ретроспектива

Чонвон потупил свой взгляд в стоящий на мольберте холст и тяжело, но как-то осознанно выдохнул. «Не сегодня». Это «не сегодня» длится у него уже второй месяц, и если первые недели возникший из ниоткуда артблок оправдывался парнем как отсутствие сил из-за завала на встречах или внезапного заболевания, то сейчас это просто проблеск прокрастинации, неуместно и неожиданно возникший на зените его карьеры. Чонвон — не лентяй, он даже встал полчаса назад с кровати, дабы выбраться в ванную, набрать воды в уже родную банку из-под томатной пасты и поставить её на стол. Однако даже эти привычные действия перед живописью не придвинули его ни на йоту к идее и желанию писать. Вдохновение — социальный конструкт. Нет, правда, Ян не принижает заслуги озарения как важного фактора в процессе работы. И у него нередко бывало, что спустя минуты три пустого ведения самой большой кистью по холсту чисто для набора тона, из головы рождалось видение того, чем это должно стать. Однако, само по себе ожидание вдохновения — лишь оправдание. Мысли берутся из головы, голова хочет провести эти пару дней в кровати с пачкой чипсов и крошками под собственной тушей на простыни, как итог — нет вдохновения. В этой темной воде, похожей на то, чем обычно заканчиваются в банке из-под томатной пасты его акварельные поиски, он и потонул. — Так, когда ты собираешься домой? — Чонвон, наконец, подает голос, прерывая поток речи своего близкого друга через громкую связь. Сону начал за здравие, рассказывая про итоги прошедшей встречи выпускников, не скупясь на детали в виде того, кто потолстел, кто разбогател, и закончил за упокой, отмечая, что сам из-за этого «ужасного отпуска» набрал два килограмма. Чего ему переживать, Чонвон ума приложить не может, у Сону уже три года как абонемент в ближайший фитнесс-зал, который он посещает только ради одного конкретного тренера. — Ох, я хочу сегодня купить билет на следующую среду. А ты? — Ким замолкает не потому, что рассказывать не о чем, а из-за какой-то внезапной эмпатии к чужому состоянию непродуктивности и собственной разочарованности в этом. Любой день, любая минута, когда нахождение здесь станет невыносимой ношей. — Видимо, пока не решу ситуацию с выставкой. Мне всё равно придется кататься туда-обратно, вот, думаю, может завтра принять окончательное решение по помещению и бросить всё на произвол судьбы? — «Судьба» — это тот бедняга, что занимается организацией? — Сону хмыкает, — ладно, я бы на твоём месте давно оттуда смылся. Может, ты поэтому ничего и не можешь написать, что Кимпхо — не самый эстетичный уголок? Они познакомились в университете практически пять лет назад. Сону учился на дизайнера и перепоступал, поэтому его карьерный путь будет немного короче, чем у Чонвона, однако это не играет никакой роли. Они — разные по специальности люди, и Ким работает в компании за своим личным персональным компьютером в офисе, где возле кулера комнатное дерево, жутко похожее на коноплю, а обеденная зона — банальный серпентарий, наполненный жалобами и сплетнями. Чонвон работает в отдельной студии, которую выкупил в своём же районе, неподалеку от квартиры, дабы «не смешивать работу с жизнью». Бред, его работа — и есть его жизнь. Чонвон бы не выдержал рутинности, он идентифицирует себя как человек, чья активность — минутный запал посреди долгого затишья. Из-за этого родители и спрашивают его, чуть ли не каждый день, не перестали ли покупать его картины и хватит ли ему, в случае чего, денег на пачку рамена и дорогу до метро, где он начнет побираться. — Я и до Кимпхо не особо много писал в этом году, — Чонвон запускает пятерню в темные волосы, колеблясь и не зная, на что ещё пожаловаться. Хочется получить от кого-то подзатыльник и резко взяться за работу, но его единственный босс — он сам. Живот урчит. — Тогда надо что-то менять в жизни, — Сону что-то хомячит на том конце трубки, и Чонвон воспринимает это как предлог для завершения разговора. Приятно, когда есть кто-то, кому можно набрать в разные периоды своей жизни, и в пьяно-счастливом состоянии, и в горькой трезвости, смешанной с зудящей головой. Родители дернули его на дачу