ретроспектива

Дорога в город сопровождается ненавязчивой музыкой с первой пойманной радиоволны. Чонвон сидит вместе с сестрой на заднем сиденье, откинув голову на подушку и задумчиво изучая пролетающие мимо и еле видные в полночной темноте пейзажи провинции. Он не скучал по тихим местам, проживая в Сеуле, ну разве что первый месяц. Потом как-то и общежитие на словах стало «домом»: обычно не замечаешь, как в ответ на мамин вопрос по телефону, куда ты идешь, отвечаешь «домой». И большой город в собственной наивной голове перехватывает первенство у тихого Кимпхо, в котором никакой активности и перспектив, как таковых. Джейк, друг детства, вечно говорил Яну, что ему в Кимпхо тесно. Мало возможностей для развития, не самый высокий уровень заработка в стране. Чонвон сначала пренебрежительно отмахивался, мол, не наговаривай. Он не был патриотом на местном уровне, но, когда твоё же окружение начинает фиксироваться на идее переезда отсюда, отмечая, что ничем хорошим в Кимпхо не пахнет, на душе возникает осадок от чужой надменности. В Кимпхо пахнет домашней едой и первым цветением сирени. Тут над головами вечно разрезают воздушную гладь самолеты с таким шумом, что невольно вскидываешь голову вверх, чтобы убедиться, что никакой из двигателей не горит. Чонсон, который родился вообще-то в Штатах, на удивление, ничего подобного тогда не выдавал. Либо считал, что не имел права осуждать место, в котором ещё «не пригодился», либо твёрдо знал цену переезда. В школе многие порывались начать общаться именно из-за слухов о том, что он иностранец. Интересно же: на мальчике была брендовая одежда, которую невозможно найти в местных магазинах, его имя звучало экзотично, а беглая английская речь на уроках казалась чем-то восхищающим. Только Чонвон, вынужденно сблизившийся с ним раньше всех в первом классе средней школы из-за своего поста старосты, знал, как тот плакал иногда в темном коридоре рядом с медпунктом из-за ностальгии по дому, пока учителя грубо окликали его прогульщиком. Он помнит то покрасневшее лицо, щеки, опухшие от слёз и дрожащую нижнюю губу. Неловко было тихо опускаться на немного скрипящую скамейку рядом, ждать пока новоиспечённый «проблемный» одноклассник прекратит подрагивать в истерике, а после сопровождать его на уроки, потому что проблемы никому не нужны. Уж точно не Чонвону, который за своё третье место в школьном рейтинге платил бессонными ночами и изношенной социальной батарейкой. — А кем ты работаешь? — спросила Вонён, продолжая свой диалог с Джеем. Они поговорили до того немного о том, как живёт она и чем занимается. Наверное, старшему было интересно узнать, насколько изменилась девчонка, которую он в последний раз видел пухлым гиперактивным ребёнком с зависимостью от шоколада. Чонвон всё это время молчал, решая не портить никому вечер своими тяжелыми вздохами и нагрянувшей головной болью. — Шеф-поваром в ресторане Гаон, может слышала, он находится неподалеку от торгового центра «Гванванг». — Рука Чонсона расслабленно лежала на руле. На безымянном ничего, даже удивительно, что он то к двадцати шести не женился. Насколько Ян понял по спаму на своей почте (если те письма к таковому можно отнести без урона совести), Джеюн и Хисын уже вовсю погружены в свои семейные дела. В случаях, когда Чонвон получал весточки из прошлого в виде приглашений на свадьбы, юбилеи, новоселья своих знакомых, он придерживался тактики «не замечать» их. Публично отказываться было неловко, но появляться на торжествах людей, лицо которых помнишь лишь с юношеским отпечатком, казалось неуместным. К тому же не позволяла собственная занятость и разросшаяся до внушительных размеров замкнутость. Приглашали ведь не только близкие друзья, но и те, чьё имя сейчас вообще с трудом вспомнишь, глядя на фотографии в школьном альбоме. Может, те поверят, что он сменил почту, номера. Он ожидал, что Джей за время их неосведомленности друг о друге, а семь лет — это достаточно значительный срок, успел либо вернуться в Штаты, либо жениться. В школьные годы у него была только одна девушка, и то отношения с ней длились не больше месяца, но старший получал много подарков на День Святого Валентина. Внимания к нему, начиная с третьего класса средней школы, было предостаточно. Чонвон, который за всю жизнь получил только одну шоколадку на