Протеже

      Сабе и Моте не стали затягивать с нападением. Той же ночью, как только они определили, где Оби-Ван разбил новый лагерь, они нанесли удар.       Он их ждал. Когда Сабе разрезала палатку, налетев на него, невидимая сила ударом под дых отшвырнула её прочь.       Сабе кувыркнулась в воздухе, приземлилась на локти и колени, легко вскочила и не глядя выстрелила. Промахнулась, но заставила его уйти в оборону, как и хотела: Оби-Ван выхватил световой меч, одним взмахом врезал жужжащие ульем бластерные заряды в зашипевшую под раскалённой плазмой землю.       Ждавшая на утёсе Моте подняла винтовку. Сабе покачала головой — слишком близко, заденешь меня.       Оби-Ван опять попытался отбросить её Силой, но Сабе оказалась быстрее: выстрелила снова, прервав его концентрацию. Времени найти огнемёты или пулевики, более полезные в охоте на джедаев, у неё не было. Приходилось импровизировать.       Например, утяжелённой сетью. Сабе швырнула её вперед, Оби-Ван выставил руку, но полностью сбить её не смог — путы сковали ему ноги, он повалился на землю. Сабе пинком выбила у него меч.       Он быстро поднялся, держа в руках нож, швырнул изрезанную сеть обратно. Огрызнувшись, Сабе бросилась на него.       Оби-Ван поймал её за плечи, она пнула его по ногам — его палатка стояла на вершине холма, так что они рухнули вниз и покатились сквозь колючие растения по жёсткой горной траве. Сабе шарахнула его головой в лицо — хрустнула кость, из сломанного носа брызнула кровь, залив им обоим лица.       — Как-то тебе это слишком нравится, — прохрипел Оби-Ван.       — Ты их обоих подвёл! — выплюнула Сабе. Он не ошибся — ей безумно это нравилось. Как долго она горела в своей ненависти к этому человеку, пусть сама понимала её неправильность.       — Я знаю.       Оби-Ван остановил их падение на краю крутого утёса, которым оканчивался холм. Не тратя времени, Сабе выхватила крохотный нож у него из рук и прижала оба кинжала к его горлу.       — Значит, убьёшь по-настоящему? — тихо спросил он. Кровь освятила сталь, залила её руки красным.       И правда, убьёт?       Сможет ли?       Сколько лет она ненавидела его за Энакина? За то, во что превратился Энакин, а вслед за ним и не бросившая его Падме?       А Оби-Ван ведь ей позволит. Ради Люка, ради Леи. Может, и ради самого себя, потому что сам всё это время воевал с теми же тенями, которые мучили её.       Может, он всегда понимал её ненависть. Потому и встречал её с напряжённой, сосредоточенной улыбкой: знал, что она никогда не затмит его собственную.       — И я их тоже подвела. Обоих, — сказала Сабе. Как отвечала всегда. Но… — Падме выбрала свою дорогу. И все остальные тоже. — Сверху застучали шаги — Моте вот-вот вырвется из кустов и увидит их. — Если ты собрался бежать, второго шанса не будет.       Кеноби кивнул. Сабе схватила световой меч с его пояса, одновременно с этим он высвободился из робы, словно сбросившая чешую змея, и с размаху ударил её по лицу. Сабе с криком повалилась на спину, разразившись ругательствами. Где-то за их спинами прибавила шагу Моте.       Оби-Ван скатился с края утёса в одном белье. Одновременно с этим Сабе зажгла меч, с криком вонзила его в мантию и держала так, пока ткань не затлела, прожигая землю под собой. Пламя жадно лизало края рукавов, трава иссохла в пепел. Сабе не выпускала меч из рук, следила, как начинает плавиться рукоять священного джедайского оружия. Если она сейчас не остановится, от меча ничего не останется.       И плевать. Джедаи не заслуживали ничего другого. Они подвели галактику, подвели её, если бы не они, всё было бы хорошо, они всё испортили, они…       Они сделали всё, что могли.       Они сделали всё, что могли.       Когда Моте выскочила из кустов, Сабе погасила меч и затоптала пламя. В джедайской робе осталась прожжённая дыра — с почерневшими краями на месте сердца.       — Что произошло? — потребовала Моте, наставляя винтовку то на остатки пожарища, то на Сабе, то просто размахивая ею во все стороны, будто Кеноби мог выскочить на неё из темноты. — Ушёл?!       — Он исчез, — Сабе глубоко вздохнула. И ещё раз. Ей даже не пришлось изображать удивление и ужас. Она сама не ожидала от себя такого выбора. — Я… схватила его меч, ударила в сердце. Его тело исчезло, остались только эти тряпки.       — Исчезло? — фыркнула Моте и навела на неё прицел. — Очень неожиданно.       — Я знаю! — закричала Сабе. — Не в первый раз убиваю! — Она сделала ещё один вдох, чувствуя, как режет горло. — Я знаю, что так не должно быть.       — Ты помогла ему сбежать, — обвинила Моте.       — Неправда, — Сабе уронила меч и встала, подняв руки. Моте дёрнулась, вскинула дуло винтовки. — Отведи меня к Падме.       — Для тебя она Императрица Амидала, — поправила Моте.       — Прекрасно, отведи меня тогда к Её криффовому Величеству. Я не знаю, что произошло. — Сабе махнула рукой на безжизненную робу, на мерцающую рукоять меча. — Я верна ей. Я пообещала, что убью его, — и сделала это.       — И теперь сдашься на её милость?       — Да, как и договаривались. Я говорила, что верна ей, и не собираюсь отказываться от своих слов, — она заговорила тише, сорванным голосом. — Я тоже ничего не понимаю. Но приму любой её приговор.       — Даже если она велит тебя казнить?       — Особенно этот.       Моте прищурилась.       — Возможно, из-за тебя пошла насмарку вся моя миссия, — сказала она. — Но мне дали приказ. Как и тебе. — Она достала из кармана длинного плаща тонкие наручники, поблёскивавшие в темноте. — Повернись ко мне спиной. Руки за спину.       Сабе повиновалась. Посмотрела на горную долину, расстилавшуюся далеко внизу, стараясь успокоиться. Внизу ветвилась река, ровно того же цвета, от которого Люк сходил с ума в свои четырнадцать или пятнадцать лет: его тогда очаровывала вода и создаваемые ею узоры. От этой мысли ей хотя бы немного полегчало.       А потом у неё зазвонил комлинк.       Моте в ярости уставилась на неё. Сабе напряглась. Достала его из кармана, посмотрела на экран, на котором мигало кодовое имя Бейла.       — Кто это?       — Глупец, — ответила Сабе, напустив в голос горечи. — Из предыдущей жизни — куда я не планирую возвращаться.       Размахнувшись, она швырнула комлинк в пропасть. Отличный бросок. Словно крохотная комета, маленькое устройство на мгновение вспыхнуло, а потом пропало навсегда в неспокойных водах долины.       Сабе развернулась обратно к Моте.       — Я слуга Императрицы. Ни больше, ни меньше.       И не было ничего проще в мире, чем дать надеть на себя на ручники и позволить женщине, чью преданность она когда-то разделяла, увести себя прочь.

***

      Люк потёр виски. Ещё только десять утра, — и неважно, что он встал гораздо раньше, — а у него уже раскалывалась голова.       Он бросил взгляд на распоряжения и приказы, которыми занимался последние полтора дня. Выглядело неплохо, но он так долго на них пялился, что потерял нить собственных рассуждений. Был ли он достаточно решителен? Подробен, обходителен? Сработает ли хоть одна из разработанных им стратегий? Он не имел ни малейшего понятия.       Советы матери скрежетали шестерёнками в глубине его мысли, пока её голос не превратился в визг, бивший в голову похуже мигрени.       Будь сильным. Но пусть они тебя недооценивают. Не признавай ошибок. Убедись, что они понимают, что ты всё знаешь. Обозначь последствия неповиновения. Говори красиво, действуй жёстко. Не заслуживай уважение — требуй его. Не терпи тех, кто его не выказывает.       Должность губернатора чем-то напоминала должность принца Тида. Единственным отличием была власть. Каждое его слово становилось законом. Возможные последствия такого влияния нешуточно его пугали. Не хотелось даже думать, какой вес будет иметь каждая его ошибка.       Неважно. Он должен принять эту ответственность. Родители в него верили, Ананая рассчитывала на него, и, возможно, ему наконец дали шанс изменить мир к лучшему.       Люк ещё раз перечитал документы. Всё коротко и ясно, но с объяснением, почему он принял именно такое решение, достаточно подробным, чтобы не вызвать вопросов.       Сократить число солдат на гражданских территориях, перебросить их на требующие большей защиты области, которые он также перечислил: дворец, офисные здания чиновничьего аппарата и их же дома, важные места средоточия военной и политической власти. Он посвятил большую часть текста объяснению, почему доступ к библиотекам, архивам и базам данных планеты должен остаться неограниченным, без военного наблюдения, — никто не имел права лишать набуанский народ возможности обращаться к собственной культуре. Архивы играли колоссальную роль в домашних политических процессах. А если кто-то решит нанести по ним удар — пожалуйста. Это лишь даст Империи новый повод пуще прежнего демонизировать террористов, не причиняя вреда живым людям: только данным и старым книгам.       Он знал, что Движение Миллацвета любило бить по архивам. Он знал, что нападение непременно последует. А потому внёс важный комментарий: солдаты останутся. Их просто будет гораздо меньше. Им дадут свободу передвижений, но станут внимательно отслеживать каждое, чтобы набуанцы получше изучили своих надзирателей. Оккупация никуда не делась, количество солдат на территории Набу не сократилось даже на единицу. Люк просто их перераспределил.       Но с чего-то же надо начинать.       За секунду до того, как он отправил письмо, Сила впилась в виски раскалёнными гвоздями. Сзади раздался взрыв: относительно слабый, приглушённый и быстро смолкший. Гораздо громче был треск. Люк заморгал, обернулся. Выскользнул из офиса, который родители выделили ему за неделю до поездки до Набу, прошёл по коридору и заглянул в свою новую просторную комнату.       И закричал.       Комната почти не пострадала, осталось такой же убранной, какой он её с утра оставил. Большая кровать у дальней стены, заправленная пастельным розово-белым бельём, всё также была завалена подушками. Над ней всё так же раскинулось масляное полотно королевской резиденции в Варыкино, на чёрном ковре не было ни пятнышка. Комод, огромное зеркало в резной раме, подушки на подоконнике, полуоткрытая дверь во встроенный освежитель, его многочисленные шкафы — всё нетронуто. Массивный одёжный шкаф, куда свободно поместилась даже его богатая коллекция сенаторских церемониальных нарядов, нависал слева; птицы и змеи, вырезанные на его дверцах, словно шевелились всякий раз, когда их накрывали тени.       