Помни

Голод не позволил ему впасть в забытье. Быть может, если бы он оказался замурован глубоко-глубоко под землей, в конечном итоге, не имея возможности утолить жажду, он бы впал в анабиоз подобно многим другим вампирам…но он был свободен. Ничто не преграждало ему путь из склепа, ничто не вынуждало прятаться в саркофаге. Ничто и никто. Герберт, сев, перекинул руку через бортик саркофага. От попытки устроить голодовку слегка кружилась голова, а тело слушалось хуже, чем еще несколько ночей тому назад: словно невидимый кукловод стал вдруг чудовищно неловким, и оттого фарфоровая шарнирная кукла двигалась слишком резко и неестественно. Разочарованный тем, что сон – спокойный и долгий – так и не пришел к нему, Герберт встал. Он посмотрел вверх на маленькое оконце, через которое пытался пробиться лунный свет, и вместо привычной лестницы, ушел в неприметную дверь, ведущую только глубже в гору. Выходить на поверхность ему совсем не хотелось. *** Отцовский кабинет встретил пустотой и тишиной. Все так же, как в день перед Балом, когда отец позвал его тихо побеседовать о гостях и сообщить о своих планах на неудачливого вампиролога. “Даже если он сам еще не осознал это, он принадлежал нашему миру задолго до того, как ступил на порог. Душа Альфреда отдана отнюдь не науке и Богу”, – вспомнил Герберт слова отца. Он поймал себя на мысли, что даже не злится на мальчишку с профессором. Ни за что, за что мог бы, и ни за что, за что следовало бы. Даже за то, что студент – Альфред – отчасти был виноват в смерти старшего фон Кролока. Словно с его гибелью Герберту перешла частичка его спокойствия и понимания. Необходимость писать письма, пусть и короткие, оказалась тяжелее. Он разве что мысленно порадовался, что их отправка – хороший предлог для того, чтобы на какое-то время покинуть замок. Вероятность того, что пожалуют интересные гости стремилась к нулю почти так же, как вероятность возвращения новообращенных беглецов. В том, что если они хоть сколько-нибудь живы, они уже стали вампирами, Герберт не сомневался. *** Альфреду казалось, что у него кружится голова. Конечно, в действительности она не кружилась, да и в целом юноша ощущал себя на удивление хорошо для того, кто умер. Он даже прижал ладонь к собственной груди – туда, где должно было биться сердце – но короткий слабый удар почувствовал только спустя несколько минут. Один. Второй – после паузы едва ли не большей. Стало не по себе. В голове прояснялось только-только, и Альфред одновременно надеялся вспомнить, что же было после того, как Сара (это же была она?) впилась клыками ему в шею, и мечтал никогда не узнать, что было между короткими вспышками воспоминаний. Он чувствовал клыки кончиком языка – острые и аккуратные. Он чувствовал запахи вокруг куда острее, чем должен был, и так же слышал животных снаружи маленькой пещеры. Пещера стала его домом – это он помнил, потому что сюда он возвращался каждый день. Инстинкты не давали ему ни погибнуть от голода, ни сгореть на солнце. Альфред даже подумал, тихо посмеявшись, что его бережет ангел-хранитель. Даже сейчас. Если, конечно, они существуют. Как жить дальше, когда – он ясно чувствовал это, – сознание больше не собиралось покидать его, Альфред не понимал. Знал только, что самоубийство – этот очевидный и простой выход – не подходит ему. Самоубийство – это грех, так говорили ему знание и вера. И став, быть может, кровожадным монстром, умерев уже по сути, он не мог решиться на этот шаг. “Если дух гнетет мораль, значит пришло время покончить с ней” – прозвучало в голове голосом графа фон Кролока. – Вы правы, Ваше Сиятельство. И вы не ошиблись тогда. *** Говорить с самим собой вошло в привычку. Точнее сказать, Альфред говорил не просто с собой: он вел беседы с графом, предполагая, что тот мог бы ответить или посоветовать в той или иной ситуации. Так Альфред по крайней мере не чувствовал себя одиноким. Словно рядом был немногословный, но мудрый наставник, готовый подсказать как поступить и помочь. О том, что он испытывает к этому образу, сотканному из воспоминаний и снов, нежные чувства, Альфред старался не задумываться. Это было странно и неправильно. Как-то слишком. Стоило вернуться. Он ясно помнил и местоположение деревни, и дорогу до замка, хотя знал точно, что даже не пытался ее запомнить. Да и как запомнить, если сначала бежать за вампиром, едва успевая различать следы на снегу, а потом бежать прочь, не оглядываясь? – Если я вернусь, вы выслушаете меня? Я немного изучал наш вид, но выборка