Белый день, и то от своего товарища по клубу тхэквондо, о таком даже мечтать не мог. Университетская пора изменила отношение к себе, но сейчас не об этом. — Вау, мне мама про него рассказывала, но я сама там не была, — Чонвон на слова сестры глупо улыбается. Мама и ей об этом месте рассказала, хотя сама по ресторанам отроду не ходила. — Чонвон-а, — Вонён оборачивается и хватается за локоть брата, — давай сходим как-нибудь? — С Даниэлем своим сходишь. Приятно использовать сестру как проводник в вашей замкнутой электрической цепочке, когда она об этом даже не догадывается. Как бы Чонвона ни раздражало такое неожиданное возвращение старшего в его жизнь, узнать о нём побольше он хотел. Грезил в себе эгоистичные мечты о том, что тот не состоялся и оказался несчастен. Детские обиды давали о себе знать. Благодаря любознательности и навязчивости Вонён, которая является полной копией Яна в его переходный возраст, Чонсон рассказывает, что ресторан принадлежит ему, но любовь к готовке не позволяет просто жить на пассивный доход. Руки тянутся к плите. Отец предложил три года назад устроить его к себе, но мать настояла на финансовой помощи сыну в открытии собственного дела, мол, компанию он эту итак получит, почему бы не дать ему сейчас шанс совместить полезное с приятным. Получается, они оба занимаются тем, чем всегда хотели. Возможно, Чонсон с большей ответственностью, но всё же. Вонён, не посвященная, да и заставшая явно не в сознательном возрасте альтернативную ситуацию своего брата, руки восхищенно ко рту прикладывает. В её сознании Чонвона родители во всём поддерживали, и художником он стал благодаря их поддержке. Прямо мифы Древней Греции. — У меня есть другие руководители, конечно, замечательный директор, который занимается залом, бухгалтерия. Я в основном на кухне, либо в кабинете, вот так, — говорит Джей, когда они заезжают за черту города. Кимпхо встречает теплыми огнями фонарей на центральной улице, редкими пешеходами, возвращающимися с поздних смен. — Вы живёте всё там же? — Да, — впервые за всю дорогу подает свой голос Чонвон. — Можешь не ждать меня, когда мы выйдем. Я Вонён заведу домой и на своей приеду. — Я могу завезти тебя потом, — говорит старший, заранее зная, какой ответ получит. Никакого. Чонвон показательно молчит вплоть до того, как они вылезают из машины, потом просит хёна скинуть адрес в сообщении и удаляется в сторону дома, поторапливая Вонён. Он не оглядывается, чтобы удостовериться, стоит ли автомобиль на том же месте, призывно подмигивая фарами, или двигается, ныряя в отдельный двухполосный пояс астероидов. — Вы поссорились? — спрашивает девочка, когда они поднимаются по лестнице. Она немного отстаёт, лениво передвигает ногами и скрывает зевок ладошкой. Ещё пятнадцать минут назад, сидя в машине, настаивала на том, что хочет поехать вместе с ними и никуда её вообще-то везти не надо. Ян задумывается, не зная, как правильно выразить то, что на деле есть, и то, что конкретно он нафантазировал. Не хочется разбрасываться громкими словами, потому что тогда придется объясняться и рушить образ идеального парня Пак Чонсона в глазах сестры, но и сказать, что у них всё так же, не выйдет. Вообще странное дело, когда в одном коротком ответе на вопрос, предполагающем «да» или «нет», тебе нужно вместить свои слишком противоречивые чувства и чужое существование, ставшее им виной. — С чего ты взяла? — вопросом на вопрос. Чонвон прокручивает ключ в дверном замке и надеется, что Чонсон послушал его и уехал первым, а не ждёт снизу, возле подъезда, будто все его поступки за последние две недели действительно имеют под собой какую-то почву. — Ты злишься на него. Кажется, оппа добр к тебе. — Мы просто больше не общаемся как прежде, вот и всё. У него свои друзья, у меня — свои. — Ладно, но Джей-оппа очень крутой. Он мне всегда больше всех твоих друзей нравился, — девочка замирает на пороге, после того как сменила ботинки на пушистые серые тапочки. — Спасибо, что помог мне. Ты же недолго? — Нет, скоро вернусь. Ложись спать, — Чонвон обнимает её и машет на прощанье рукой, на указательном пальце позвякивает связка ключей. Он ныряет обратно в полутьму подъезда и его звонкое эхо, пальцами зарываясь в пушистые отросшие волосы. Ему тоже. Ему тоже всегда больше всех остальных друзей нравился Джей.