сегодня, словно ему не двадцать пять, а пятнадцать, и их поездка туда — отдых между школьными буднями. Ян не особо сопротивлялся, решил, что, может вечер на природе придаст ему сил, новых взглядов и, как факт, какого-никакого результата в работе. На самом деле фраза «надо что-то поменять в жизни» может иметь смысл. Накопленных сбережений должно хватить на адекватное существование где-то в Европе на протяжении полугода, там можно обрести необходимые связи, влезть в нужную среду и, вуаля, новая жизнь. Да и Европа, как никак, — культурный центр. В Корее сейчас эпоха поп-музыки и культ офисных работников: на каждой станции метро либо лицо симпатичного молодого айдола, либо рекламный постер новой выходящей в свет дорамы про романтику, непонятно откуда взявшуюся на двенадцатичасовой работе с графиком пять к двум. Сону лично Чонвону все мифы в своё время развеял про реалистичность служебных романов. Оказывается, в отношениях с начальником недостатков с лихвой больше, чем преимуществ: тут тебе и буллинг от остальной части клерков, прямая зависимость от партнера, как эмоциональная, так и экономическая. Разошлись на плохой ноте? Добро пожаловать в челлендж «уволься по-собственному раньше, чем тебя уволят по статье». Чонвон не вписывается, и этот культ продуктивности сжирает его заживо. Даже в его достаточно стихийной по природе профессии появляются вопросы количества написанных картин за определенный промежуток времени. Вонён сейчас шестнадцать, и у неё одновременно самый романтичный и противный возраст. Она вроде как на попечении, но очень явно борется за свою индивидуальность. Чонвон узнает в ней себя, вспоминает бессонные ночи, когда он сбегал на вечеринки или ночёвки к лучшему другу, утром пробирался в квартиру на цыпочках и слышал грозное «вечером с отцом поговоришь» с кухни. Это, пожалуй, до сих пор самая страшная фраза в его жизни.

— 9 лет назад —

— Боже, Чеён правда с ума сошла! — Джеюн хватается за волосы и бешеным взглядом гуляет по комнате, размениваясь на тяжелые вздохи. Когда Чонвон устает избегать его взгляда с призывом выслушать, он, наконец, машет рукой, мол, рассказывай уже. — Она пишет мне каждый час, спрашивает, где я и что делаю. Когда я сказал ей, что у нас чисто мужская компания сегодня, она мне все мозги прогрызла тем, что, если тут появится хоть одна девушка, мы расстаёмся. — Джейк с излишним волнением выплёскивает это всё наружу, удерживая в руке холодную банку пива, к которой даже не прикоснулся. О каком вечере отдыха в компании идет речь, когда он даже отложить телефон и выдохнуть не может? — Она ведёт себя как моя мать, ей богу. — А ты чего от неё хочешь? — Чонвону вообще-то глубоко плевать. Он сидит в кресле, которое Чонсон для него выкатил в зал, так как не хватило стульев, отпивает первый глоток из уже второй банки светлого нефильтрованного и болтает ногами, чувствуя дрожь в руках и животе. Предвкушение. Ему кажется, что эти разговоры ни о чем скоротают время. Всё вокруг словно какой-то фильм, и они сейчас перед самой кульминацией. И всегда этой кульминацией является встреча с Джеем. Не стоит считать, что Ян помешан или что-то вроде того, но всегда, когда жизнь вставляет ему палки в колеса, он делает вид, что это всё уготованный сюжет, через который он должен невозмутимо пройти как образцовый протагонист с кучей фанатов и эдитами на любой его вздох. Такие мысли правда утешают. Если бы люди неотрывно следили за чужими жизнями так же, как смотрят новинки на нетфликсе, они бы других не осуждали. Знали бы, что любой сделанный выбор продиктован чувствами или другими объективными причинами. — Чтобы давала мне дышать. Боже, — Джеюн вообще-то достаточно холодный на эмоции парень, ему всегда была уготована роль того самого друга в компании, который не старается произвести впечатление, но к нему тянутся все. Чонвон пожимает плечами. Они не слишком близки, чтобы он лез к старшему в душу. В комнате становится немного прохладнее, Сонхун, до того залипавший в телефон, наконец, откидывает его в сторону и нетерпеливо бурчит что-то вроде «да где они все?». Джей ушел встретить Хисына на остановку, потому что его дом находился