В кого влюблен Тодороки Шото?

Усталость накрывает с новой силой, ударяет по вискам и шумит кровью в ушах. Усталость не отходит на задний план, когда костяшки хрустят от удара о чужой подбородок, и продолжает тянуться по пятам, стоит их глазам встретиться. Бакуго желает, чтобы внутри была холодная Антарктида. Он даже не против, чтобы Тодороки снова использовал на нём свою причуду, лишь бы её обладатель сейчас не смотрел на него своими сраными разными глазами, а внутри всё прекратило переворачиваться с ног на голову. «Сколько прошло? Неделя? Две?» Кулак ударяет под дых, и соперник издает тихий хрип, отталкивая и становясь снова в стойку. Кацуки жует внутреннюю сторону щеки, нападает и получает первый за спарринг удар в бок, чувствуя, что кости противно заныли. Уже лучше... Отрезвляет. Они оказываются в ближнем бою, без возможности использовать квирк под зорким взглядом Айзавы, и Бакуго старается сильнее обычного, валит на землю. Как же он устал... Не мог уснуть, когда одна мысль настырно сменяла другую. «Я хочу поцеловать тебя, Бакуго...» - охрипший голос отзывается в голове, и парень рывком припечатывает запястья Шото к земле, удерживая на месте. Тодороки смотрит хмуро, дергает руками, но спустя время взгляд опускает, словно принимает поражение. Под глазами зависли темные тени синяков, подаренных бессоницей, и глядя на это герой-подрывник лишь кусает кончик языка. Появляется желание врезать только из-за появившегося ощущения нежности в груди. «Я признаюсь ему завтра.» И Бакуго всё же ударяет по красивому лицу «двумордого», ощущая болезненных ком где-то в горле. Боль распространяется вниз по груди, прежде чем Шото уворачивается от кулака, задерживая его ладонью, что словно обжигает своим ебучим теплом. Неприятно. Сраный Шото Тодороки. – Достаточно. - голос Айзавы слышен неподалеку, и учитель приковывает взгляды юных героев. Он привычно спокойный, когда щурит глаза, в которые попадают прозрачные капли, и более расслабленно выдыхает, не чувствуя противное жжение. – К Исцеляющей девочке. Оба. Тодороки проводит взглядом, когда Кацуки подавляет в себе мысль о напуганной, пепельного цвета шерсти, собаки породы померанский шпиц, с коим его сравнили когда-то давно. Челюсть крепко сжалась, стоило в голове прозвучать теперь почти незнакомому голосу, а в голове продолжает настойчиво шуметь. Во рту чувствуется сладковатый привкус подступающей к горлу тошноты, и рука стремительно закрывает рот. Стенки горла судорожно сжимаются, но он глотает, ругаясь на слабый желудок, который не получил даже банального завтрака или обеда сегодня. Желание есть пропало, и последняя причина, о которой Бакуго хочет думать, это стресс. «Каччан, ты похож на мою собаку, - детский голос звучит в голове, а собственные губы сжимаются плотнее. – Он породы померанский шпиц. - буквально чувствует, как ботинок давит на бок. – Такая же маленькая, беззащитная псина, что умеет только злостно лаять, если её пнуть... - и его пинают. – Вы очень похожи, Каччан...» Голова предательски начинает болеть сильнее от неприятного воспоминания. Ему было где-то лет пять, и они играли с друзьями, да и в то время причуда особо не слушалась. Смотреть на разбежавшихся в разные стороны «друзей» почему-то неприятно, когда со всей компании Кацуки остается один на один со старшими ребятами. Он прекрасно знает, что те сильнее физически, и впервые выкладывается в преодолимый, в те года, максимум, пытается доказать что-то самому «блять» себе. Тот Кацуки Бакуго хочет быть, как герой номер один – Всемогущий. – Бакуго, ты впорядке? - голос знакомый, давящий на грудь и постепенно возвращающий в мутное сознание, а рука почти привычно тёплая. Неплохо было бы перекусить. «Но чувства голода нет... Это дно, Кацуки.» – Двумордый, отвали, - звучит глухо, почти уверенно, но чужую ладонь скинуть удается, хоть пальцы предупреждающе дрожат. Блять, не перед ним. Он и так здорово облажался перед «этим полумордым ублюдком». – Не до тебя сейчас. Тело немного ведет в сторону от внезапной слабости, а чужая рука всё же тянется к нему, хватает за локоть, держит крепко, но с опаской. Тошнота подступает к горлу поближе, и он, сука, опять глотает, пускай в глазах и плывет. Чувствует практически истощение, до которого доводит сам себя самостоятельно, просто потому что так легче. Потому что ему необходима хорошая встряска, перезагрузка, после полученного опыта, как и любой плохо работающей технике. Полная перезагрузка, как для дохнущего компьютера, обновление серверов и «случайно» стертый жесткий диск. «Мидория, я должен признаться, - Шото в голове звучит до боли неприятно даже воспоминанием. – Ты мне нравишься...» Бакуго не хочет признаваться, что боль была сильнее, нежели когда ломают каждое ребро по отдельности, словно хрупкий стебель. Бакуго не хочет признаваться, что готов брать свои же слова и мысли обратно, когда это происходит в