—

— Какая высота потолков? — спрашивает Чонвон, как только они заходят в здание. В нос бьёт ненавязчивый запах штукатурки, а все стены вокруг окрашены в мертвенно белый цвет — сложив два и два, Ян понимает, что трогать их не стоит. Не планировал в пыли сегодня поваляться. — Четыре метра тут, и по три на всех повыше, — старший удаляется ненадолго, чтобы заглянуть в щиток и включить всё освещение на этаже. Помещение, в которое они занырнули, отлично представляется как будущее лобби для отеля. Черная плитка под мрамор и такого же цвета затирка интересно резонируют с высокими белоснежными стенами. Потолки загружены десятками переплетённых проводов. Отделка настолько черновая, что до запуска сюда гостей выставки, как минимум, нужно решить что-то с освещением (десяток лампочек на расстоянии метра друг от друга — просто смешно) и маркими стенами. Они стоят в проходной зоне, направо, в четырех метрах ходьбы — лифт, спереди — прямоугольная выемка в несущей стене, видимо, для стойки регистрации, слева от неё — изящная винтовая лестница без каких-либо перил со ступенями той же отделки, что и пол. Чонвон поднимает голову вверх и видит балкон в форме полумесяца, на который с помощью этой лестницы и можно подняться. — Сюда рано кого-то запускать. — Ян оборачивается на старшего, замершего в метре от него со сложенными на груди руками. — Ты хотел в таком состоянии отдать мне место под выставку? — Смотря насколько срочно тебе нужно, завтра рабочие займутся потолком и освещением на первом этаже, потом, как закончат, возьмутся за стены. Лифт рабочий. Тебе же двух этажей хватит? — Чонсон двигается вперёд, в сторону лестницы, и Ян непроизвольно следует за ним. — На втором этаже будут номера? — Да, там зона отдыха, и пара люксов, но зона отдыха большая. Остальные этажи трогать бессмысленно, там просто коридоры с номерами. — Тогда да, два этажа, — Чонвон несмело ступает на ступеньки, молясь всем богам, чтобы не навернуться. Без какой-либо опоры подниматься страшновато. Джей оглядывается за спину, протягивает ему руку, предлагая свою помощь, но получает предсказуемый холодный взгляд в ответ. Старший уже никак не реагирует: не пожимает плечами, не настаивает, поворачивается обратно и неспешно поднимается вверх. — Стены так и останутся белыми? — Нет, я пока не уверен по расположению, но мы их покрасим в красный и коричневый. — Чонсон нетерпеливо разминает плечи, когда они оказываются на втором этаже. Зона отдыха, представляющая из себя по сути огромный балкон, ограничена стеклянными перегородками, с неё открывается вид на лобби внизу и панорамные окна спереди. — Если тебе хватит этого пространства под картины, то замечательно. Места не то чтобы много, примерно столько же, сколько и снизу, только если на первом этаже всё закрытое пространство подразумевает технические и служебные помещения, а также ресторан, то тут небольшой коридор ведёт к двум потенциально самым дорогим номерам. Хотел бы Чонвон посмотреть на всё это с уже готовым ремонтом. Не то, чтобы этот вариант значительно лучше остальных, даже проигрывает по базовым показателям: те комплексы уже обустроены нужным освещением, не будет мороки с ожиданием завершения ремонта, решением проблем по подвеске картин, их защите. В конце концов, те места не подразумевают взаимодействие с бывшим одноклассником и перманентное чувство долга. Но что-то заставляет остаться и продолжать всматриваться в стены, черный многообещающий пол и вид на ночной город из окна. На часах порядка одиннадцати часов, редкие машины видны на прилежащей