достаточно далеко от въезда в коттеджный посёлок, и номера зданий в приложении с картами были проставлены выборочно. Никто не пренебрегает способностями Ли к спортивному ориентированию, но тот хорош в необычайных вещах и при этом безбожно тупит в простом. Лучше уж встретить его, чем потом получать пинки от чужих родителей. — Вот и мы! — Джей заходит внутрь спустя ещё минут десять, держа в одной руке телефон, а в другой — пакет со звенящими бутылками. Они купили достаточно, но Чонвон и Сонхун планировали остаться на ночь, поэтому самому старшему хену перед приездом поручили забежать в ближайший алкомаркет. — Аллилуйя, — скептично выдает Сонхун, прокручиваясь ногами прямо на обивке дивана и вытягивая руки к хозяину дома. Чонсон сначала непонимающе вздергивает голову, а затем подходит ближе и обнимает друга, похлопывая по спине. — Придурок, я за бутылкой потянулся, — Пак с наигранным отвращением отталкивает его, и вся компания заливается смехом. Чонвон подумывает провернуть тот же трюк, только уже с прямой целью. Ненавязчиво получить крепкие объятья от любимого хена, а потом отшутиться. Чонсон ловит его жест, но неодобрительно машет головой, мол, я больше не поведусь. А жаль. Спустя два часа выпитых бутылок становится больше, а консоли, до того передаваемые по кругу, окончательно застревают в руках Джеюна и Хисына. Эти двое полны энтузиазма даже на свой десятый бой в мортал комбат, когда Чонвон потерял интерес уже после первого поражения. — Джей-хен, — он вытягивает голову, следуя за чужим силуэтом, когда Пак неожиданно пытается исчезнуть из комнаты. — Ты куда? — На свежий воздух. «Я с тобой», — застревает в горле, когда он моментально вскакивает и пытается при этом создать видимость слабой заинтересованности. Словно ему вообще фиолетово, куда там Джей идет, он просто сам устал крутиться в этом кресле со спинкой и для вида следить за ходом чужого боя. Сонхун неодобрительно мотает головой, но это остается без внимания. На самом деле Чонвон рисовал в голове десятки картин того, что должно произойти. Идеальная уже накрылась, ведь в его наиболее романтичном сценарии на балкон первым выдвигается он, а уже потом за ним, как бы невзначай, следует старший. Ну ничего, Ян не гордый, да и поменяться такими незначительными ролями, когда у него грандиозные планы и уже дрожащие от волнения руки — плёвое дело. Чонвон сам не понимал чётко того, на что надеется. Делал вид, что не понимал, словно пускал всё на самотёк, в глубине души надеясь, что Джей думает о том же, настроен на то же, поведёт себя так же. Это можно списать на возраст, всё в порядке. С кем не бывает. Чонсон до начала средней школы учился и жил в Штатах, поэтому Ян, по крайней мере, подразумевал присутствующий в нём уровень толерантности и простоты. Хочется — сделай. Какая разница, что Южная Корея — всё ещё достаточно консервативная страна, если ты родился не здесь, верно? Когда они оказываются на балконе, Чонвон вздрагивает от морозящего ветра, поднимающего табуны мурашек на его бледной коже. Джей облокачивается на перила, глядя куда-то вдаль и полной грудью вдыхая ночной воздух. Его широкая спина почти сливается с иссиня-черным горизонтом. Чонвон не производит впечатление тактильного и навязчивого человека, иногда специально осекает себя перед позывом потрепать кого-то или завести разговор, дабы сохранить роль крутого младшего. Это можно списать на возраст, всё в порядке. Но ситуация кардинально меняется, когда речь идёт о человеке, который ему нравится. У Яна чешутся руки, и даже свежий воздух не помогает успокоиться буре чувств внутри, тревоге и предвкушению. Стоит ли ему сразу ненавязчиво обнять старшего со спины, а если он удивится, сделать вид, что это ничего не значит? Или лучше стоять тут, в зоне недосягаемой для его взгляда, до тех пор, пока Чонсон не обернётся и сам не проявит внимание? Или может сказать, что тут холодно, и ждать пока хён отдаст свою черную теплую толстовку? Чонвон не выдерживает и вытаскивает сигарету. Он не сильно пьян, но этого достаточно для того, чтобы, в случае чего, списать всё на алкоголь. Парень зажимает её зубами, поджигая табак и затягиваясь. Было