Школа-Пансион

На улице уже было прохладно. Я вдохнул полной грудью, и свежий воздух немного помог прийти в себя. Лёгкий ветер приятно поглаживал лицо. В какой-то момент даже получилось расслабиться, несмотря на желание прокашляться.  Пока я шёл до здания общежития, мыслей в голове вообще не было.  В комнате ожидаемо оказался Эд. Он лежал на кровати и увлечённо играл во что-то на телефоне. Даже не обратил на меня внимания. Бросив сумку на кровать, я схватил полотенце и поспешил в душ. Ощущение грязи по всему телу и особенно во рту накрыло с головой. Быстро раздевшись и бросив одежду на пол, я залез под уже горячие струи. Сначала просто стоял, ощущая как стекает вода, потом взял мочалку и начал с силой тереть руки, стараясь смыть все его прикосновения. Когда кожа начала гореть, я стал тереть лицо, особенно губы. Потом попытался помыть рот, зубы, язык, морщась от горького мыльного вкуса. Перед глазами постоянно стояла картина того кабинета. В какой-то момент я почувствовал, что меня сейчас стошнит, и подбежал к унитазу, едва не поскользнувшись. Меня вырвало тем немногочисленным, что я съел на обед, но спазмы не прекращались, и несколько раз я просто выплевывал горький желудочный сок. Когда всё кончилось, а дыхание восстановилось, я почувствовал, что замёрз от холодной плитки, и сел на дно душевой, обратно под горячую воду. Напряжение внутри было слишком сильным, и я беззвучно заплакал. Стало ужасно себя жаль. Я не мог понять, за что мне всё это. Почему постоянно происходит какое-то лютое дерьмо и именно со мной?! Сначала смерть мамы, переезд к нам отцовской суки, потом эта долбанная школа и ебучий Арсений Сергеевич. Внутри будто что-то оборвалось, и чувство жалости к себе сменилось чувством злости. На маму, которая просто оставила меня одного слишком рано. Конечно, ей-то там, небось, хорошо: никаких забот, лежишь себе на облачках, отдыхаешь. На отца, который будто бы и не переживал вовсе из-за её смерти, на директора, решившего, что он, сука, всесильный и может безнаказанно творить отвратительные вещи.  Ненависть переполняла меня, и я несколько раз с силой ударил кулаком по белой плитке. Костяшки пальцев прострелило болью, и это отрезвило. Я начал постепенно успокаиваться, а злость и ненависть сменяли глухая тоска и невыносимое чувство одиночества. Нет ни одного человека на этой сраной планете, кому было бы до меня дело, кому можно было бы довериться, рассказать о том, что происходит, что я чувствую, попросить, даже если и не помощи, то хотя бы человеческого тепла и поддержки.  От горячей воды стало жарко. Комната наполнилась паром, и стало сложно дышать. Я поднялся, схватившись за бортики, и, сделав воду похолоднее, сполоснулся. Сильно захотелось спать. Голова была очень тяжёлой. Мыслей не осталось.  В этот раз Эд даже на меня посмотрел. Но ничего не сказал, пока я спешно надевал пижамные штаны. Я лёг, закутавшись в одеяло, как в кокон.  — Сначала всегда тяжело. Но постепенно привыкаешь. Я промолчал, выдохнув устало.  — Я тоже думал сбежать отсюда. Был обижен на родичей: мол, избавились от надоедливого ребёнка. Но со временем понял, что и тут можно найти много хорошего. Друзей, например. Или, там, развиваться можно, реализовываться. — Несмотря на моё молчание, Эд аж поднялся на локтях и с бо́льшим энтузиазмом продолжил: — Я вот рисую классно. Тут студия просто шикарная, у них реально крутое оснащение. Я таких приблуд для рисования вообще никогда не видел, — он безуспешно пытался поймать мой взгляд. — Пойми, Тох, главное, соблюдать правила, и всё будет в шоколаде. Ты можешь взять от этого места максимум, а после выпуска спокойно пойти на все четыре стороны с хорошим знаниями и аттестатом, послав их всех на три хуя. Надо просто потерпеть. — Ага, — сил на обсуждение не было.  — Ладно, понял, — он поднял руки. — Просто поверь, что со временем станет легче. Тут реально не тюрьма. Жить можно.  Ага, можно… Он-то переживал, думая, что директор просто сделал мне выговор, и даже не догадывался о том, что было на самом деле. Глаза закрылись сами собой, заснуть получилось мгновенно, а попытка Эда растолкать меня на ужин не увенчалась успехом. 