Шкаф горел. Он был сделан из врошира, так что целиком заняться ещё не успел, но Люк видел почерневшие внутренние панели, меж которых плясало пламя. Как странно, подумалось ему. Адское пламя в шкафу роскошной спальни имперского принца.       Он пришёл в себя, отбросив панику. Сквозь Силу он услышал, как на его крик бегут люди из родительских соседних комнат — Падме, Пуджа. Люк метнулся в освежитель, выхватил из-под раковины ведро и наполнил его до краёв водой. Половину он разлил на себя и ковёр, пока бежал обратно к шкафу, и та его часть, которая душой осталась на Татуине, взвыла в ужасе от такого богохульства, но…       Люк распахнул дверцы шкафа. В лицо ему дыхнуло жаром, выбив из лёгких остатки воздуха. Ему показалось, что он вернулся в прошлое на десять лет назад, к горлу подступили слёзы. Он окатил внутренности шкафа водой.       Огонь зашипел, затихая, но этого было мало. Люк бросился обратно, наполнил ведро, вылил его снова. Оставшуюся на дне воду зачерпнул ладонью, плеснул на обожжённую дверь и на стенки.       Внутри шкафа было темно, жарко и мокро. Половина его одежд сгорела в зареве, словно вместо огня на гардероб напала прожорливая моль. Люк выдохнул. Какого чёрта?..       Источник возгорания он нашёл быстро. Больше всего от огня пострадал задний угол. Люк распихал аккуратно сложенные стопки вещей мокрыми и покрытыми прилипшим к коже пеплом руками, вытащил лежавшие вплотную друг к другу шарфы с самого дна. Пальцы задели ещё не успевший остыть металл, и его худшие страхи подтвердились.       Это был комлинк, который выдала ему Локап, спрятанный так хорошо, что его могла бы отыскать ну только очень скучающая служанка. Тот самый комлинк, с помощью которого Люк поддерживал связь с Движением Миллацвета. Он самоуничтожился, и от искр загорелись шарфы, в которых он был спрятан, а с них огонь перекинулся на шкаф.       Что они хотели этим сказать?       Узнали, что его назначили губернатором? Узнали про родителей?       Решили от него отказаться?       Люк сам не мог понять, почему его это так расстроило. Он и до этого сомневался в этой организации, хотя Ананая заверила его, что на них можно рассчитывать. А теперь… Они не хотели, чтобы он с ними связывался. Не хотели иметь с ним ничего общего. Возможно, даже хотели убить его, как Панаку, как Падме и боялась…       Нет. Нельзя было так думать.       И всё же, это означало, что теперь он остался один.       Он пытался связаться с Леей, но она так и не ответила, как и остальные его союзники — они отвернулись от него, как только поползли слухи, а он никак их не опроверг. И всё равно Люк не терял надежды, что сможет установить связь с сопротивлением. Он мог бы поддерживать контакт с теми, кому действительно принадлежала его преданность, пусть даже оставаясь с виду верным сыном Императрицы.       Глупая надежда. Разумеется, им от него ничего не нужно. Придётся с этим смириться.       Он прокрутил сломанный комлинк в ладони и спрятал в карман. Секундой позже в дверях показались Падме и Пуджа.       — Что случилось? — Падме немедленно влетела в комнату, схватив его за руки. Люк не стал вырываться. На матери было ярко-красное платье с низким вырезом, а золотая вышивка на корсете и рукавах напоминала языки пламени, из-за чего ему опять подурнело. — Всё хорошо? Ты не…       Её взгляд упал на уничтоженный шкаф.       — Ох, Люк…       — Я всё потушил, — тихо ответил он, — не переживай.       — Как это вообще произошло?! — Отпустив его, Падме заглянула внутрь, поморщилась от вида обгоревших панелей. — Боже, почти все твои костюмы… Мне так жаль — ох, слава звёздам! — Она вытащила какое-то большое многослойное платье — нет, не просто какое-то. Это было то самое фиолетовое платье с шалью и диадемой, которое она ему подарила, целое и невредимое. — Хорошо, что оно уцелело, оно тебе очень подходит.       Люк забрал у матери наряд и положил на кровать. Позволил себе секунду облегчения: он тоже был рад, что платье не пострадало.       — И правда. Не хотелось бы потерять твой подарок.       — Большая часть по-прежнему при тебе. Всё остальное… — Падме деликатно промолчала. — Что ж. Во всяком случае, теперь мы можем обновить тебе гардероб, чтобы он больше соответствовал твоему новому статусу. Я не хотела тебя расстраивать, но ты иногда одевался немного грубовато. Однотонные насыщенные цвета — отличный способ выделиться из толпы, особенно для сенатора, которому нужно общественное внимание, однако более важные должности требуют более чуткого подхода.       Падме осмотрела его.       — Я как можно скорее свяжусь с императорской портной, — решила она. — Она снимет мерки — может, даже сегодня. Ты знаешь, из-за чего начался пожар?       Люк подумал было солгать, но оно того не стоило. Он молча достал из кармана комлинк.       Падме изумлённо распахнула глаза.       — Комлинк? Военный? Выглядит так, будто он самоуничтожился.       — Да.       — Почему? С кем ты через него связывался?       Люк ничего не ответил, скованный стыдом.       Да и говорить-то ничего не пришлось. Они догадались одновременно — Пуджа, застывшая в дверях, испуганно ахнула, а Падме, пусть тоже испытала ужас, отреагировала слабой понимающей улыбкой.       — Вот она, юношеская глупость, — сказала она. — Повстанцы?       Люк по-прежнему не мог произнести ни слова.       