бы славно, если бы Чонсон был настолько же пьян, насколько и он. — Ты чего? — старший оборачивается на звуки щелчков колесика зажигалки и останавливает свой взгляд на сигарете в чужих руках. — Хочешь затянуться? — это тоже часть сценария. Сейчас Чонсон неуверенно кивнет, подойдет ближе и немного наклонится. Потом Чонвон сунет ему свою немного смятую у кнопки сигарету, и это будет их первый косвенный поцелуй. Было бы неплохо, если спустя пару минут ненавязчивого разговора и одной сигареты на двоих, кто-то пошутил бы про цыганочку, и так они бы перешли к самому главному. Джей уже не станет его первым поцелуем (спишем тот случай с одноклассницей на тусовке год назад на глупость), но может стать самым ярким. Чонвон создал все условия для этого. — Да, давай, — в глазах старшего загорается какой-то игривый огонек, и Ян клянется, что он ярче, чем все звезды, которые видны с балкона. Хён подходит ближе, подставляет лицо, чтобы Чонвон трясущимися пальцами поднес к его губам сигарету. Чонсон затягивается, прикрывая глаза, совсем как при поцелуе, с расслабленным выражением выдыхает, а после нелепо тормошит младшего по волосам и идет к выходу с балкона, — но ты с этой дрянью лучше завязывай. И Чонвон не понимает, о чём именно старший говорит, но что-то в груди глухо падает и разбивается о ребра. Это можно списать на возраст, всё в порядке. Можно скрыть свои чувства и искренние мотивы за шуткой, как когда признаешься кому-то в любви, а потом говоришь, что это тебе друзья загадали в «правде или действии». Отвратительная игра. Сколько лжи она в себе таит, сколько трусости и «правды», которой никогда не позволишь слететь с губ. У Чонвона нет повода обижаться на старшего. Но то, что спустя ещё три часа, посреди ночи, Джей подходит к нему и просит дать сигарету, заставляет вздрогнуть. Это намек? Нет. Это не намек. Если бы Чонсон хотел повторить их встречу на балконе, он бы придумал, что получше, так ведь? Если человек хочет, он напишет, найдет, придумает тысячу предлогов. Совсем как это делал Чонвон. Но Чонсон не бормочет взволнованно что-то двусмысленное вроде «пошли покурим вместе?» или «можешь принести мне сигареты на балкон?», чтобы затащить туда младшего без лишних взглядов со стороны друзей. Нет, он достаточно громко и при всех выдает «стрельни одну штуку», а потом спокойно ретируется. Это можно списать на возраст, всё в порядке. Примерно пятнадцатая попытка Чонвона создать им все условия для того, чего никогда не будет.

—

— Если я ещё раз приду домой и увижу там этого полудурка, — мужчина на пределе своих эмоций вскидывает вверх руку, — я его на месте убью. — Тогда и меня заодно придётся, — Вонён с красными от злости щеками повышает голос и стискивает зубы. Её защитная реакция — слёзы, но она очень хорошо держится сейчас. — Я его люблю. Ромео и Джульетта. История стара как мир. Чонвон скучающе болтает чайной ложкой в стакане, не поднимая глаза на развернувшийся скандал. Сидит здесь только из-за того, что, если уйдет, Вонён будет считать его предателем. Они вроде как на хорошем уровне доверия, он для родителей «свой среди чужих» и для неё тоже — возводит мосты между двумя конфликтующими материками. Вообще-то очень хочется встать с этим стаканом и уйти куда-нибудь в другую комнату. Он слишком отдалился от семьи, да и в чужую личную жизнь лезть желания никакого нет — заступаться за парня, которого отец застал в их квартире вчера, целующимся с дочерью, он не будет. И отца поддерживать тоже не собирается. Знал бы отец, что Чонвон успел в своей жизни попробовать — тема обсуждения с мимолетной влюбленности дочери моментально сменится на шокирующую распущенность сына. Чонвон не спит с каждым встречным, нет, тут вопрос в том, что спит он не только с женщинами. Страшно, что ваша малолетняя дочь связалась с каким-то худым, жующим свои сопли и носящим рваные джинсы рэпером? Представьте, что с ним связался ваш старший двадцатипятилетний сын. Телефон в кармане под столом начинает дрожать, и Чонвон радуется случаю. Он нетерпеливо подтягивает сотовый к уху и исчезает из проема террасы, пальцем указывая на мобильный, мол, это важно. — Алло? — Добрый