реальности. И, нет, ему не легче, когда Шото подходит в тот же день, наверняка пытается сказать «спасибо», но перебивается максимально холодным «рад, что помог» и «больше нас ничего не связывает, двигай отсюда». Тодороки аккуратен, когда подхватывает почти бессознательное тело на руки, и герой-подрывник успевает лишь что-то грубо промычать в ответ. Не хочется признавать тепло чужого тела приятным и таким желанным в холодные бессонные ночи. «Ты ведь тоже опять не спишь ночами, а, половинчатый? - спрашивает пустоту в голове, когда та послушно рисует образ спящего рядом Шото. - Поговорил бы об этом с Деку... Блять. Как давно мы говорили?» Пора бы признать, а? У Бакуго Кацуки проблемы с агрессией, недоверием к окружающим и заносчивым самолюбием. У Бакуго это защитный механизм, попытка отпугнуть, проверить на прочность, не подпустить слишком близко, чтобы когда предадут больно не было. Бакуго боится привязанности, но снова и снова привязывается, обжигается и опять строит высокие стены вокруг своего песчаного замка, чтобы сраные волны его не смыли. Он не стеклянный и выдержит многое, снисходительно усмехнется, хмыкнет и пошлет всё в пизду, но и не сделан из титана, когда шмыгает носом, чувствительно отзываясь на редкие объятия от Киришимы и говорит то, что действительно чувствует лишь в полумраке чужой комнаты. Это были не те объятия, которых желали бабочки в животе... сраные насекомые, что никак не дохли. Парень морщит нос, закрывает лицо руками и с силой надавливает на собственные веки, пока не чувствует пульсацию и круги перед глазами. Всё ещё тошнит, но уже терпимо, поэтому и на этом спасибо. – Бакуго... - он слышит его рядом, и мутить начинает сильнее от царапающих «крылышек» в животе. Голова начинает болеть, а Кацуки только сейчас замечает воткнутую в руку капельницу. – Почему ты морил себя голодом? Брови медленно ползут вверх. Они встречаются взглядами, и ему хочется коснуться бледной щеки, ещё раз скользнуть пальцами вдоль шрама и ощутить мнимое доверие со стороны Тодороки, когда тот действительно посвящает его во что-то личное. Этого не хватает. Почему он привязался к этому «половинчатому задроту» так быстро? Срань господня, так ещё и продолжает... Кусает язык. – Ебать не должно. - шипит, переводит взгляд на капельницу, дергает рукой и внутренне вздрагивает, как только запястье окольцовывают чужие пальцы, удерживая. – Ты не прих... Перебивают. – Какого хера, блять, Бакуго? - тон серьезный, холодный, но больше поражает нецензурная брань, заставляя толи улыбнуться, толи нахмурится. Несущий матом Тодороки выглядит забавно. – Игнорируешь меня, блокируешь номер, так ещё и решаешь довести себя до истощения... - не сдерживающий себя Тодороки выглядит незнакомо, притягивая взгляд к разноцветным глазам, на которые уже нельзя смотреть по отдельности. – Что с тобой происходит, Бакуго? Некогда забытое чувство плавления, и словно взгляд алых глаз становится менее раздраженным, уже явно без воздействия льда, скорее немного напряженным. «Перестань звать меня, Шото...» – Кацуки, - словно услышав чужие мысли так же зовёт по имени, отчего в груди теплеет слишком стремительно, небезопасно. – Может я и не выгляжу, как хороший человек, но я готов тебя выслушать, если тебе плохо... – Не делай мне одолжений, Тодороки. – Но ты мне сделал, Бакуго. Взгляд отводит, смотрит прямо, куда-то в потолок и хочет забыться в черноте своего шумящего сознания. Как же всё безумно раздражает... В груди сердце «главный сраный предатель» бьется всё чаще. – Мидория тоже волнуется... – Срать я хотел на Деку. - огрызается, как только слышит раздражающее слух имя, и садится резко, сдерживая рваный вдох от боли в висках. – Какого хера ты вообще забыл здесь, а не зажимаешь по углам «своего парня»? – Он натурал, - пальцы слабят хват вокруг запястья, и Кацуки лишь презрительно фыркает. – Касаемо моего присутствия... Ты не отпускал меня. - парень выглядит всё ещё хмурым, и Бакуго чувствует, как уши предательски краснеют. – С чего ты вообще решил, что Мидория будет «моим парнем»? Светлые брови поднимаются повыше, и герой-подрывник почти заинтересовано смотрит на парня рядом. – Он же тебе нравится. – ... Он мой друг, Бакуго. Нет. – Нет?... - он теряет дар речи, прокручивая воспоминание в голове, и смотрит очень внимательно на лицо рядом. Кажется, сейчас они почти сравнялись в росте. – Тогда в чем ты собирался признаться Деку? Ты же сказал ему, что он тебе нравится... Шото склоняет голову на бок, словно непонимающий человеческого языка кот. Лишь после пара разноцветных глаз озарено распахиваются шире, а рука тут же закрывает красивое краснеющее лицо. – Шото... - зовет сам Кацуки, и сердце ухает в пятки, когда тот мямлит что-то невнятное. Эмоции Тодороки невероятны. «Какого хера, двумордый задрот?» Осознание приходит неожиданно, приложив по затылку и спровоцировав взрыв. Это, мать твою, не Шото.