В кого влюблен Тодороки Шото?

Холодное пространство вокруг вдруг сужается, окутывая его с головы до пят, словно знакомая ладонь замораживает не оболочку, а нервы. Бакуго качает головой во сне, стараясь увильнуть, прижаться к более теплой, горячей стороне и почувствовать сопящее дыхание где-то возле уха, но натыкается на пустоту. Веки тут же распахиваются, а глаза шарят взглядом по непроглядной тьме, царяшей в комнате. – Двумордый? - шепот канул в глухое небытие, растворяясь в черных очертаниях мебели. Парень кривит усмешкой, внутренне сначала напрягаясь, а после постепенно расслабляясь. Тело кажется ватным, тяжелым, словно он был мягкой игрушкой, плотно набитой ватой. Голова... Голова пустовала, лишь изредка отзываясь тупой болью в затылке, коим он ударился буквально только что. – Съебал значит... - поджимает губы, окидывая взглядом дисплей на телефоне и хмыкая от осознания, что сейчас далеко за полночь. Иногда ему кажется, что Тодороки слишком много в его жизни. – Хер с тобой. Горло неприятно саднит, пересыхая, словно самая горячая пустыня, где веками не было воды. Поспал называется. Бакуго выходит за пределы комнаты, вниз, где должна быть уже знакомая кухня. Общежитие по-странному тихое, накрытое пеленой сна, и парень хмыкает, проводя пальцами вдоль собственной скулы. Ухмылка застывает на губах непреднамеренно, когда он видит нахмуренного Тодороки возле кухонной поверхности. Неужели этот придурок решил заделаться поваром? – Бакуго? - разноцветные вглядываются в полумрак, а левая бровь медленно ползет вверх, когда Кацуки выходит с тени и подходит к холодильнику за водой. – Я разбудил тебя шумом? – Нет, - голос незнакомо хрипит, прежде чем рот наполняется холодной водой и тело постепенно млеет от наслаждения. – Вопрос в другом... - он поднимает взгляд и чувствует, как во рту вновь всё пересыхает, добавляя нотки хрипоты: – Какого хера ты здесь делаешь, двумордый? Голый. Бакуго кусает язык, отхлебывая воды с бутылки и ощущает, что начинает раздражаться. В голове проносится миллион картинок, представленных фантазией, и он готов вкрыться прямо сейчас, дабы не думать, как бы эти руки ощущались на собственной коже... Блять, Бакуго, не думать! Зубы тут же сомкнулись, тело напряглось, а тепло медленно расползалось по шее к предательски краснеющим ушам. «Блять.» Они дохера часто виделись в раздевалке, в басейне, иногда пересекались в душе. Кацуки может быть уверен, что тело Тодороки он видел, если не ежедневно, то несколько раз в месяц точно. А сейчас-то что? Бакуго не знал и знать не хотел, почему дышать стало труднее от жара в груди. – А? - выглядит удивленным, сонным, но быстро понимает, что от него хотят. – Я запачкал рубашку, пока готовил, а потом убирал. Тебя смущают парни без верхней одежды? «Двумордый... Чтоб ты под землю провалился!» – Ещё чего! - получается громче, чем должно было получится, и Кацуки снова кусает бедный кончик языка. – Чего я там не видел, полудурок? – Ты смотрел на моё тело? Во рту начинает ощущаться металический привкус, когда Бакуго сдерживает порыв отпрянуть назад от «половинчатого придурка», что внезапно оказывается рядом. Глаза угрожающе сужаются, принимая на себя первый удар взглядом, что отразился от собственных ребер гулом. Голову приходится немного задрать, смотреть снизу вверх, и ему хочется послать всё далеко нахуй от того, что разница в четыре сантиметра оказывается сейчас необычайно важным фрагментом в ситуации. – Ты что творишь? - шипит сквозь зубы, и замечает лёгкую полуулыбку на светлых губах. «Я хочу поцеловать тебя, Кацуки.» – отвечает украдчивый голос Тодороки в собственном подсознании, заставляя тело застыть, а Бакуго подавиться воздухом. Что?... – Ты заслоняешь холодильник, Бакуго. - отвечает уже реальность, и холодная ладонь мимолетно толкает его в плечо, наклоняясь перед открытой дверцей и достав с полочки