Падме забрала у него комлинк.       — Ну, больше ты с ними явно не связываешься, — решила она. — Похвальная пылкость, за которую я на тебя не злюсь. Я ведь и сама когда-то верила в те же вещи, что и они.       В первый раз за весь свой монолог она заметила — намеренно преувеличивая собственную реакцию — что Люк ничего не отвечает. Отчаяние сковало ему сердце хуже крепчайших цепей.       — Это только к лучшему, — сказала Падме. — Я знаю, что тебе тяжело принять их предательство. Но ты ведь и так планировал разорвать с ними все связи, разве нет? Пусть лучше эта проблема решится сейчас, чем и дальше будет сковывать тебя ложью. — Она сочувствующе похлопала его по ладони. — Я свяжусь с портной. Пуджа, приберись здесь.       Она величественным лебедем выплыла из комнаты и забрала с собой сломанный комлинк. Люк остался смотреть ей вслед. Пуджа шагнула в комнату, протянула руку к ведру:       — Можно? — Моргнув, он послушно передал его сестре. Та ответила ему гримасой. — Ты был повстанцем.       Люк кивнул.       — Врагом.       Люк сглотнул. Закрыл глаза. Но всё равно кивнул.       Он почувствовал её прохладную ладонь у себя на щеке и, когда открыл глаза, был встречен грустной улыбкой. У Пуджи на глазах тоже выступили слёзы:       — Если тётя Падме тебя прощает, — сказала она, — то прощаю и я.       Не выдержав, Люк согнулся пополам, дав волю рыданиям. Пуджа бросила ведро, чтобы его обнять.       — Это же повстанцы, Люк, — прошептала она. — Ты же знаешь, что не только Набу с ними борется, — они растут, сбиваются в группировки. Восстание распространилось по всей галактике хуже любой чумы и угрожает нам повсюду, — Пуджа потрясла головой. — Я не стану винить тебя за попытку разобраться во всём мирно.       Он улыбнулся сквозь слёзы, но ответить не успел, потому что Пуджа уже строже продолжила:       — Теперь мы должны открыто выступить против них. Ты был нашим врагом, а стал союзником. С нами ты сможешь достичь гораздо большего, но границы должны быть очерчены. Война вот-вот начнётся.       — Она уже началась, — пробормотал Люк, бросив взгляд на сгоревший шкаф.       — Я знаю, — ответила Пуджа. — Тебе что-нибудь нужно? Я всё приберу, но если что-то понадобится — дай знать.       — Всё в порядке. Давай я тебе помогу.       — Это моё задание. Тебе распоряжений не выдали, так что иди отдыхать. — Люк хорошо знал, что в таком настроении с ней лучше не спорить, поэтому оставил её одну и вернулся в кабинет.       Нажал на рабочую панель. Экран загорелся, высветив черновики его распоряжений. Распоряжений, которые помогут Набу. Помогут Движению Миллацвета.       Он отправил письмо.       Теперь он будет работать сам по себе. В одном Пуджа права — с этой стороны поля он сможет достичь гораздо больших успехов, чем с той.

***

      После каждого визита домой Корусант становился для неё всё громче и громче. Лея чувствовала, как крепнет её связь с Силой и с окружающими людьми, но защищаться от чужих мыслей тоже становилось сложнее. От бесконечных тренировок её разум давно должен был превратиться в крепость.       И хорошо. На кону стояло многое, поэтому Лея планировала укреплять стены до тех пор, пока они не начнут напоминать гробницу.       Пилотировал Биггс. Лея вошла в кабину, как раз когда они пролетали мимо Дворца. Их корабль был мошкой в общем потоке, и всё равно она сердито прищурилась на центральный шпиль, где располагались императорские покои. Их связь с Люком была недостаточно сильной, чтобы его почувствовать, а тянуться ближе Лея боялась: её мог заметить Вейдер. Но она упрямо не отводила от шпиля взгляда, пока тот не пропал из вида.       Биггс это заметил.       — От Люка никаких новостей, Ваше Высочество? — тихо спросил он. — Я пытался ему писать, но он так и не ответил. Словно сквозь землю провалился.       Ну конечно. Откуда Биггсу знать всю эту историю. Лея хотела было ему рассказать, но — где остановиться? Какую долю правды она могла ему доверить?       — Я знаю, что он в безопасности, — в итоге ответила она, — и что сейчас ему не угрожает опасность. Но я с ним тоже не связывалась. И тоже не оставляю попыток. — Может, Амидала забрала у него комлинк или что-то сделала со связью, как-то ограничив его список контактов. — Я найду способ с ним поговорить. Он ведь никуда не делся.       — Но где он тогда?       — С Императрицей.       Биггс шумно вздохнул, и она уловила вспыхнувший в нём страх. Лея ненавидела эту вынужденную жестокость — Люк дружил с Биггсом гораздо дольше, чем в принципе знал Лею, — но скрытность была необходима.       Ей хватило отчаяния выйти на связь с Движением Миллацветов. Если они смогли пробраться в Сенат и убить Панаку, то, возможно, смогут вытащить и Люка. Но ответ её не обрадовал. Из-за их с Люком связи под подозрением теперь оказалась и она, — все её мечты объединить набуанскую ячейку с крупной повстанческой группировкой пошли прахом, — и ей доставались только жалкие крупицы информации. Многие его возненавидели — но многие и поддерживали. Общественность не могла решить, как к нему относиться.       Набуанцы, такое ощущение, в принципе ни с чем не могли определиться.       — Ваше Высочество, он же справится? — спросил Биггс.       Ответа у Леи не было.