дороге. — Зачем такая роскошь Кимпхо? — спрашивает Чонвон и понимает, что впервые сошёл с непосредственной цели их встречи в разговоре. Будто позволяет старшему чуть большее, чем стоило бы. Он чувствует легкий шлейф дорогого парфюма Чонсона, слабое жужжание освещения. Атмосфера располагает к ленивым разговорам ни о чём. — Город продолжает развиваться. Я думал, ты заметишь это после приезда, — Джей подходит чуть ближе и облокачивается на перила в полуметре от Чонвона, пытается своим взглядом найти то, что задумчиво изучает младший. Мужчина устал после долгого рабочего дня, скандала, который устроил ему какой-то чиновник из-за соуса с отварным тимьяном, который при контакте с алкоголем вызывает рвоту. Официантка расплакалась, заверяя, что трижды предупредила гостя о несовместимости его планов на дорогое испанское вино и сёмгу с фирменным соусом, но тот настаивал. Джею пришлось утешать её пятнадцать минут и заверять, что не уволит из-за такой ерунды. Её вины в чужом безответственном отношении к своему организму точно нет. Чонсон устал от угроз «закрыть эту богадельню» со стороны каждого встречного-поперечного с кошельком чуть больше его собственного, устал от того, что ему в двадцать шесть всё ещё приходится просить отца пресмыкаться перед какими-то толстосумами, решающими, что будет работать в этом городе, а что — нет. Волна коррупции накрывает всё человечество, было бы странно надеяться, что их маленький городок, не интересный никому кроме собственных жителей, не зацепило. Мужчина не считает себя эталоном праведности: в церковь не ходит и иногда просит сомнительных на первое впечатление личностей покинуть его ресторан, чтобы избежать неприятностей. Сынкван, старый знакомый его отца, как-то за ужином пошутил про то, что «паренёк много на себя берёт». Ну что же, если он чем-то излишествует, то только ответственностью. Толком не застал даже студенческую свободу, когда с одногруппниками после успешной сдачи сессии заваливаетесь в близлежащее караоке, — всегда знал, что дома ждёт мама со слабым сердцем, и ей такие выкрутасы не понравятся. В отличие от Чонвона выбора у него после школы особо не было — либо учишься на гостиничный бизнес, чтобы продолжить дело отца, либо учишься на что-то «приличное», а потом всё так же продолжаешь дело своего отца. Известность их семьи и достаток сыграли далеко не в плюс. Чонсон — единственный наследник, которому придется взять под ответственность чужое дело жизни, забивая на свою. Он не жалуется. — Не заметил, — холодно выдаёт Чонвон и дергается от горячего дыхания в затылок. Джей подкрался со спины, практически прижимаясь своей грудью и ставя руки по сторонам от младшего, помещая его в своё заточение. — Отойди, Чонсон. — Я всё думал, почему ты шугаешься меня, как ошпаренный, и никак не смог найти этому объяснения. — Руки Чонвона ударяют по его собственным, но он стискивает хватку на поручнях до выступающих вен. Носом практически зарывается в чужой затылок, вызывая дрожь в теле, ненамного уступающем по размерам. Понимает подсознательно, что его поведение недопустимо, но сил на сдержанность и осмысленность не хватает. — Объяснишься? — Я сказал, о-той-ди, — Ян рычит через стиснутые зубы и прижимается ближе к стеклянной перегородке корпусом, чтобы избежать лишних касаний. Чувствует, как жар подступает к щекам, как горят уши. — Тебе нравится видеть, как я за тобой бегаю, так ведь? Нравится, что я унижаюсь, а после отказов продолжаю настаива- — По-моему это ты — мазохист с помешательством, — он прокручивается в небольшом, предоставленном