вечер, Чонвон! — голос Мёнсо немного взбудораженный. — Да, здравствуйте. — Извините, что отвлекаю вас в такое время, — в шесть вечера среды, когда твой отец практикует патриархат в самой неприятной его форме на кухне? Ничего страшного. — Просто я хотел сказать, что появилось ещё одно место, где можно устроить вашу выставку! Оно невероятное! — голос Кима излучает какой-то детский восторг, и Ян сам невольно заинтересовывается, будто ему сейчас предложат выставиться в Лувре, а не в любом здании провинции, похожем на рядом стоящее. — Мне недавно позвонили и сказали, что его готовы предоставить абсолютно безвозмездно. Я посмотрел фотографии, и, место шикарное. Центр Кимпхо, тридцать этажей, два из которых предоставят нам. Там закончили только черновую отделку, здание планируют сдать как отель, но сейчас оно свободно. Срок тоже любой. — Ого, — Чонвон потирает затылок, задумываясь. Конечно, Мёнсо расхвалил этот вариант, потому что сможет скосить на нём значительную часть бюджета, но сам факт того, что здание находится на одной из центральных улиц не дает покоя. Было бы очень солидно провести единичную выставку в каком-то величественном месте со свежим ремонтом. Да и, если на аренду не придется тратиться, он может попросить у Кима повысить собственный гонорар. Что-то должно быть не так. — Как-то неожиданно. А чей это отель? Часто такое практикуют? — Ян рисует в голове картинки худшего варианта событий, где «свежий ремонт» — это бетон на стенах, голые провода на полу, дыры в окнах. Он поглаживает пальцами занавески в комнате, которая на даче использовалась как гостевая спальня. Ткань издает легкий скрип, словно первый хрустящий снег под ногами. — Вы уверены, что здание в нормальном состоянии? — Судя по фотографиям да. Я планировал заехать туда на неделе посмотреть, но, думаю, это не имеет смысла. Так мы только потратим лишнее время. Было бы отлично, если бы его посмотрели вы, а потом сразу приняли решение. Чонвон, вы успели забежать в те четыре выставочных комплекса? — Да, но в центре современного искусства я выставляться не буду. Там нужно петлять сильно по переулкам, вход этот с торца здания. Само помещение тоже не большое. Я вообще-то, — Чонвон слышит, как дверь за спиной открывается и в комнату вваливается Вонён, лицо которой распухло от слёз. Он прикладывает указательный палец к губам, прося тишины, и поджимает губы, будто тут же извиняясь за это и обещая помочь ей позже. — Я планировал остановиться на муниципальном. Не знаю сейчас. Когда можно заехать в это место, про которое вы говорите? — Хоть сегодня. Я могу списаться с владельцем, и он встретит вас там, но встречи возможны только вечером и не раньше девяти. Работа, сами понимаете. — Да-да. — Ян кивает, — сегодня, наверное, не выйдет, — хочется завыть от того, что планы немного нарушаются. Он планировал дать Мёнсо разрешение на заключение договора с муниципальным выставочным комплексом и спокойно жить с этим, а сейчас из ниоткуда возникает причина снять галочку с выполненного пункта с решением по месту для выставки. Вопрос снова становится актуальным. — Я за городом и без машины. Мне тяжело сейчас будет с транспортом решить ситуацию. Попробуете договориться на послезавтра, если владельца устроит? — Отлично, я обязательно отпишу вам, как что-то станет ясно. Чонвон откидывает телефон с завершенным звонком на стоящий сзади диван и тяжело выдыхает. Сестра по-прежнему всхлипывает временами, но она уже явно не в состоянии истерики. Самый страшный этап, когда в голове остается только решительность и вспыльчивость. Своеобразная маниакальная стадия. Ян опускается на коричневую потертую обивку рядом с ней и кладет свою руку на плечо, мягко поглаживая. — Ну чего вы? Что решили? — он смягчает голос, но не выдавливает из себя заученный и понимающий взгляд. — Чонвон-а, забери меня к себе в Сеул. — Девочка резко оборачивается к нему, руками обвивая плечи брата и мокрым носом утыкаясь в воротник его синей флисовой рубашки. — Я буду готовить, убирать, помогать! Я на работу устроюсь! Я не хочу с ними жить. — Айгу, — парень тихо смеётся, поглаживая её по сгорбившейся спине. Вот оно что. Было