***

      Комната, в которую привёл его Вейдер, отличалась самым скромным оформлением во всём императорском крыле, и очевидно принадлежала отцу, а не матери. Это был высокий округлённый зал с расположенными почти под потолком окнами. Солнечный свет пронизывал его узкими лучами, выхватывая витающие в воздухе пылинки. Все стены были выкрашены в монотонный бежевый, как и круглый матрас, лежащий в центре комнаты.       Вейдер сразу направился к нему, но остановился на полпути, оглянувшись на Люка. Люк замер в дверях, запрокинув голову. По сравнению с остальным дворцом разглядывать было практически нечего — ни роскошного убранства, ни тайных дверей — и он позволил себе минуту тишины. От бесконечных новых комнат, одна краше другой, у него уже голову вело.       Он заметил груду уничтоженных дроидов в углу, разглядел электропосохи, зажатые в холодных металлических руках.       — Это у тебя настроение было плохое?       — Нет, это тренировочные дроиды. — Вейдер внимательно за ним наблюдал. Люк вдруг понял, что, не считая ангара, это была первая из комнат отца, в которой ему довелось побывать. Окно в ту часть его жизни, о которой Люк совсем ничего не знал. — Их основная цель — быть уничтоженными.       — И ты всегда держишь световой меч на боевом режиме? — Люк подошёл к дроидам, опустился на корточки, провёл пальцами по глубоким порезам на корпусе. Металл у краёв оплавился и искривился.       — Это оружие для боя.       Люк поднялся. Постарался не думать, как выглядели бы такие раны на теле из плоти и крови. Постарался забыть, что это оружие натворило на Татуине, что снилось ему в детских кошмарах.       — Всё хорошо?       — Да, — Люк выдернул себя из мрачных мыслей. — Я в порядке.       — По чувствам не скажешь. По выражению лица тоже.       — Люблю, когда меня выдают две вещи одновременно.       — Собственно, этим я и хотел с тобой заняться в первую очередь. — Вейдер опустился на матрас, скрестив ноги. — Твоя мама попросила, чтобы я обучил тебя защите мыслей. Когда я учил этому её, она заметила, что даже при отсутствии связи с Силой ей стало проще контролировать эмоции и физически. Тебе такой навык тоже не помешает.       — Это правда, — согласился Люк и отступил от дроидов. Отец не был монстром. Он проявил доброту и раскаяние в совершённых преступлениях. И он однозначно не хотел об этом лишний раз задумываться, поэтому Люк не станет ему это припоминать. Если воспоминания помешают ему освоить фехтование… то он подумает, как решить эту проблему, когда она станет актуальной.       Он опустился напротив отца, где-то в метре от него, тоже скрестив ноги, и широко улыбнулся.       — Я готов.       Сила взъерошила ему волосы прохладным ветерком, растрепав зализанные назад пряди и испортив укладку, на которой с утра настояла Падме. Люк ощутил тепло, исходящее от отца, — а затем оно внезапно исчезло, словно кто-то щёлкнул переключателем и погасил свет.       Он озадаченно моргнул.       — Для этого и нужны щиты. Они скрывают тебя от других одарённых и позволяют лучше подавлять физические проявления эмоций.       — Тебе удобнее, ты постоянно в маске… — проворчал Люк.       Вейдер засмеялся:       — Твоей маме это совершенно не мешает — она читает меня с лёгкостью. Как и тебя, к слову сказать. — Он наклонил голову. — Закрой глаза.       Люк послушался.       — Представь себе что-нибудь неприступное, с толстыми, непробиваемыми стенами. Это — твой разум.       Первым делом ему вспомнились идеи, каким должен быть королевский дворец Тида, особенно популярные в тёмные времена правления Веруны, но Люк от них отказался. Он сам организовывал атаки, которые убедительно показали, что дворец не был — и больше не будет — неприступной крепостью. Сегодня даже окружавшие дворец тропы были открыты для публики.       Другое дело — пути через ядро планеты. Люк сосредоточился на них. Ему довелось пару раз поработать с профессиональными дайверами в озере Паонга: он плавал в деревню гунганов на самом его дне. Ещё чаще он совершал это путешествие на борту бонго, как посол, отправленный на переговоры с подводными союзниками. Во время одного из таких погружений на них неожиданно напало водное чудовище сандо, и их проводнику пришлось спрятать подлодку в подводных туннелях, где практически не было света, не считая слабого сияния локапов, перерабатывавших плазму глубоко в своих корнях.       Сотни исследователей умирали в глубинах каждый год. Даже гунганы не знали, что таит в себе морское дно.       Об этом Люк и подумал: бескрайние поля, болота и озёра Набу, её красивые города и фауна — на поверхности. А под ней — тьма, опасность и неизвестность.       Он сплёл в памяти пещеры среди ущелий и скал Татуина, вспомнил о старых слухах, что где-то под песчаными дюнами и голыми скалами прячется вода. Тускены так и не смогли её найти. Человеческие поселенцы тоже не смогут. Он представил себе жестокий мир, под твёрдой оболочкой которого, вдали от чужих глаз, цвела робкая жизнь.       Люк понятия не имел, какие у него получились щиты. Он зацепился за идею: на виду только ложь. Никакой правды. А под ней — что-то красивое и странное.       