***

Следующая неделя прошла мимо меня. Если бы не Эд, буквально физически достававший меня из кровати, я бы забил на учёбу и вообще никуда не выходил из комнаты. Есть тоже особо не хотелось, приходилось себя заставлять. Вопреки моим ожиданиям, ситуация с Вероникой Евгеньевной не стала развиваться дальше. Извиняться перед ней мне, к моей огромной радости, не пришлось, а наше взаимодействие свелось к её игнорированию. При этом оценки за письменные работы она не занижала, так что у меня были все шансы получить нормальную оценку по её предмету. Если бы это имело для меня какое-то значение.  В отличие от уроков, тренировки я пропускал, предпочитая лежать на кровати и смотреть в стену. Именно в таком состоянии меня и застал Матвиенко, с какого-то перепуга заявившийся к нам в комнату. — Ты как? — спросил он у моей спины.  Я лишь молча передёрнул плечами, не желая вступать в диалог. Только вот Серёжу это, похоже, не устраивало. Он подошёл ближе, и я почувствовал, как прогибается кровать под его весом.  — Шаст, чё случилось? — Вопрос остался без ответа. — Тренер недоволен твоими прогулами. Говорит, либо справку, либо на треню.    Я продолжал молчать, изучая странные тёмные пятна на обоях.  — Чувак, я не знаю, что ты сейчас чувствуешь, но, бля, не надо усугублять. Либо сходи в медпункт, если реально что-то есть, либо иди на тренировки. Тебе же явно не надо, чтобы до тебя доёбывались. Я так понимаю, помимо басика, ты ещё на баскете не был, а там, ребята говорят, началась подготовка к соревнованиям городским. Тренер вообще озверел: решил, что наша школа должна выиграть. Хотя я в душе не ебу почему, мы ж никогда ничего такого не выигрывали.  Серёга продолжал говорить обо всём, что приходило ему на ум, и это почему-то успокаивало.  — В общем, не страдай хернёй. На трене мозги прочищаются. Сразу и жить хочется и силы появляются. Давай, выходи уже из своей ракушки-психушки. — Он похлопал меня по плечу и вышел из комнаты.  А ведь он прав. Ну почти. Одной из причин моего заточения был страх встречи с директором. Уж очень не хотелось наткнуться на него где-нибудь в безлюдном месте. Бывало пару раз, что я чувствовал его взгляд на себе в столовой, но, когда я находил силы к нему повернуться, он всегда смотрел в другую сторону. В конце концов, невозможно же постоянно прятаться, так? Как бы мне ни хотелось, просидеть в этой комнате до лета точно не получится.  Не знаю, что в итоге стало решающим (разговор с Серёжей, постоянные попытки Эда меня вытащить или просто прошедшее время), но я начал исправно ходить на все уроки и секции. Даже умудрился присоединиться к Эду на уроке живописи, только ради того, чтобы окончательно убедиться в отсутствии у себя художественного таланта.  Тренировки действительно помогали нормализовать моральное состояние. Я выкладывался по максимуму. Когда ты полностью вымотан физически, сил на обдумывание моральных проблем просто не остаётся. А ещё тренировки — хороший способ медитации. Монотонные движения во время плавания заставляли мысли покинуть голову, оставляя только счёт. Раз. Два. Три. Четыре. Вдох. И так по кругу.  Психолог выловил меня после уроков и, внимательно вглядываясь, пригласил в свой кабинет на консультацию. Пытаться увильнуть было бы глупо, особенно, учитывая, что прошлую неделю я полностью пропустил.  Тишину кабинета нарушали лишь настенные часы. Зачем они вообще нужны кому-то в наше время? Дмитрий Темурович смотрел внимательно, с интересом и без осуждения. Только вот желания с ним чем-нибудь делиться не было никакого. Во-первых, я не был уверен, что мне кто-нибудь поверит. Всё-таки Арсений Сергеевич был прав, говоря о том, что он работает тут уже больше десяти лет и никто ни в чём его не обвинял.  Или я об этом просто не знаю?  Блин, надо было как-то аккуратно об этом спросить, не выдавая себя. Очень не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, что произошло.  — Как прошла неделя? — психолог прервал мои размышления.   