две упаковки клубничного йогурта. – Будешь? Диафрагма судорожно сжимается, и сердце всё таки пропускает удар. Знать, что происходит и почему внезапно находиться с Тодороки становится ещё и жарко, Бакуго не хочет. Ни сейчас, ни когда-то ещё! И нет, вкрадчивый голос Киришимы сейчас не звучит издевательским тоном в его голове! Кацуки вдыхает через нос и молча хватает протянутый йогурт, направляясь к столешнице и замечая... – Что это? - срывается с губ само собой, а брови изгибаются в неком недопонимании, когда его оттягивают за локоть от приготовленных рисовых шариков. – Эй, двумордый, какого!... Максимально хочется возмутиться, но язык буквально прилипает к нёбу, ведь парень перед ним тщетно пытается прикрыть тенью едва заметный румянец на щеках. – Ты не должен был этого видеть... - шепчет Шото, отводя взгляд и медленно разжимая пальцы, оставив после себя ощущение холода на коже. – Забудь, ладно?... Светлые брови снова дергаются вверх в непонимании. Он рад минутному отвлечению от ярких ощущений бабочек в животе, не менее волнующим взрывную душеньку любопытством. – Половинчатый, мы уже это проходили. - Бакуго смотрит в глаза напротив, замечая, что радужка вокруг его глаз темнее, чем он предполагал. – Прямо говори... - он наклоняется вперед, вглядываясь в лицо напротив, а после оборачиваясь к столу, разглядывая проделанную работу повнимательнее. – Это... Данго? «Сколько эмоций... Пиздец, ледяная глыба, ты меня удивляешь...» – Да... - голос «полумордого задрота» тихий, немного смущенный, когда он подходит ближе, ощутимо выдыхая холодный пар между губ. – Ты говорил, что я отвратительно готовлю тогда, помнишь? - Бакуго напряг извилины, задумался и медленно кивнул. – С того времени я задумался, что стоило бы подучиться... Это вроде как приятно, когда твой партнер радует тебя завтраком в постель... – Завтрак в постель? Парень напряженно сжимает челюсти, когда палец Кацуки останавливается в сантиметре от симпатичного рисового шарика, в который захотелось тыкнуть для уверенности, что оно тебя не съест. Ухмылка на губах меркнет, бабочки в животе дохнут, а реальность внезапно бьёт с размаху по ебалу. С хуяли он вообще всё это почувствовал? – Да, - кивает уже спокойнее, возобладав собственными эмоциями и слегка улыбнувшись. – Данго показались самым легким с того, что можно было найти. Это глупо, да? «Отвратительно, - кусает язык, задумчиво прокручивая шпажку между пальцев. – Отвратительно, что ты готов делать их для Деку, двумордый. - зубы стягивают рисовый шарик, принимаясь жевать, ощущая сладковатый соус, что оставался на губах. – Он не достоин этого...» – Нет, - облизывается, стягивая второй шарик и соглашаясь с тем, что блюдо, приготовленное Тодороки, впервые кажется ему съедобным и даже... – Довольно вкусно, двумордый. – Я рад, что тебе понравилось, Бакуго. И вот опять... Снова он слишком часто зовет его, пускай и по фамилии. В голове начинают всплывать до дури странные картинки со скрытым подтекстом, который он, блять, не хочет понимать. Ведь самое худшее, что может с ним случится это... – Бакуго. - зовёт уже слишком знакомый голос, заставляя оторваться от мнимых фантазий и взглянуть сначала на протянутую чайную ложку, потом на йогурт, о котором он напрочь забыл, а после уже и на «этого красивого двумордого придурка». – Всё нормально? – Всё хорошо, полудурок... - фыркает, перехватывая ложку и выскакивая ближе к ближайшему стулу, нервно отрывая несчастную «крышку». Бакуго смотрит почти незаметно, выглядывает с тени за облизывающим ложку Шото, волей неволей подумывая о возможной шершавости, как у кота, с которым продолжал ассоциироваться одноклассник. Зубы соприкасаются с железной поверхностью ложки, и он щурится от неприятных ощущений после этого, сосредотачиваясь на бушующем переполохе внутри. Сомнений не оставалось... Тодороки Шото пиздецки красивый. Кацуки