Что-то рискнуло нырнуть в тёмные воды.       Воспоминания заметались перед глазами суматошным цветным калейдоскопом, сквозь его иллюзии прорвалась тень: чёрная, холодная и чужая. Вокруг взвились песчаные бури, налетев на неё золотым ураганом, в котором каждая песчинка резала хуже игл. Из морских глубин вынырнули монстры, готовые обратить чужака в бегство или разорвать его на части.       Иллюзий, может, и не существовало, но Люк-то никуда не делся. Он надавил в ответ. Вспомнил озера, связанные между собой паутиной туннелей, непостижимо глубокие и тёмные, в самом сердце которых бурлила плазма. Вспомнил Дюнное море в холодный сезон, когда растения вытягивали из воздуха и песка достаточно воды и из песков вылезали кактусы и прочая невысокая поросль.       Тень рванулась вперёд. Штормы — что песок, что вода — лишь завыли громче.       В конце концов, чужак отступил. Люк захлебнулся воздухом — и открыл глаза.       Он лежал на спине и пялился в белый высокий потолок. В потолке обнаружилась заметная вмятина. Раньше её точно не было.       — Очень впечатляюще, — тепло сказал Вейдер. — Пусть даже ты себя и выдаёшь своими иллюзиями.       — Я не люблю лгать, — пропыхтел Люк, всё пытаясь отдышаться.       — И я это оценил, — признал Вейдер. — Чувствую, это был не предел. Готов ещё раз?       Люк сел обратно. Сделал невозмутимое лицо, которое изначально перенял у Ананаи, но теперь начал повторять за Падме.       — Готов.

***

      Пока Вейдер отвлекал Люка тренировкой, Падме воспользовалась освободившимся временем — и отправилась к Сабе в темницу. Её держали в клетке уже несколько суток. И Моте, и Сабе должны понимать, что у Императрицы редко появляется свободное время. Но сейчас у неё выдался свободный день, чтобы наконец с этим разобраться. Моте пока не прислала ей полноценный отчет по миссии, однако в сообщении, в котором она подтвердила, что Сабе задержали и поместили в темницу, сквозило очевидное недовольство. Что-то пошло не так.       Темница располагалась на самых нижних этажах дворца, и до неё ещё надо было добраться. Когда-то в Храме проживало одновременно десять тысяч человек, и, разумеется, Палпатин не мог не запятнать джедайскую святыню своим уродливым величием. Но Падме ко всему привыкла. В конце концов, инфраструктура у Дворца была отличная: одна короткая поездка на турболифте в сопровождении двух гвардейцев — и она внизу.       Тихое жужжание механизмов успокаивало. Падме прислонилась к стене, запрокинула голову и закрыла глаза.       — Ваше Величество, всё в порядке? — спросила одна из стражниц, сжав электропосох так, словно собралась сражаться её усталостью.       — Всё хорошо, София. Просто переживаю за Люка, как и всегда. — Она сильно упрощала проблему, но ей нужен был лёгкий ответ, а не подробный.       — Мы защитим его от любого врага, Ваше Величество.       — Я знаю. И глубоко вам за это благодарна. — По традиции поступить на королевскую службу могли только уроженки Набу. Падме придерживалась этого правила, даже став Императрицей, и в свою свиту принимала только соотечественниц. Но алые гвардейцы, к которым относилась София, по навыкам и верности вполне могли бы ими стать, сложись обстоятельства иначе, пусть даже их учили скорее открытому бою, чем более тонким искусствам королевских служанок.       Возможно, её решение принять Сабе обратно, к тому же такое быстрое, было несправедливым. Но Падме было всё равно.       Двери турболифта раскрылись на тюремном уровне. Эта часть дворца была построена в форме звезды: в центре располагался административный центр, от него лучами расходились коридоры и камеры. Выход был только один — через лифт. Падме вошла в главный зал, кивнула офицерам, которые немедленно поклонились до земли, едва не упав вниз лицом от спешки.       — Ваше Величество, — поприветствовал её главный тюремщик. — Как и всегда, для меня честь быть в вашем присутствии.       — Благодарю, лейтенант. Подскажите, какая мне нужна камера?       Даже спустя столько лет её улыбка его пугала — Палпатин никогда не благодарил своих слуг, но Падме не собиралась всё повторять за наставником, — и он не сразу нашёлся с ответом. Падме терпеливо ждала.       — Камера шестнадцать-тринадцать, Ваше Величество, — наконец опомнился он.       — Спасибо вам за службу, — кивнула Падме и, оглянувшись, свернула в нужный коридор. Стража следовала за ней вплотную, словно часть её красного плаща.       Нужную камеру она заметила сразу: снаружи караулила Моте, вдобавок к сотням штурмовиков и офицеров, патрулировавших тюрьму. Увидев Падме, она поклонилась:       — Миледи. Она в камере.       — Уверена? — улыбнулась Падме. — Я бы не удивилась, попытайся она сбежать.       Моте покачала головой.       — Она клянётся, что верна вам и примет ваше правосудие, как бы вы ни восприняли всю эту историю с Кеноби.       Падме встревожила эта формулировка. Она остановилась перед дверью и скрестила руки на груди, откинув с запястий широкие рукава платья.       — Что произошло?       