такое, проходили. Когда отказался поступать на юриста, отец назвал его «эгоистичным ублюдком» прямо при матери. Порывался кулаком щеку рассечь, но Чонвон вовремя увернулся. Самый кошмарный вечер в его жизни. Он тогда за ночь так подушку своими слезами увлажнил, что Сеул со своей месячной нормой осадков нервно курит в сторонке. В такие моменты в голове сразу тысяча мыслей: уеду прямо сейчас, ни копейки не попрошу, не буду знакомить их со своим партнером в будущем, да даже приезжать к ним больше не буду, пусть сами вымаливают прощения. Не работает оно так. Убегать в таком возрасте и после одной ссоры — поступок настолько самостоятельный и взбалмошный, что рисуется он в голове только в контексте конкретного действия. Сесть на поезд, собрать вещи, к другу на ночь сбежать — отлично. А что делать утром, где ночевать потом, на какие деньги жить? Это можно списать на возраст, всё в порядке. Чонвон может забрать сестру, ему несложно. Поживет у него месяц, поймет, что друзей в Сеуле у неё нет, шестнадцать лет для трудоустройства — смех, возможностей город тоже не добавляет без образования. Кстати о нём. — А школу ты как закончишь? — Я её брошу. Даниэль зарабатывает, у него связи в Сеуле, он со многими известными музыкантами знаком. Он будет у них работать. — Глаза девушки загораются, когда она говорит о парне. Мило. Перспективный юнец, зарабатывающий первые копейки и ставящий их в абсолют, его муза, готовая ради него на всё. Прекрасная история с печальным концом, который Чонвон ей раскрывать не хочет. — Отлично. А ты что? О себе ты подумала? Он разбогатеет, станет знаменитым, допустим, а что если вы расстанетесь? Куда ты пойдешь? У тебя же своих денег не будет вообще, своего образования, своих связей. — Мы с ним никогда не расстанемся. Я его люблю. Чонвон чертыхается и бросает свою затею, понимая, что поддержка поможет лучше, чем рациональный совет. Он хлопает её по плечу пару раз, крепко обнимает и шепчет: «Всё будет хорошо». Телефон рядом вздрагивает от уведомления, но Чонвон проверяет его не сразу. Сначала приносит Вонён стакан воды, полотенце, чтобы она утерла мокрые щеки. От: Ким Мёнсо, арт-директор «Владелец спросил, можете ли вы сегодня? Он подберёт вас на машине и покажет место сам. В другие дни тяжело с графиком» 19:03 Мужчина задумывается, сначала порываясь отказаться. Потом смотрит на до сих пор дрожащую Вонён: — Хочешь, мы сейчас отсюда уедем? Поедем в квартиру в городе. Родители тут останутся. Тебе там, может, поспокойнее будет. — Да, пожалуйста, — она шмыгает носом и прикладывает ладони к горячему лбу. Кому: Ким Мёнсо, арт-директор «Да, отлично. Отправьте, пожалуйста, мне его номер, я скажу, где меня подобрать» 19:05 Через пару минут Чонвон посредством переписки договаривается с владельцем, отправляя ему свой адрес. Можно было и по звонку, но Ян их терпеть не может. Немного тревожно садиться в машину с незнакомцем, особенно учитывая, что с ними поедет Вонён, но Чонвон тоже не робкого десятка. Сам предложил забрать — можно и воспользоваться возможностью. Оставшиеся два часа перед приездом мужчины Ян проводит с сестрой на этом диване. Рассказывает ей о том, как сам живет, пытается выудить улыбку. Один раз в комнату заходит мама, садится рядом и шепчет что-то о том, что отец отойдет, это всё временно. Вонён слышать ничего про это не хочет: после прилетевших в её сторону от отца «нахлебница» и «эгоистка», не получивших тогда никакого отторжения со стороны матери, она в её лице поддержки не видит. Да и мать, честно говоря, просто не знает, что ей делать. Чонвон мысленно усмехается — как тогда, семь лет назад, она молчала, так и сейчас молчит. Могла бы и выводы какие-то сделать, хоть одну книжку прочитать про воспитание или к себе самой из прошлого обратиться. Ян ни за что не поверит, что вся взбалмошность и эмоциональность у них с сестрой только от отца. Он говорит женщине о том, что ему надо в город и они с сестрой переночуют в квартире. Та немного тревожно оглядывается, будто скандал не закончен, а отец ушел в буфет во время антракта и может вернуться в любой момент. Потом кивает. Черный джип не подъезжает к самому дому. Стоит в метрах