Охуенно, блять, прошла неделя.  — Я слышал, что ты не ходил не только ко мне, но и на тренировки. Что-то случилось?  Блять. Просто блять. Эта школа, как маленькое болотце, где всем известно всё друг о друге. Блять. Так может, он уже и о том, что было в кабинете знает? От этой мысли всё внутри сжалось, не давая сделать вдох. Вдруг все уже знают? Блять. Только всеобщего осуждения и сочувствия мне не хватало.  — Нет, просто плохо себя чувствовал.  — Физически или морально?   Грёбаный психолог. — И так, и так.  — Ну это нормально. Твоя психика просто адаптируется к новым обстоятельствам. Нам бывает тяжело справиться, если на нас всё наваливается как снежный ком. Поэтому иногда случается перегруз и системе просто необходимо перезапуститься, чтобы нормально функционировать. Главное, принять это и дать себе время.  Да уж. Было не похоже, что он что-то знал или подозревал. Это успокаивало. Но очень хотелось выяснить, сколько ребят пострадали от него так же, как и я. При этом не выдав себя.  — А вы хорошо знаете Арсения Сергеевича?  Судя по его поднявшимся бровям, мой вопрос был неожиданным. — Да, он мой старый друг.  Друг, значит. Ну охуеть. Теперь точно понятно, что ничего лучше не говорить, потому что этот «друг» может сразу слить всю информацию. — Почему ты спрашиваешь?  — Да так, ничего. Просто пытаюсь понять, что это за место и как ужиться с местными обитателями.  Ничего лучше придумать не удалось.  — Антон, что-то случилось? — спокойный, уверенный тон.  Блин, похоже, моё лицо показывало гораздо больше, чем мне бы хотелось.  — Нет. Ничего.  Зря я это начал. Надо было перевести разговор в другое русло.  — Арсений Сергеевич — очень хороший специалист. Он помогает детям, от которых отказались родители. На его счету много спасённых судеб и выдающихся выпускников.  Ага, блять, представляю этих спасенных выпускников. Зато этот «хороший специалист» обеспечивает работой других «хороших специалистов» — психиатров.  — Да понял я, понял. Шикарный человек, просто ангел, спустившийся с небес.  — У тебя с ним возник конфликт? — Конфликт, да. Хорошее слово. — Ты можешь со мной обсудить всё, что угодно. Дальше этих стен информация не уйдёт.  Ага, конечно. Так я и поверил. — И вы хотите сказать, что за все годы работы этого прекрасного человека ни у кого не было никаких жалоб в отношении него?  — Антон, если ты хочешь сказать о чём-то конкретном, то говори, я слушаю. Внутри всё будто стянуло узлом, не давая произнести ни слова. Я так и не смог ничего сказать. 

***

Постепенно я начал расслабляться — всё-таки тяжело постоянно быть в напряжении и ждать, когда он выскочит на тебя из-за угла. Да и в целом с директором я больше не пересекался, кроме как в столовой, где всегда было многолюдно. Может, он просто хотел припугнуть? Сбить, так называемую, спесь? Да уж, это у него очень даже хорошо получилось. Головой я понимал, что это чувство безопасности мнимое, и от Арсения-долбаного-Сергеевича можно ожидать чего угодно. Всё чаще мою голову занимали мысли о побеге, но никто из моего окружения этот настрой не разделял. Наоборот, все были счастливы и жили своей обычной нормальной жизнью, даже не имея представления, какой монстр ходит среди них. Иногда хотелось взять их за плечи и хорошенько потрясти, чтобы образумить, но вряд ли из этого что-то бы получилось. Выдавать себя мне было страшно. Я не хотел, чтобы кто-нибудь когда-нибудь об этом узнал. Не знаю точно, что это за чувство, но только при мысли о том, что кто-то может узнать, меня будто сковывали тяжелые цепи, заставляя покрываться холодным потом. В обычное воскресение мы с Эдом, как и всегда, собирались к ребятам. Эд что-то увлечённо рассказывал о татуировках, о том, какие классные эскизы они сделали с его учителем по рисованию, и как классно будет их кому-нибудь набить. Господи, какой же он наивный. Как он не понимает, что на хуй никому не нужен? Ни родителям, ни, тем более, какому-то учителю?  — Блять, Эд, ты живёшь в фантазийном мире, напридумывал себе всякого и радуешься. Этот учитель с тобой возится только потому, что ему за это платят! Родителям ты на хуй не нужен! Они от тебя отказались и сдали сюда. Нельзя так жить! Он резко замер и, повернувшись, посмотрел на меня. — А как можно? Как ты? Загнуться и страдать? Чем это лучше? — А что лучше обманывать себя мнимым позитивом?  — Да тут хоть жить нормально можно, учиться чему-то, с людьми общаться, развиваться. А там что?  — Развиваться, блять?! То-то я смотрю твой бывший сосед достиг вершины развития, что аж вскрылся на радостях!  На лице Эда заиграли желваки, и мне даже стало страшно на мгновение, что я перегнул.  — Да что ты, блять, об этом знаешь? — прошипел сквозь зубы.   — Вот именно, что ничего. Может, нам всем уже пора валить отсюда, чтобы не стать такими, как он? Почему все так уверены, что всё нормально? Почему никого ничего не смущает?  — Тох, — Эд выдохнул, отпуская скопившееся напряжение, — все мы разные, и у всех разные истории, разные проблемы. — Пойми же ты, здесь не лечат, а калечат.  — Нет, если бы не это место, было бы гораздо хуже.  — Да откуда ты это можешь знать?  Эд смерил меня внимательным взглядом и подошёл ближе.  — Я не понимаю, чего ты хочешь. — Я хочу свалить отсюда.  — Это невозможно.  — Я сбегу. — Как? Покинуть школу можно только с разрешения родителей. Через забор не перелезть, охрана просто так не выпустит. Да и если пролезешь, чё ты делать-то будешь?  — Дойду до ближайшей деревни?  — Тридцать километров? По безлюдной дороге? Совсем нет инстинкта самосохранения? Ответа на это у меня не было. — Ладно. Пошли. А то всё без нас выжрут. — Он обошёл меня и развернулся у выхода. — Ну или весь морс выпьют, — добавил, намекая на мои не самые хорошие отношения с алкоголем.  Злость внутри меня ещё не утихла, но я уже мог держать её при себе, кроме того, начало догонять осознание, что зря я всё-таки докопался до Эда. Ну живёт он тут, как живёт. Мне-то какая разница? Со мной бежать он точно не планировал, а остальное меня касаться не должно. В комнате, куда нас пустили после условного стука, веселье уже было вовсю. На скромном столе стояла начатая полулитровая бутылка с чем-то явно крепким и два кувшина из столовой с местным морсом (я до сих пор не понимал, как Макар находил подход к местным кухаркам, которые его подкармливали) — Да бля, я слышал, что она с самим директором переспала.  — Да не пизди, хуйню услышал опять какую-то. — Не хочешь, не верь, дело не моё.  Так, а вот это уже было интересно. Я быстро подсел к вещающему Матвиенко.  — Ты с чего это взял? — Привет, Тох, — он протянул мне руку, хотя утром мы уже здоровались. — Ой, да была у нас одна шлюха. Сколько? — он посмотрел на пацанов. — Года два назад, наверно? Ты морсик свой цедить, как обычно, будешь?  Я кивнул. — И чё? С чего вы взяли, что она с директором спала? — Мне надо было как-то аккуратно, не наводя на себя подозрений, выяснить, сколько всего было таких, как я? Вдруг нас реально много? Мы же могли бы объединиться и наконец-то заставить этого пидора понести наказание.  — Тох, это всё слухи, — сразу вклинился Лазарев.  — Да не скажи, — ответил Макар. — Вспомни, как вызывающе она себя вела. Она же всем старшакам давала.  — Ага, — подтвердил Матвиенко.  — Чё «ага»? — Серёжа всегда был на страже правды и справедливости. — Мы сами-то ещё мелкими были, она на нас даже не смотрела, откуда мы вообще можем знать, кому давала, кому не давала?  — Ну её все хотели трахнуть, — резонно заметил Матвиенко. — Неправда, — сказал Эд. — Я бы не хотел трахать кого-то, в ком побывало уже дохуя человек. Макар согласился. А Серёги сказали, что в этом месте от скуки можно трахнуть кого угодно.  — Ага, вам можно и друг друга, — Макар никогда не упускал возможность поржать над ними, даже несмотря на полетевший в него пустой стакан.  Похоже, чего-то действительно стоящего выяснить не получится. Но, по крайней мере, можно попробовать расслабиться. Эд в чём-то прав, не всё же мне переживать и страдать.