Моте рассказала, что случилось на Альдераане. Паника и раздражение в её голосе росли с каждым словом, но она провела на службе Падме почти двадцать пять лет, и её профессионализм уже давно не вызывал сомнений. Даже злясь, она говорила ясно и чётко.        — Я считаю, что она дала Кеноби уйти, а меня попыталась провести этой выдумкой про испарившееся тело, — закончила она, не скрывая презрения. — И если это правда, то, миледи, я потеряла след. Простите меня. Я связалась со своими шпионами на Альдераане, попыталась отследить его возможные передвижения, но ничего не нашла. Куда бы он ни скрылся, во дворце Органа его нет.       Падме дождалась, пока она закончит, и положила руку ей на плечо. Моте, за всю свою речь ни разу не оторвавшая взгляда от пола, посмотрела на неё.       — Ты выполняла мой приказ, — мягко утешила её Падме. — Пусть даже мы и потеряли Кеноби, твоей вины в этом нет. Но мне кажется, что он действительно мёртв, — она нахмурилась. — Плохо, что ты не видела, как он умер, — не видела своими глазами, как тело испарилось. Но джедаи часто так умирают. Когда мой муж выследил гранд-мастера Йоду и убил его, тело Йоды тоже мгновенно исчезло. Значит, ты услышала, как Сабе вскрикнула, судя по всему, после удара, а затем тоже с криком зажгла световой меч и вонзила его во что-то?       — Да.       Падме поджала губы.       — Возможно, Сабе знала, что тела джедаев исчезают после смерти. Возможно, она сговорилась с Кеноби, и они разыграли его смерть. Что ты сама думаешь? Её преданности можно верить — или она по-прежнему служит Восстанию?       Моте побледнела, когда поняла, что принять решение предлагают ей, но отмалчиваться не стала:       — Мне кажется, — медленно сказала она, — что она верна вам. Она много раз могла сбежать, потому что знала, что я ей не поверила и собиралась вам об этом доложить. Но не сбежала. Напротив, согласилась принять любой ваш приговор — как жить, так и умереть по вашему слову. Что бы там ни случилось, от своего прошлого она отказалась. И хочет служить вам.       Не ей, конечно, а Люку.       Впрочем, София и другие гвардейцы служили им обоим — и Сабе вскорости последует их примеру.       — Ты отлично справилась, Моте, — сказала Падме. — Что-нибудь ещё?       Моте сняла с плеча рюкзак, запустила туда руку.       — Трофеи.       Забрав у неё вещи, Падме окончательно поверила в слова Сабе.       Потрёпанная и грязная мантия. Падме скривилась, вспомнив Палпатина, который после воцарения Империи вконец перестал скрывать свою ситхову природу и ходил исключительно в длинных тёмных мантиях, навсегда расставшись с чувством стиля, которое сопровождало его всю политическую карьеру. Джедаи недалеко ушли от своих злейших врагов в стремлении к аскетичности — и скрытности. Световой меч обрадовал её гораздо сильнее.       — Меч джедая — это его жизнь, — сказала она, прокрутив рукоять в ладонях. Её всегда поражало, какие они были увесистые, но в этом скрывалась своя справедливость. Оби-Ван украл у неё сына. Пытался убить её мужа. Держать его тяжёлую, опасную жизнь в руках доставляло ей удовольствие.       Возможно, лучше будет отдать меч Люку. Ему нужно учиться фехтованию, и её мальчик тоже заслуживал знать, что его похититель больше над ним не властен.       — Я поговорю с ней, — сказала она. Кивнув, Моте ввела на дверной панели нужный код, и створки разъехались в стороны. Гвардейцы шагнули было следом, но Падме подняла ладонь. Они немедленно застыли.       В камеру она зашла одна.       Сабе сидела на скамье, уставившись в стену. Камеры строили так, чтобы лишать пленников чувства собственного достоинства, но Сабе гнетущей атмосферы словно не замечала. Она сняла рубашку, которую носила под туникой, и использовала её для личной гигиены, оставив у сливной решётки. Волосы были чистые, аккуратно собранные в пучок. Одежда, пусть старая и несвежая, была совершенно не мятая и не запылившаяся.       Увидев Падме, она сразу опустилась на колени.       Двери закрылись.       — Сабе, — холодно поприветствовала Падме. — Ты вернулась.       Сабе не отрывала взгляд от земли, как подобало вышколенному солдату.       — Да.       — Тебе, должно быть, известно, что я хочу тебя казнить.       — Да, миледи.       — Я не твоя леди. Твоим же решением. — Падме опустилась на корточки перед Сабе, вынудив её запрокинуть голову. — Ты украла у меня сына.       Сабе вновь уставилась в пол.       — Да.       — Почему?       Как бы Сабе ни скрывала свои эмоции, Падме всё равно слышала, как тяжело и хрипло она дышит.       — Мне было страшно. Меня обманули.       — Ты решила, что я не смогу воспитать собственного ребёнка.       — Ты попросила меня убить человека, которого любила как родного отца. Ты любила Палпатина. Я не могла… Я… — Падме всё понимала. Понимала, что это убийство что-то сломало внутри Сабе, что хладнокровный удар в спину, неважно, заслуживал его человек или нет, поставило под вопрос всё, что она когда-либо знала о Падме и о себе самой.       Но Падме давно отказалась от любых сомнений.       — Я хотела его смерти ради своего ребёнка.       — Я знаю, — прошептала Сабе. — Мне жаль.       — Неужели?       — Чудовищно. Я не солгала тебе ни единым словом, я искренне хотела к тебе вернуться. Я знаю, что ты хочешь сделать как лучше — и что ты любишь Люка.       — Оставив меня, ты связалась с повстанцами, — продолжала Падме, — с джедаями. Последние пятнадцать лет ты не покладая рук старалась разрушить мою империю. И хотя единственной твоей причиной так поступать были твоя задетая гордость и ненависть ко мне, ты всё равно оправдывала себя сказками про демократию и свободу — и в итоге набила этим голову Люку. Что же изменилось?       — Что изменилось? — эхом отозвалась Сабе. — Посмотри, что стало с Набу. Что стало с Люком. Я знала, что послевоенные годы тебя уничтожили, но своими глазами этого не видела — меня тогда не было рядом. Но теперь это повторилось снова, на моей родной планете, — и одновременно с этим мне пришлось смотреть, как Люк снова и снова без какой-либо пользы бьётся об стены единственного демократического института, оставшегося в твоём правительстве, и не достигает ничего — только разочаровывается. Я понимаю, почему ты так сильно ненавидишь демократию.       Падме отстранилась.       — Правда?       — Да. И правильно делаешь. Доставшаяся нам в наследство политическая система, которой нас учили поклоняться, давно разрушена. А ты пытаешься её исправить. — Сабе снова подняла взгляд на Падме. Глаза у неё горели. — Я хочу помочь.       Сабе умела врать едва ли не лучше Падме. И очевидно, почему: потому что она говорила правду — только красивую и удобную.       — Я тебе верю, — сказала Падме. — Республику ты никогда не любила, особенно после того, как они предали Набу. Но я тебя знаю, Сабе — ты верна людям, а не идеям. Помнишь, как мы договорились? Я буду служить Набу. Ты будешь служить мне. Иногда я буду просить тебя сделать невозможное.       Ответа не было. Падме в нём и не нуждалась. Она наклонилась ближе и зашептала вновь:       — Я же знаю, что дело не только в нас с тобой, но и в Люке.       Сабе хрипло засмеялась, подавившись рыданиями.       — Я была бы счастлива, если бы дело было только в нём, а не в нас с тобой.       — Но ведь так и есть, — настояла Падме. — Что тебе нужно от моего сына? Ты хочешь его защищать? Или снова забрать его у меня?       — Падме, я никогда этого больше не сделаю.       Падме склонила голову. Между их лицами остались считанные дюймы. Сабе смотрела на неё так, словно больше ничего в галактике не имело значения.       — Для тебя — миледи, — сказала Падме.       Сабе моргнула, робкая улыбка тронула уголки её губ. Падме ответила ей хитрой усмешкой:       — Да, я приму тебя на службу, — сказала она. — Даже зная, как глубоко твоё предательство, я не изменю решения. Я давно подозревала за тобой симпатию к Восстанию, но была готова закрыть на неё глаза. Ради тебя. Не знаю, насколько я могу верить твоим словам, но что-то мне подсказывает, что ты и сама себе не особо-то веришь. Факт остаётся фактом — я тебе доверяю. Я знаю, что ты меня любишь. Меня — и Люка.       Сабе ничего не ответила, но Падме не стала дожидаться вопроса:       — С ним всё хорошо. Здоров, учится, идёт вперёд. Ты же знаешь, что он стал новым губернатором Набу? И уже отлично справляется.       Не сводя с неё взгляда, Сабе кивнула.       — И как вы? — спросила она.       Ей удалось сбить Падме с толку этим вопросом.       — Он мой сын, — сказала она. — Я люблю его. Я вижу его каждый день, и поэтому каждое утро встречаю более счастливой, чем предыдущее.       — Мне жаль, — повторила Сабе.       — От твоих извинений и раскаяния мне нет никакой пользы. Мне нужны твои навыки. Его уже пытались убить — в его комнатах случился пожар. — Лицо Сабе исказилось от страха. Падме не сомневалась, что сама выглядит немногим лучше. — Тебе многое придётся сделать, чтобы обезопасить нашу Империю. Восстание растёт, его сторонники пытаются связаться друг с другом, и вот-вот объединятся в крупный альянс. Но тебе это, разумеется, и так известно. Ты нужна нам.       — Направь мою руку — и я всё сделаю.       — Я знаю. — Падме взяла её ладонь в свои, провела пальцами по мозолям. — И я знаю, что именно из-за этого нам и пришлось расстаться, но всё равно попрошу тебя запачкать руки кровью, — напоследок бережно накрыв ладонь Сабе, Падме отпустила её. — Что ты уже сделала, убив Кеноби.       — Всё что угодно.       — Да. Потому что эту задачу я тебе доверю, но свою семью доверить пока не смогу. Если ты не справишься, то больше никогда не увидишь Люка.       Сабе склонила голову.       — Я понимаю, миледи. — Несколько секунд она молчала, но затем продолжила: — Пусть так. Для меня всё равно будет честью служить вам снова.       В исполнении лейтенанта, работавшего в дворцовой тюрьме, эти слова не значили ровным счётом ничего.       Но услышать их от Сабе…       — Хорошо. Поднимись. — Падме протянула руку. Сабе взялась за неё и встала на ноги, не поднимая глаз. Отвернувшись, Падме вышла из камеры навстречу Моте и гвардейцам — своей свите, с которой Сабе вновь будет служить бок о бок, как и должно было быть. — У нас очень много дел.