тридцати, под фонарем на развилке. Чонвон накидывает сестре на плечи своё пальто, берёт её за руку, и они неторопливо подходят к чужой машине. — Мы на такси? — спрашивает она. — Что-то типа того. Мне надо будет по делам ещё отъехать, поэтому, мы тебя завезем, а потом я отлучусь ненадолго. Дверь со стороны водителя открывается, и мужчина двигается к багажнику, прячась в тени автомобиля. — Привет, — Чонсон салютует рукой, и Чонвон моментально останавливается на месте, чувствуя, что сердце следует его примеру. — Какого чёрта? — Ян вспыхивает моментально, сжимая губы в тонкую полоску от напряжения. Сестра рядом вздрагивает и встаёт за его спину, не выпуская руки. — Ты всегда меня так тепло встречаешь, Чонвони. — Мужчина хмыкает. Он одет так же, как тогда в школе пару недель назад. Вокруг стоит глухая тишина, слышно стрекотание сверчков и шум двигателя. Желтый холодный свет очерчивает профиль старшего, играется с его скулами, когда тот двигается навстречу. Ян не считает себя идиотом, да и жизнь его на ситком не смахивает, но сейчас очень не хватает закадрового смеха, чтобы разрядить обстановку. Чонсон двигается к нему, разминает затекшую шею, — видимо, ехал сюда долго, а до этого весь день работал в кресле. Он заглядывает за плечо младшего и тепло улыбается. — Вонён, как ты выросла! С ума сойти. Я сначала подумал, что Чонвон тут с девушкой своей. — Джей-оппа? — девочка неуверенно шагает вперед. Когда её старший брат был подростком, Чонсон нередко гостил у них дома, иногда она садилась за спинами парней, пока те играли в приставку или смотрели фильмы. Лучший друг старшего брата — всегда значимая фигура. Его запоминаешь, его требуешь взять себя в жёны, несмотря на то, что тебе семь, а ему шестнадцать. Чонсон-оппа всегда был очень смешным. — Почему здесь ты? — Потому что я предложил твоему знакомому провести эту выставку в моём отеле? — старший тепло смеётся. — Чонвон, я же помню, что вы тогда не могли решить этот вопрос. Отец отдал мне под попечение филиал его компании здесь. У меня пустует здание, я готов помочь. Будет тебе, — он кулаком шутливо ударяет по плечу бывшего друга, — подарок от хёна. Классно же? — Как ты, — Ян не сбавляет обороты. Эти «случайные» встречи со старшим сводят его с ума. Несмотря на совет Сону «держаться от него подальше», которому он вообще-то успешно следует, жизнь продолжает его с этим человеком сталкивать. Даже сюрпризом не назовешь. Сюрпризы — же обычно штуки приятные, так ведь? — как ты вообще с ним связался? — Он работает в департаменте культуры города. Я просто спросил отца, знает ли он этого твоего Ким Мёнсо. Оказалось, что у нас не так много чиновников в Кимпхо. Чонвон тяжело выдыхает, он не понимает, что ему делать. Ехать туда с Джеем и принимать его подачки — самоубийство его чести. Причём по ощущениям, подстроенное. Чонсон словно всё делает, лишь бы младший чувствовал себя жалко и нелепо, а потом мило улыбается удачному стечению обстоятельств. — Ты помогаешь Чонвону с работой? — Вонён подает голос, нетерпеливо покачиваясь на ступнях и показывая, что замерзла. — Это не помощь, — отвечает и подмигивает. — Дружеская услуга. Я ему — место под выставку, он мне– — Я тебе что? — перебивает его Чонвон и резко оборачивается на сестру. — Ты очень хочешь домой? Может останемся здесь? — Нет, оппа, пожалуйста. Я не вернусь туда. — Иди в машину, — обречённо выдает он, опуская голову. На самом деле, если бы Вонён сейчас сказала, что успокоилась и остыла, он бы избавился от лишнего геморроя в виде этого подарка из прошлого без банта и упаковки. Они бы вернулись на дачу, а утром он бы спокойно написал Мёнсо пару ласковых. К двадцати пяти можно было понять, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. — Я тебе что? — переспрашивает снова. — Уважительное отношение для начала? — когда они остаются наедине, Чонсон тоже перестает корчить из себя героя. Облокачивается спиной на дверь багажника и нетерпеливо изучает младшего глазами. — Я знаю, что тебе не нужны мои подачки. Считай, что я инвестирую в культурное просвещение родного города. Чонвона, хватит играть в недотрогу, садись в машину, ты весь дрожишь от холода.