кусает себя за язык, ощущая, что, даже сам себе, не договаривает всю правду. Красивый. Взгляд скользит по мышцам, изредка выглядывающих из-под незастегнутой рубашки, поднимается выше и зависает на губах. Забавный. В груди разливается уже знакомое тепло, и он опускает взгляд на собственные руки. Комфортный... Не смотря на все, что они раньше не могли поделить, будь это первое место на фестивале или желание показаться лучшим перед людьми. С ним комфортно не только в сражении против злодеев, но и «блять, сука, блять» засыпать. «Он тебе нравится, Бакуго? - осознание бьёт звонкую пощечину, и парень невольно касается щеки, словно только что проснулся от глубокого сна. – Блядство...» – Бакуго, - он снова слышит его слишком рядом, поднимает голову и замечает Тодороки прямо перед ним. – Ты впорядке? – Да. – Точно? – Двумордый... Кусает собственный язык, сдерживая порыв, чтобы отпрянуть, когда теплые пальцы касаются его щеки, что-то оттуда стирая. Глаза Шото кажутся чуть ли не впервые такими «сраный полудурок» красивыми. – Что такое, Бакуго? - касания застывают на чужой щеке, и Тодороки внезапно кажется удивленным. – Прости... Я не хотел нарушать твоё личное пространство... – Заткнись. Уходить слишком опрометчивое решение, но Бакуго плевать, ведь он уверен, что этот «полумордый» не попрётся за ним следом. Это тоже оказалось опрометчивой мыслью, когда его нагнали уже при выходе в коридор, а искры настойчиво начали вспыхивать на ладонях. – Отвали, - дергает руками, направляя раскаленную ладонь в лицо одноклассника, ощущая, как кровь начинает бешено стучать в висках. – Ты всех разбудишь. - руки перехватывают, а его самого насильно вжимают в стену с попыткой удержать на месте. Кацуки просто так сдаваться не намерен, злясь всё больше. Но внезапно всё затихает, словно покрывшись коркой льда. Словно кровь застывает в жилах... То странное спокойствие, что он испытывал рядом с Тодороки. – Какого... - осознание ударяет в голову с новой силой, и герой-подрывник поднимает на парня глаза, уже не злые, но раздраженные. – Ты использовал на мне причуду, полудурок? Так нравится замораживать меня «изнутри», а потом воспламенять? - шипит, замечая, как Шото сначала хмурится, после глядя почти удивленно. – Бакуго, я... Да, это, наверное, можно назвать заморозкой, но... - теплое дыхание отражается от щеки, когда «полумордый ублюдок» наклоняется ближе, чтобы видеть алые, такие же непонимающие, глаза напротив. – Я не использовал на тебе огонь... Кацуки поджимает губы, косит на чужие, невольно и отчаянно, и ненавидит себя за неправильные ощущения внутри. Взрывоопасная причуда не хочет слушаться, и он больше не старается вырваться, надеясь, что Тодороки отпустит сам. – Бакуго... - шепот слышится где-то возле уха, а уже после Кацуки чувствует знакомое дыхание уже на губах. – Что такое... полудурок? – Бакуго, я хочу поцеловать тебя... Он слышит голос Шото слишком близко, слишком реально, и это слишком томяще отдает где-то под ребрами тупой болью. На него слишком много навалилось, и это действительно кажется чем-то «за гранью». Губы Тодороки мягкие и отдают чем-то сливочным, перебиваясь клубникой. Губы Тодороки настырные, жадные и горячие, и Бакуго теряется, поддается, позволяет поцелую затянуться. Губы Тодороки слишком... просто слишком. «Блять... - мозги словно плавятся под напором чужих касаний. – Я был уверен, что он девственник...» С собственных губ срывается хриплый вздох, когда поцелуй завершается на не скромной ноте. Руки тут же размыкаются, отпуская чужую шею, а глаза стыдливо блестят от наваливших на голову ощущений. – А как же Деку?... - вопрос срывается с языка сам по себе, но это важно. – Деку? - Шото смотрит прямо на него, и в груди что-то охает от потемневшей радужки. И тут же разбивается. – Я признаюсь ему завтра... Бабочки в животе начинают дохнуть только ожив. Снова.