки нарушено на все двести процентов. В груди продолжает сжиматься из-за какого-то странного непонятного чувства, смеси жалости и одновременно злости на все невзгоды, что происходили прямо на глазах парня напротив. Один серый – сторона матери, второй бирюзовый – сторона отца. Пальцы медленно убирают мешающую челку, разглядывая едва уловимые детали так близко. Гетерохромия в лице Тодороки выглядит... красиво. – Бакуго... - голос Шото кажется тише обычного, но достигает ушей подозрительно быстро, заставляя дернуться и заметить положение, в котором они находятся. «Блять.» Взгляд цепляется за сжатые в линию губы, которые медленно расслабляются, а от этого дыхание спирает в лёгких, когда в голове всплывает не такая давняя фантазия. «Ебанный в рот.» – Ты не урод, двумордый... - слышна хрипота, и Кацуки кусает собственный язык, медленно отстраняясь, начиная считать количество пропущенных сердцебиений за эти две минуты. – Твой папаша еблан, но ты далеко не он. - рука неуверенно ложится на колено собеседнику, когда он кусает собственную щеку. – Ты никогда не станешь таким как он – моральным уродом. Уголки губ парня легко содрогаются в полуулыбке, и Шото кивает, переводя взгляд на экран ноутбука, где всё ещё шел какой-то документальный фильм. Бакуго не успевает среагировать, когда двухцветная макушка оказывается на его коленях, словно там ей само и место, и собирается уже возразить... – Надеюсь, ты не против? – Считай это одолжением. Губы нервно дергаются в улыбке, а пальцы скользят между мягких прядей, зачесывая их за ухо и поражаясь контрасту с обеих сторон. Тодороки Шото всё больше похож на кота, немного отстраненного и недоверчивого к чужим касаниям, но отчаянно в них нуждающегося. Тодороки похож на ебучий ком спокойствия в человеческом обличии, когда в голове нет посторонних мыслей о прошлом, и это ощутимо передает это ощущение Кацуки, который готов крыть матом на весь мир от свихнувшегося сознания. – Бакуго... А что делать, после свидания, когда понимаешь, что у человека есть к тебе чувства? В груди неприятно кольнуло, и образ прежнего «двумордого задрота» постепенно начал возвращаться. – В таком случае сможешь смело признаться своему задроту. – А если чувств нет? – Смириться или добиться расположения «принцессы». Голова медленно поворачивается, а два разных глаза смотрят на него с непониманием и смешинкой. – «Принцессой»? Как в той видеоигре о драконах? – Ага. Ответ получается более сухим, прежнее чувство беспокойства отходит на второй план. – Вот как... - тянет задумчиво, поднимаясь и глядя на Кацуки, пока находится совершенно близко, что видно значительные синяки под глазами. – Тогда до завтра? Тонкие, длинные пальцы упираются в футон, пока чужие руки несильно толкают его назад, окутывая, по знакомому тепло, в объятья. Тодороки вздрагивает, напрягается каждой клеточкой тела, а от правой стороны разит холодом. – Что ты творишь, Бакуго? – Пора спать, - отрезает тот, фыркает. – Ты выглядишь жалко, двумордый. Считай это одолжением. - ослабляет хват, ощущая, как его неуверенно обнимают в ответ. – Идиот... Голос обрывается на важной ноте, а дыхание ощутимо равняется в такт с чужим. Ощущения до ебеней странные... и его это пугает. – Только попробуй кому-то сказать об этом... Двумордый задрот...