слишком мала. И за годы накопилось столько вопросов, на которые вы должны знать ответ. Альфред сложил весь свой небольшой багаж в чемодан и оглядел комнату. Снизу доносились голоса, и чтобы слышать их вовсе не надо было обладать обостренным слухом. Гости постоялого двора только собирались. – Помнишь того молодого господина, который к Артуру заглядывал на той неделе? – Как такого забыть! Высокий, бледный, а одет как! Девки как завидели – давай томно вздыхать. Не местный он, ехал куда-то. – Стало быть вернулся. Солнце уже зашло, так я у Симона сидел, с письмами помогал. Слышу – стучит кто. Ну, думаю, выйду, скажу чтоб завтра приходил, а там этот господин стоит. Герберт фон Кролок, представился, спросил еще, можно ли зайти. Будто мне проблемы нужны, дверь перед его носом закрывать. Говорит, мол спешит очень, и письма срочно отправить надо, дело какое-то важное, личное. Я подробностей не спрашивал, говорю давай письма свои. А он и письма дал, и заплатил щедро, да ушел. А я смотрю в окно – и никого, как сквозь землю провалился. – Да в экипаж сел, и уехал. Не колдун же он какой в самом деле. – Может и колдун… Альфред медленно моргнул. Случайно подслушанный разговор посеял смятение в его душе. Неужели Герберт заметил его? Мог ли он вообще заметить или почувствовать его? Альфред не был уверен. Он встречал нескольких вампиров во время путешествий, но никого из них он не чувствовал издалека. Только среди людей, безошибочно находя по, отчего-то сладковатому, запаху тления. Это был знак, что пора в путь. *** Ни приветливо распахнутые ворота, ни сам замок, больше не пугали. Альфред поймал себя на мысли, что теперь может в полной мере восхищаться величественным, монументальным строением. Неспешно, и не опасаясь за свою жизнь. Почему-то он был уверен, что граф как минимум будут не против поговорить. Возможно, знает и ждет. Альфред толкнул массивные двери и переступил порог. Несколько свечей в одиноком подсвечнике едва освещали угол, в котором, сложив руки на груди, стоял Герберт. – Доброй ночи, – запнувшись, будто подзабыл имя, начал виконт. – Альфред. Чувствуй себя как дома. Голос виконта казался далеким и будто бы бесцветным. Вовсе не таким живым, каким Альфред его запомнил. – Доброй ночи, Герберт. – Куколь не сможет показать тебе твою комнату, но думаю, ты найдешь, где провести день. Если что-то понадобится, ты найдешь меня в библиотеке, – Герберт прошел мимо Альфреда и исчез в недрах замка. *** – Ваше Сиятельство, прошу прощения. – Решив не откладывать важный разговор и сразу поделиться всеми мыслями и чувствами, Альфред решительно постучался в дверь комнаты, смежной с библиотекой. По его догадкам именно там должен был находиться граф. Услышав движение внутри, но не услышав ответа, Альфред постучал еще раз и зашел. – Ты что-то хотел? – Герберт выглядел будто бы удивленно. Словно витал в облаках и не слышал голоса Альфреда. – У меня важный разговор…к вашему отцу. – В таком случае, mon cheri, ты ошибся дверью, – тихий смех Герберта звучал почти зло. – Ты опоздал почти на три года, мышонок. Впрочем, ты можешь разделить его судьбу, но не думаю, что потерянные души кого-то вроде моего отца могут рассчитывать на загробную жизнь. – Мне…жаль. – Альфред не нашел слов. И внутренний голос как назло молчал. – Но ты можешь гордиться собой, маленький охотник на вампиров. – Если Герберт и свыкся с потерей отца, напоминание о нем продолжало причинять боль. – Впрочем, – после паузы продолжил Герберт, – отец правда был в восторге от тебя. *** В склепе по-прежнему было сыро и темно, а от пыли почти щекотало в носу. Герберт любезно предложил Альфреду воспользоваться его саркофагом, чтобы восстановить силы после дороги. Ему нужно было время, чтобы начавшая заживать рана в сердце перестала болеть. И он не хотел случайно сорваться на Альфреда – человека, в чьем становлении вампиром они с отцом были косвенно виноваты, и кого хотелось бы винить в смерти отца, но не получалось. То была роковая случайность, и по-настоящему злиться не получалось. Но вместо того, чтобы устроиться на дневной сон, Альфред сел, прислонившись спиной к графскому саркофагу. Он плакал – беззвучно и без слез – от обиды и несправедливости. Винил себя, и жалел, что чудес не бывает. Что можно сколько угодно говорить, пытаться разобраться, понять и объяснить, но граф не восстанет из пепла и не положит аккуратно руку ему на плечо. – Во многом вы оказались правы… – Альфред закрыл глаза, представляя, как осторожно сжимает чужую руку в своей.