ему пространстве, которое выглядит смехотворно при общем метраже помещения. Поворачивается так, что чуть не сталкивается носом со старшим, и моментально опускает голову вниз, принимаясь руками с усилием толкать чужую грудь. Пуговицы от пальто Чонсона неприятно вдавливаются в тыльную сторону ладони. — Я сказал, что мне от тебя ничего не нужно, — поднимает лицо, натыкаясь на чужой сконцентрированный взгляд, который читать так и не научился. — «Нет» — значит нет. Мы не дети больше, и тем более не друзья. — Я пытаюсь наладить с тобой общение, — начинает мужчина, но его прерывают на полуслове. — Странно ты как-то это делаешь, не находишь? — Ян вскидывает руки, указывая на хватку за своей спиной, которая не позволяет сдвинуться. — В выпускном классе ты просто обиделся на меня ни за что. Перестал разговаривать, не здоровался, дерзил, когда я что-то говорил. Я тебе ничего не сделал, Чонвон. Я долго думал о том, где мог бы тебя обидеть, и ни к чему не пришёл. — Клянусь, если ты не отойдешь от меня сейчас, я- — Ты что? — уверенный взгляд карих глаз, на дне которого плещется интерес и адреналин. Два темных круга, стиснутая челюсть, Джей выглядел, словно он готов был драться, готов был ответить на удар, получив один от младшего. Переходить границы он всегда был мастак. — Отъебись от меня, — выкрикивает Чонвон, всаживая правую ладонь в скулу товарища и пользуясь секундным замешательством, чтобы за грудки оттолкнуть чужое тело от себя. Как только он делает шаг в сторону, запястье перехватывают. Джей с силой тянет взбудораженного Яна обратно, за плечи припечатывая на то же место. Чонвон сильный. Его эмоциональное состояние сейчас напоминает Пизанскую башню. Стакан переполнен, вода внутри угрожает разлиться, затрагивая всё близлежащее пространство. Хочется всадить три удара старшему в грудь, влепить ещё одну, посильнее, пощечину, но глаза предательски саднят. И вот ему снова шестнадцать, они снова поссорились из-за полной чепухи, Чонсон непонимающе чешет голову под своей розовой бейсболкой, а Чонвон хочет закричать от того, насколько сильно сердце сжимается в тиски. Он начал встречаться с Суён из параллельного, поговорив с ней всего дважды. Чёртов говнюк. Он позволял себе совершать фатальные ошибки в виде сталкерства аккаунтов старшего в социальных сетях, но Джей продолжал следовать своим устоям, публикуя от силы одну фотографию в полгода. О его жизни нельзя было узнать через горящий огонёк «онлайн» возле имени, о нём не с кем было поговорить до первого сильного опьянения, когда вывалил всю свою историю несчастной первой влюбленности Сону как на духу. Этот вечер в их дружбе стал поворотным, Ким заботливо гладил по плечам, а увидев чужие слёзы, истерично начал рыдать сам, так что успокаивать по итогу пришлось его. Но Сону хороший, и Чонвон резонно считает, что не заслуживает дружбы с ним. — Чонвон. — Джей пальцами стиснул чужой подбородок, заглядывая в глаза. Нет. Нет. Ни за какие фантики. Ни при каких обстоятельствах. Мечтал об этом раньше, грезил, тонул в мокрых ночных фантазиях, которые предсказуемо кончались стояком на утро. Тысячи сценариев, десятки попыток, и сейчас старший смотрит на него так, словно сделает ебаные триста шагов назад в чужой жизни и реабилитации. Чонвон тяжело дышит через нос, словно его убьют с минуты на минуту, где-то в голове тикает бомба, ведущая обратный отсчет. Выдержки на отталкивания осталось примерно нисколько. Его руки обмякают, он дрожит всем телом и близок к панической атаке. Чонсон хоть понимает, что он делает, когда целует его?